Дом мух

«Желал бы ты никогда её не знать.» — Nelly Furtado, “Maneater” *** Дверь в комнату Воерман закрылась за Моникой с тихим щелчком. Внутри было тепло — даже слишком. Воздух стоял влажный, спёртый, сладковатый. Свет от лампы на тумбочке растекался жёлтыми кругами по полу, размывая границы между вещами и тенями. Это не было спальней. Скорее — театральной сценой после несостоявшегося спектакля: кровать в форме сердца, разметавшая на себе шёлковые подушки всех оттенков вишнёвого, трюмо, усыпанное пузырьками лака, острые каблуки, ворохи одежды. Кривое зеркало у стены отражало сразу две фигуры, даже если ты был в комнате один. В воздухе стоял густой аромат ванили и миндаля. Где-то на краю картины — плюшевый заяц с выдавленным глазом. В ногах кровати — наспех стянутые чулки. А под стулом покоилась чья-то старая детская заколка. Жанетт появилась не сразу. Сначала — звук каблуков, потом — шелест юбки, и уже после — она сама, вывалившаяся из полумрака между ширмой и стеной. Она шла по комнате легко, по-хозяйски, касаясь каждого предмета взглядом. — Ах, вот и ты! — голос переливался, манил и раздражал одновременно. Жанетт Воерман: слишком молодое лицо, слишком прозрачные ресницы, два тугих хвостика — издёвка над самой идеей невинности. Белая блузка, полурасстёгнутая, коротенькая юбка. А в каждом движении — нарочитая, звериная сексуальность, до которой не дотянуться пальцами, только когтями. Она прошла мимо Моники, скользнув плечом по её рукаву — мимоходом, уже забыв о прикосновении раньше, чем оно закончилось. — Ты такая милая, когда стоишь в углу, — мурлыкнула она, обводя Монику взглядом с ног до головы. — Правда, здесь редко кто задерживается надолго. Все обычно сбегают... ну, или остаются тут навсегда. Она звонко засмеялась. Смех оборвался резко, и тишина после него была хуже самого звука. В комнате стало тесно — слишком много запахов, слишком много света, слишком много Жанетт. Моника стояла неподвижно, впитывая всё, что происходило. Пальцы в кармане нащупали цепочку кулона и сомкнулись вокруг неё. Жанетт остановилась у зеркала, поправила хвостики. Бросила на Монику быстрый оценивающий взгляд через плечо. — Ты принесла что-то интересное? — последние слова она вытянула тонко, нараспев. Пальцы скользнули по комоду, задержались на флаконе с духами. Брызнула в воздух — один раз, небрежно — и обернулась: — Я так люблю сюрпризы. Правда-правда! Жанетт отошла от зеркала и двинулась к Монике — медленно, плавно, не переставая улыбаться. Но глаза были другими: жадными, лихорадочными, бегающими по лицу собеседницы. — Терезы сейчас нет, — прошептала она заговорщицким тоном, наклонившись ближе. — А я тут совсем одна… совсем-совсем одна… — пальцы кокетливо заскользили по вороту собственной блузки. — …И мне так скучно… Моника разглядывала её молча. ~ что там, за стеклом? прячется, прячется! ~ — Ты принесла медальон, верно? — Жанетт уже не скрывала интереса, облизнула нижнюю губу. — Такой красивый, сверкающий… Наверное, тяжело с ним расставаться? Моника чуть качнула головой. — Он для Тёмной Госпожи. Ты не можешь взять её ключ без её замочной скважины. Жанетт надула губы. Лицо сменилось мгновенно — с игривости на детскую обиду, полную и беспримесную: — Ах, ты даже не спросила, почему я хочу этот кулончик… А вдруг мне он тоже нужен? Я бы так заботилась о нём… — голос задрожал, веки затрепетали. — Мне так редко кто-то что-то дарит… ~ слёзы пахнут мылом. ~ — Не играй со мной в слёзы, Белая Принцесса, — Моника смотрела ей прямо в глаза. — Я вижу, когда ложь надевает чужое лицо. Несколько секунд Жанетт не двигалась. Потом улыбнулась — шире, откровеннее — и демонстративно смахнула несуществующую слезу. — Ну ладно-ладно, поймала! — она рассмеялась, запрокинув голову. А потом качнулась вперёд, быстро, резко, губами к самому уху: — Но знаешь… сестрица может и передумать. Отстранилась. Глаза блестели. — Может, тебе нужен кто-то ещё, чтобы поговорить с милым Берти? Кто-то, кто не так любит правила и обещания, которые легко нарушить? — Она помолчала, склонив голову набок. — Кто-то вроде меня. ~ уловка с двумя языками. ~ Моника не ответила сразу. Пальцы в кармане перебирали звенья цепочки. Жанетт не врала — Тереза действительно могла передумать. Могла потребовать больше. Могла просто забыть о своём обещании, потому что для неё Моника была мелкой фигурой на чужой доске. А задание ЛаКруа не терпело провалов — Принц не из тех, кто прощает пустые руки. Иметь вторую дверь — не доверие. Страховка. — А взамен? — спросила она. Жанетт расцвела. — Всего лишь маленькую услугу. Пустяк, капельку внимания… Я ведь не кусаюсь... пока не попросят. ~ зубы прячутся в сахаре. ~ — Что за танец ты просишь в обмен на ключ, который уже лежит у меня в кармане? Улыбка Жанетт истончилась, и под ней проступило что-то деловое, цепкое. Она потянулась к столу, выдвинула ящик