Дом мух

«Боже мой, стряхните пелену с глаз, говорю вам: это саботаж!» — Beastie Boys, “Sabotage” *** Ночь снова была липкой и промозглой. Влага висела в воздухе, не падала — держалась на весу, и город под ней потел сквозь асфальт. Дождь то затихал, то принимался барабанить с новой яростью, и лужи вспыхивали бензиновыми разводами под каждым фонарём. Моника шла вдоль улицы, не ускоряя шаг, — длинная тень среди других теней, растворяющаяся в отблесках неона и витринных бликах. Галерея «Нуар» проступила из темноты раньше, чем Моника дошла до неё. Массивное каменное здание с арочным входом и высокими окнами, за которыми горел тёплый свет — сытый, ленивый, неподвижный. Вывеска справа от входа покачивалась на кованом кронштейне; позолота на буквах облупилась, и название читалось через раз. По бокам от ступеней стояли скамейки, мокрые от дождя, — на одной лежал скомканный рекламный буклет, размокший до состояния каши. Снаружи здание выглядело солидно и безобидно. Крепкая кладка, фонари у входа, чистые ступени. Но Моника задержала взгляд — и заметила: трещину, ползущую по камню над аркой, следы грязных пальцев на дверной ручке, лёгкий перекос наличника на одном из окон. Здание устало. Оно стояло и ждало, пока кто-нибудь об этом догадается. ~ картины смотрят друг на друга и ждут, когда кто-нибудь моргнёт первым ~ ~ дом из костей, и вход только для тех, у кого есть лишний зуб ~ Моника остановилась у ступеней. Внутренний холод проступил под кожей — тихий, привычный, ничей. На секунду ей показалось, что за мутными стёклами кто-то мелькнул. Или просто отразился в чужом взгляде и исчез, стоило посмотреть в ответ. Она поправила ворот куртки, смахнула с плеча каплю дождя и шагнула к двери. На ступенях у входа, втиснутый в пластиковый стул, сидел мужчина. Стул под ним проседал и поскрипывал при каждом движении, и казалось, что оба — стул и человек — удивлены тем, что до сих пор держатся. Форменная рубашка обтягивала его грузное тело так плотно, что пуговицы на груди стояли боком, готовые сдаться при первом глубоком вздохе. На рубашке поблёскивала звезда охранника — начищенная, блестящая, единственная вещь на нём, которая выглядела так, будто о ней заботятся. Он заметил Монику сразу. Лицо вспыхнуло — мгновенно, без перехода, — и он вскочил со стула так резко, что тот отъехал назад и ударился о стену. Мужчина принялся одёргивать рубашку, которая послушно вылезала из-за пояса обратно, стоило ему отпустить подол. — О-о, вечер добрый, мисс! — голос у него был громкий и мягкий одновременно. — Славная ночка для… э… прогулок, да? ~ у него в животе целый мир, а в сердце — одна большая конфета ~ Моника замедлила шаг. Улыбнулась — не широко, уголком губ. Она смотрела на него, и за секунду увидела всё: расстёгнутую верхнюю пуговицу, пятно от соуса на манжете, взгляд, который метнулся к её лицу и застрял на нём, и то, как он втянул живот — машинально, безнадёжно. Этот человек был голоден. Не по еде — по вниманию. По тому, чтобы кто-нибудь остановился и посмотрел на него не мельком. — Ночка пахнет сахаром и мокрым железом, — сказала Моника, чуть склонив голову. — А ты сидишь здесь, и никто не кладёт тебе монетку в ладонь. Разве не жаль? Охранник моргнул. Рот приоткрылся, закрылся, снова приоткрылся. Он не понял, что именно она сказала, но понял интонацию — тёплую, обращённую к нему, — и этого было достаточно. — Э-э-э… Ну да, работа такая, знаете ли, — пробормотал он, краснея от шеи вверх. Пальцы нервно потёрли друг друга. — Охраняю всякое важное тут… искусство и прочее. Моника шагнула ближе. Запрокинула голову, разглядывая его с напускной серьёзностью — так рассматривают памятник, не зная, кому он поставлен. — Герой в засаде. Кто ещё защитит сокровищницу от ночных зубов, если не ты? Охранник смущённо потёр шею и расплылся в улыбке — широкой, беззащитной, которую он явно не умел контролировать. — Ой, ну что вы, мисс, ну какой же я герой… Хотя, признаться, однажды я охранял съёмки фильма про вампиров, правда, они оказались ненастоящими… Но было жутковато! — А я могу быть и настоящей, — Моника наклонилась чуть ближе и понизила голос. — У меня под языком спят маленькие ножи. Но добрых людей они не кусают. Охранник попытался рассмеяться, но получился только нервный выдох. Он не знал, куда девать руки — они то скрещивались на груди, то падали вдоль тела, то хватались за ремень. Ни одна поза не держалась дольше секунды. — Да-да, я очень серьёзно подхожу к службе! — выпалил он, цепляясь за знакомую тему. — Вот, даже ключи доверили! Он гордо похлопал по поясу, и на ремне звякнула связка — тяжёлая, на толстом кольце, с десятком ключей разного размера. Звук разнёсся по пустой улице, и мужчина тут же приосанился, расправил плечи. Рубашка опасно натянулась на груди. Моника услышала этот звон — и внутри что-то тихо щёлкнуло. Связка висела на поясе справа, на простом карабине. Не в кармане. Не на цепочке. На карабине, который открывается одним движением пальца. ~ скелеты отмычек и сказки про фальшивый замок ~ ~ на кольце — рыбий глаз, в каждом прореха для тайны ~ Она не изменилась в лице. Только шагнула ещё на полшага ближе — на расстояние, с которого он мог чувствовать запах её волос. Охранник замер. Кадык дёрнулся вверх-вниз. — А у этой шкатулки есть ещё одна дверца, верно? — голос Моники стал тише, мягче. — Я вижу по замочным скважинам. Каждая хранит свой секрет, и ты знаешь их все. Охранник нервно сглотнул. Наклонился к ней, понизив голос до сиплого полушёпота: — Да, есть… запасной вход, сзади. Для сотрудников. Но он тоже под моим контролем! — поспешно добавил он, расправляя плечи, отчего рубашка снова затрещала по швам. — Конечно, — кивнула Моника. — Тебе доверили все замки. Это видно. Она улыбнулась ему — открыто, прямо в глаза — и он заулыбался в ответ, рефлекторно, всем лицом, забыв обо всём остальном. В эту секунду он не чувствовал ни дождя, ни холода, ни жёсткого ремня, впивающегося в бок. Он чувствовал только, что красивая женщина смотрит на него и улыбается — ему, ему одному, — и этого было так много, что он не знал, куда это деть. — А вы не хотите, может… — он замялся, лихорадочно подбирая слова, — …я не знаю… кофе? Или пончиков? Я тут неподалёку брал, отменные такие, с глазурью! Могу угостить, мисс… — Пончики — это молитвы, которые кто-то забыл дочитать, — Моника произнесла это серьёзно, с лёгким кивком. — Подожди меня здесь. Мне нужно обойти вокруг и кое-что проверить, а потом я вернусь. — Правда? — он просиял. — Ну я… я подожду, конечно! Хоть всю ночь! Моника качнулась к нему, положила ладонь ему на предплечье — лёгким, почти невесомым жестом. Мужчина смотрел на эту ладонь, на тонкие пальцы на своём рукаве — и перестал дышать. Он не видел, как её вторая рука скользнула вниз, к его правому боку, нащупала карабин и отжала крючок. Связка соскользнула с ремня беззвучно — Моника успела перехватить её прежде, чем ключи звякнули, и спрятала в кулаке, а потом в карман куртки. Одно движение, два удара его сердца. Она убрала руку с его предплечья и отступила на шаг. Послала ему последнюю улыбку: — Не скучай, страж. Ночь ещё не допела свою песню. Он помахал ей вслед — счастливый, раскрасневшийся, совершенно не подозревающий, что карабин на его поясе висит пустым. В его голове уже рождался план: он купит ей кофе. Нет — два кофе. И пончики, обязательно с глазурью. Он расскажет ей про тот случай на съёмках, когда статист в костюме Дракулы упал со сцены прямо ему на руки. Она засмеётся. Обязательно засмеётся. А Моника уже обогнула угол здания, сжимая в кармане тёплые от чужого тела ключи. Улыбка ещё держалась на губах — лёгкая, насмешливая, с горьким привкусом. ~ ночь жуёт сладость, а замки зевают