и достала нож — небольшой, с резной рукоятью. Мягко протянула его Монике, держа двумя пальцами за лезвие. — Галерея «Нуар». Нужно немножечко… порезать их красивые картины. Моника взяла нож. Рукоять легла в ладонь холодной тяжестью. — Зачем тебе ранить чужие краски? — Это шутка для скучных стариков в дорогих костюмах, — Жанетт махнула рукой. — Картины принадлежат заносчивым сородичам, которые решили, что могут поиграть в искусство за чужие деньги. — Глаза блеснули, и в них впервые мелькнуло что-то настоящее, злое. — Ты ведь не откажешь мне в маленькой шалости? Моника повертела нож в пальцах. Посмотрела на лезвие, потом на Жанетт. — Хорошо, Белая Дочь. Я напою твой нож. — Чудесно! — Жанетт хлопнула в ладоши, качнулась на каблуках. — Ах, и раз уж ты всё равно там будешь… — голос стал мягче, вкрадчивее, — …там собрали деньги. Целую зелёную гору — на благотворительность. Бедные дети, больные старики, всё очень трогательно. Моника чуть отклонила голову. — Эти деньги собраны не для моих рук. Благотворительность — это чей-то обет, Белая Дочь. Я не краду чужие молитвы. Жанетт фыркнула — коротко, зло, без всякой игривости: — Ты правда в это веришь? — Она наклонилась ещё ближе, и голос стал сухим, деловым. — Эти деньги упадут в карман очередного Сородича, который повесит на них красивый бантик. Ни один цент не дойдёт ни до одного приюта. Ты просто решаешь, в чей карман они попадут — в его или в твой. ~ у этого ножа два лезвия: одно для красок, другое — для тебя. ~ Моника посмотрела на нож в своей руке, потом — на Жанетт. Помолчала. — Хорошо, Белая Дочь. Я напою твой нож. Но мелкие раны иногда кричат громче больших — помни об этом. Жанетт хлопнула в ладоши, закатив глаза в притворном восторге: — Какая поэзия! Ты умеешь разжечь любопытство, милая. Только… — губы сложились в задумчивую ухмылку, взгляд скользнул куда-то в сторону. — …ах, что же там было насчёт этих картин?.. Было ведь что-то ещё… — Она пожала плечами, улыбнулась шире. — Не могу вспомнить. Ну ладно, развлекайся! И повернулась к зеркалу, мгновенно потеряв к Монике всякий интерес. ~ её забывчивость — твоя могила. ~ Моника убрала нож в карман. Постояла секунду, глядя Жанетт в затылок. Голоса молчали, но молчание было тяжёлым — тем, которое бывает, когда они уже всё сказали. Она молча пошла к двери. — Не скучай там без меня, котёночек … — донеслось вслед, лёгкое и безразличное. Дверь закрылась. В коридоре пахло пылью и старым ковром. После комнаты Жанетт это был чистый воздух. *** Ночь пахла гарью и уличной кислятиной. Моника шагнула из клуба в переулок, и дверь за спиной коротко хлопнула чужим голосом. Шла, не выбирая дороги. Ноги знали маршрут лучше головы. Мимо заколоченных витрин, в которых отражался не тот город, мимо мигающих вывесок, мимо подъездов с провалившимися ступенями. Фонари горели через один, и тротуар под ними то появлялся, то исчезал — город дышал пунктиром. Возле мусорного бака — там, где пару дней назад спал человек в грязной куртке, с коленями, подтянутыми к груди, — теперь осталась только чёрная подпалина на асфальте. Моника скользнула мимо, не оборачиваясь. ~ города едят своих детей, оставляя только кожуру. ~ Подъезд встретил привычным вонючим теплом. За стеной ругались соседи. — ...Да ты что, совсем сдурела, Мэриан? Я из-за тебя... — Заткнись, Майк! Просто заткнись! Моника поднималась по лестнице, считая ступени и царапины на перилах вместо мыслей. Облупленные стены, запах мочи и хлорки, тараканий шорох под плинтусами. Всё знакомое. Всё на своих местах — но чуть-чуть не на тех. Ключ в замке повернулся с привычным упрямством. Комната дохнула ей в лицо — кислая ткань, застоявшийся воздух, что-то металлическое на дне. Она шагнула внутрь, стащила куртку и бросила на пол. Из кармана выпал нож — лязгнул о паркет, перекатился, оставив тонкую царапину. Паркет запомнит. Моника опустилась на корточки, подняла нож. Повертела в руке. Лезвие ловило тусклый свет лампы и ничего больше — ни её лица, ни отражения комнаты. Пустой металл. Она подошла к телевизору, ткнула остриём ножа в кнопку питания. Экран вспыхнул, облил стены синим. Новостная передача, уже начатая: — ...Рыбаки обнаружили у побережья Санта-Моники дрейфующее грузовое судно «Элизабет Дейн». Подробности... Моника не смотрела. Убрала нож на тумбочку, подошла к окну, дёрнула шторы — плотно, без единой щели. За тканью остался город, фонари, небо, которое через несколько часов начнёт светлеть. Всё это теперь было не для неё. Густая тьма. Она села на кровать, откинулась назад, раскинув руки. Пульс. Уличный шум за стеной. Голос телевизора, бубнящий что-то про береговую охрану. Потолок над ней жил своей жизнью — трещины ползли в темноте, меняли направление, когда она моргала. Она закрыла глаза. ~ дом — это не место. это угол, где тебя не найдут. ~ Завтра нужно будет идти в галерею. Но это уже завтра.