дырявыми ртами ~ Запасной вход нашёлся в тупичке за углом — низкая металлическая дверь, освещённая одинокой лампой над косяком. Третий ключ на связке подошёл. Замок провернулся с сухим щелчком, и дверь отворилась внутрь, впуская сырой ночной воздух в тёмный коридор. Моника шагнула через порог. Дверь за спиной закрылась тихо, отрезав дождь, улицу и охранника, который всё ещё ждал на ступенях. Тишина внутри была другой — не уличная, рваная, а цельная, плотная, заполнявшая коридор от пола до потолка. Гудели лампы. Больше ничего. Мягкий ковёр гасил шаги, и Моника шла по нему, не слыша себя, — только собственное дыхание и этот ровный электрический гул, от которого зудело за ушами. Стены были выкрашены в глубокий сливовый цвет. Матовая краска поглощала свет, и коридор тонул в полумраке — лампы горели точечно, выхватывая из темноты рамы картин, углы, дверные проёмы. Пахло маслом, лаком и чем-то ещё — кисловатым, бумажным, не успевшим выветриться. Зал открылся в конце коридора. Четыре полотна висели на стенах, подсвеченные направленными лампами, и в первую секунду Моника увидела только цвет — яростный красно-жёлтый, холодный синий, тёплый закатный, ядовитый зелёный. Четыре пятна, четыре температуры. Потом глаза привыкли, и она увидела. Каин. На всех четырёх — Каин. Каин, убивающий. Каин, проклятый. Каин, нашедший кого-то в темноте. Каин, бросающий найденное. Она не читала табличек. Она и без них знала — не головой, не памятью, а чем-то глубже, что шевельнулось в груди и потянуло вниз, к животу, к костям. Кровь узнала раньше, чем разум. Мёртвая кровь, чужая, разбавленная десятком чужих жизней, — и она отозвалась на эти картины тупой, ноющей тяжестью, от которой захотелось сесть на пол и не двигаться. ~ Отец танцует в темноте, а дети считают его шаги ~ Моника стояла посреди зала, поворачиваясь от одной стены к другой. Это была история. Не чья-то — её. Начало цепочки, первое звено, от которого тянулась ржавая проволока через столетия, через чужие руки и чужие рты, через кровь, переданную от одного мертвеца другому, — и на самом конце этой проволоки болталась она, Моника, которая неделю назад не знала, что вампиры существуют. Никто ей этого не рассказывал. Сир не успел. Или не захотел — она до сих пор не могла отличить одно от другого. А здесь, в пустой галерее, на четырёх кусках холста, висело то, что он должен был ей объяснить. Первое убийство. Первое проклятие. Первая встреча во тьме. Первое предательство. Она задержалась перед последней картиной — дольше, чем перед остальными. Зелёный цвет был нехорошим, болезненным, и женщина на полотне лежала в нём брошенная, ненужная, а тёмная фигура уходила прочь. Моника смотрела на эту фигуру и чувствовала во рту привкус железа — тот самый, который появлялся, когда она думала о своём Сире. ~ он ушёл, и тропинка за ним заросла зубами ~ Она не знала, сколько простояла. Время в этом зале было неправильным — густым и неподвижным. Лампы гудели. Картины молчали. Кровь в ней молчала тоже, но это было молчание, в котором что-то копилось. Потом она вытащила нож. Рукоять легла в ладонь — холодная, чужая. Нож Жанетт. Нож, за который она расплатится чужой историей. ~ нож целует краски. пусть они заплачут вместо тебя ~ Моника подошла к первому полотну. Подняла руку. Остриё замерло в сантиметре от холста — и рука не двигалась. Внутри что-то упёрлось, тихо и твёрдо, без слов и без причины. Просто — нельзя. Просто — это твоё, и ты собираешься это уничтожить. Но за этим «нельзя» стояло другое: Жанетт, её ухмылка, её страховка. ЛаКруа, его поручение, его нетерпение. Цепочка, в которой каждое звено держало следующее, и на самом конце — она, Моника, которая не могла позволить себе вернуться с пустыми руками. Лезвие вошло в холст. Ткань разошлась с тихим треском — сухим, коротким. Моника провела ножом ещё раз, и ещё. Краски расступались под остриём, обнажая белую изнанку, и с каждым движением внутри что-то рвалось тоже — не больно, но ощутимо, необратимо. Она перешла ко второй картине. К третьей. К четвёртой. С каждым полотном резать становилось легче — и от этого делалось хуже. Рука привыкала быстрее, чем ей хотелось. Когда последний холст повис лохмотьями, Моника остановилась. В зале стало пусто — не просто тихо, а пусто, вычищено, и эта пустота давила на виски. ~ тени не прощают ран ~ Она стояла, глядя на то, что сделала. Рамы остались — тяжёлые, резные, бессмысленные. Обрывки холста свисали из них, и направленные лампы продолжали гореть, освещая ничто. Что-то было не так. Слишком просто. Слишком легко. Она перешла черту — не увидела, не почувствовала, — но черта была позади, и вернуться за неё уже не получится. Тишина сгустилась. Моника едва успела сделать шаг от последнего изрезанного полотна, когда воздух изменился. Сначала — запах. Железо, густое, плотное, забившее ноздри. Потом — влага под подошвами, липкая, тёплая. Моника опустила взгляд: на паркете расползалось тёмное пятно, и пятно двигалось — не растекалось, а именно двигалось, стягиваясь к центру зала. Свет над головой моргнул. Лампы загудели тоньше, злее, и воздух сгустился — разом, всей массой, — до горячей, железистой мути. ~ смотри, смотри, кто выходит из рамки ~ В центре зала собирался сгусток. Алый, мутный, пузырящийся — кровь, которая не принадлежала никому, сама по себе поднималась с пола, закручивалась, уплотнялась. Она булькала, хрипела, и от этого звука у Моники свело челюсть. Из сгустка медленно проступала фигура. Человеческая — но неправильная: слишком вытянутая, с суставами, вывернутыми под чужими углами. Кожи не было — только вязкая, мокрая поверхность, блестящая в свете ламп. Лицо отсутствовало. Вместо глаз — впадины, вместо рта — широкая щель, в которой проступало что-то чёрное и густое. На ладонях выросли когти — длинные, изломанные, неровные. Страж сгустился окончательно и замер. Стоял неподвижно, безмолвно, и влажная поверхность его тела подрагивала мелкой рябью. Моника не двинулась. Ноги отказали — не от страха, а от чего-то старше страха, древнее его. Тело просто перестало слушаться, и она стояла, глядя на это существо, и не могла заставить себя сделать шаг — ни вперёд, ни назад. ~ кровь возвращается за кровью ~ ~ не дыши — он слышит стук костей! ~ ~ а может, угости его печеньем? у тебя же нет печенья? ой ~ Страж прыгнул. Моника не успела среагировать. Движение было слишком быстрым — не человеческим, не звериным, а чем-то третьим, для чего у неё не было опыта. Когти полоснули по плечу — ткань куртки разошлась, кожа под ней вспыхнула болью. Моника отлетела в сторону, ударилась спиной о стену, сползла на пол. Кровь хлынула из раны — горячая, густая, — залила рукав. Боль была яркой. Такой яркой, что на секунду она вообще ничего не видела — только белое, а потом красное, а потом — потолок зала, далёкий и равнодушный. ~ ай-ай-ай, плечико, бедное плечико ~ ~ ВСТАВАЙ ВСТАВАЙ ВСТАВАЙ ~ ~ он идёт обратно — ~ Она откатилась вбок за мгновение до того, как когти вонзились в стену — там, где только что была её голова. Штукатурка брызнула, оставив глубокие борозды. Страж развернулся — медленнее, чем прыгал. Тяжело. Тело его покачнулось, будто ему стоило усилий удерживать собственную форму. Моника вскочила. Плечо горело. Кровь текла по руке, капала с пальцев — и Страж повернул голову на этот звук. На звук её крови, падающей на паркет. ~ он слышит. он пьёт ушами ~ ~ нож. нож у тебя в кармане ~ ~ а что если нож ему понравится? ножи всем нравятся ~ Пальцы нырнули в карман, нащупали рукоять. Нож Жанетт — маленький, с резной ручкой, нелепый против этого. Но других вариантов не было. Страж качнулся вперёд. Моника отступила — шаг, другой — и споткнулась о раму, лежавшую на полу. Нога подвернулась, она пошатнулась — и Страж метнулся к ней, раскинув когти. Тело среагировало раньше головы. Моника нырнула вниз и вбок — не сознательно, не по решению, а по чему-то, что толкнуло её изнутри, дёрнуло за позвоночник в нужную сторону в нужную секунду. Когти прошли над ней, задев волосы, и врезались в стену. Страж увяз — на секунду, не больше — и Моника полоснула ножом по его предплечью. Лезвие вошло в мокрую поверхность легко. Слишком легко — и тут же руку обдало горячим, вязким, хлынувшим из раны. Страж не закричал. Дёрнулся, затрясся всем телом — мелко, часто, — и вырвал когти из стены, разворачиваясь к ней. ~ РАБОТАЕТ ~ ~ бей его ещё! бей пока жидкий! ~ ~ нет нет нет отойди ОТОЙДИ СЕЙЧАС — ~ ~ интересно, он обиделся? по нему непонятно ~ Моника отпрянула. Страж стоял, покачиваясь. Из раны на предплечье сочилась кровь — но не падала на пол, а втягивалась обратно в тело, затягивая порез. Через три секунды от раны не осталось ничего. Внутри что-то оборвалось. Он восстанавливается. Нож его режет — но он восстанавливается. ~ ТАНЦУЙ! нет, серьёзно. не стой. ДВИГАЙСЯ ~ Страж бросился снова. На этот раз Моника была готова — не разумом, а тем, что сидело под разумом, что чуяло движение до того, как оно начиналось. Она ушла влево, пропустив когти мимо рёбер. Развернулась. Полоснула ножом по спине — наугад, вслепую. Попала. Страж дёрнулся, тело его пошло рябью, форма поплыла — на секунду он стал бесформенным, растёкшимся, и Моника отскочила назад, потому что лужа крови на полу потянулась к её ботинкам. ~ о, он злится! красиво злится! лужицами! ~ ~ СПРАВА ~ Она метнулась влево. Когти рассекли воздух справа — голос не соврал. Они кружили. Страж бросался — Моника уворачивалась. Не каждый раз: один удар пришёлся по бедру — неглубоко, но больно, — и нога стала тяжёлой, непослушной. Второй — по рёбрам, вскользь, содрав кожу сквозь ткань. Каждая рана горела и кровоточила, и Страж каждый раз поворачивался на запах её крови. ~ он считает тебя по каплям ~ ~ бей туда где мокро! где мокрее всего! ~ ~ предложи ему салфетку! нет, две! ~ ~ нет — СЛУШАЙ — туда, где булькает, туда, ГДЕ ЦЕНТР ~ Моника задыхалась. Дыхание — бесполезное, мёртвое, но тело не могло остановиться, цеплялось за привычку. Плечо пульсировало. Бедро деревенело. Нож в руке был скользким от крови — чужой и своей вперемешку. Страж бросился в очередной раз — и Моника не стала уворачиваться. Шагнула навстречу. Тело кричало, голоса вопили — каждый своё, все одновременно, — но внутри, под криком, под болью, под паникой, была одна тихая точка, и эта точка знала: сейчас. Она поднырнула под растопыренные когти, вошла ему в корпус вплотную — мокрое, горячее, тошнотворное — и вогнала нож по рукоять туда, где его тело было плотнее всего. Рука провалилась по запястье в вязкую массу. Внутри было горячо — обжигающе, невыносимо, — и на секунду Монике показалось, что он сейчас затянет её в себя, всосёт, переварит. Она провернула нож и рванула вбок. Внутри что-то лопнуло — не со звуком, а с ощущением, будто порвалась натянутая мембрана. ~ ТЯНИ ~ Страж затрясся. Всё тело пошло судорогой — крупной, неконтролируемой. Рот-щель распахнулся, и из неё вырвался звук — не крик, а хрип, булькающий, захлёбывающийся. Когти скребли по полу, и фигура оседала, теряя форму, растекаясь. Моника выдернула руку. Отступила. Ноги подкосились, и она упала на колени, прижимая к себе руку, покрытую кровью до локтя. Страж стекал. Медленно, хлюпая, втягиваясь в паркет, в щели между досками. Через несколько секунд от него осталось только тёмное пятно на полу — быстро тускнеющее, уходящее, исчезающее. Тишина. Моника стояла на коленях посреди зала. Дышала — часто, рвано, бессмысленно. Нож выскользнул из пальцев и лязгнул о паркет. Плечо горело. Бедро горело. Рёбра горели. Руки тряслись. ~ ...тихо... ~ ~ ...ушёл?.. ~ ~ ушёл, ушёл. ты его доела. молодец. ~ Она посмотрела на свои ладони. Чужая кровь высыхала на коже, стягивая её. Своя — ещё текла, но уже медленнее. Под кожей зудел холод — раны затягивались, тело чинило себя, привычно и равнодушно. Моника подняла нож. Поднялась на ноги — со второй попытки, схватившись за стену. Постояла, пережидая головокружение. Двинулась вперёд. Медленно — тело ещё не простило ей того, что она с ним сделала. Плечо пульсировало, бедро тянуло при каждом шаге, рёбра ныли на вдохе. Раны затягивались, но боль уходила позже, чем повреждения, — тело чинилось быстрее, чем забывало. Зал позади неё был пуст. Рамы на стенах, лохмотья холстов, пятно на полу, которое уже не блестело — подсохло, потемнело, втянулось в щели паркета. Лампы гудели. Ничего не напоминало о том, что здесь несколько минут назад стояло существо из чужой крови. Галерея уже забывала. Она забудет быстрее, чем Моника. В дальнем углу, у стены, стоял ящик для пожертвований. Грубый, деревянный, с прорезью в крышке и табличкой, на которой было написано что-то про помощь нуждающимся. Замок на передней стенке — маленький, символический. ~ две цены у подношения: одна — для глаз, другая — для языка ~ Моника остановилась перед ящиком. Посмотрела на него. Вспомнила голос Жанетт — вкрадчивый, щедрый, небрежный: «Раз уж ты всё равно там будешь…» Подарок. Бонус за послушание. Забери деньги, милая, ты заслужила, — и вот ты уже не просто выполнила услугу, а совершила кражу. И теперь ты должна не только молчание, но и благодарность. И в следующий раз Белая Принцесса попросит чуть больше, а ты уже не сможешь сказать «нет», потому что у тебя в кармане лежат её монеты. Моника знала эту механику. Не головой — тем, что малкавианская кровь оставила в ней вместо интуиции: чутьём на ложь, встроенным в кости. Пальцы не дрогнули. Она даже не потянулась к ящику. Вместо этого — нож. Она посмотрела на лезвие: тусклое, заляпанное кровью, которая уже начала темнеть. Нож Жанетт. Её затея, её инструмент. Картины порезаны — сделка выполнена. Моника вогнала нож в крышку ящика. Лезвие вошло до рукояти, дерево треснуло сухо, и звук разнёсся по пустому залу. — Забери свою жертву, Белая Принцесса, — сказала она негромко. — Я оставляю на алтаре только то, что принадлежит тебе. ~ не ешь с ладони у змеи, если язык раздвоен ~ Нож торчал из крышки — вертикально, плотно, вбитый с той силой, которая у живой Моники не водилась. Пусть стоит. Пусть его найдут — или не найдут. Ей всё равно. Она развернулась и пошла обратно — тем же путём, через коридор, мимо сливовых стен и точечных ламп, к запасной двери, через которую вошла. Тело двигалось на автомате, каждый шаг давался чуть легче предыдущего. Дверь поддалась с щелчком. Сырой ночной воздух ударил в лицо — холодный, солёный, пахнущий дождём и мокрым асфальтом. После галереи — после ламп, крови, гудящей тишины — он казался чужим и резким. Моника вышла в тупичок за углом здания. Лампа над косяком всё так же горела. Дождь ослабел до мороси, и в лужах на асфальте дрожали фонарные огни. Она прислонилась к стене. Постояла, запрокинув голову, подставив лицо мелким каплям. Закрыла глаза. Тело ныло и зудело — раны, затягиваясь, чесались под кожей. Руки пахли чужой кровью, и собственной тоже, и ржавчиной ножа, и деревянной крошкой от ящика. Где-то за углом, у главного входа, охранник всё ещё ждал. Или уже не ждал — заскучал, ушёл за пончиками, обнаружил пропажу ключей, вызвал подмогу. Моника не знала и не хотела знать. Она оттолкнулась от стены и зашагала прочь — через тупичок, в переулок, в ночь. Связка ключей тихо звякнула в кармане на первом шаге, и Моника, не останавливаясь, вытащила её и бросила в ближайшую урну. Металл ударился о металл и затих. Больше ничего. Просто шаги, дождь и город впереди — мокрый, равнодушный, не спрашивающий, откуда она идёт.