Корпоративный бенефит

— Давай на пару минут забудем о комплаенсе, — с азартом начал Оскар. — Скажи, что ты думаешь о самом проекте «Кототерапия»? Объективно. — Хм… — Мишель на несколько секунд задумался. — Ну если честно, схема продумана блестяще. Этот Риккерт Монтан — талантливый парень, я не удивлюсь, если он на нашем факультете учился. Он хотел подстраховаться: проект ведь с «плавающим» бюджетом, а значит, был бы на постоянном контроле. А в том виде, как это реализовано сейчас, придраться не к чему: затраты минимизированы, ответственности считай нет. Если проект не оправдает ожиданий, то невелики потери. — Ты говоришь о рисках, — возразил Шацкий. — А я спрашиваю про котов, понимаешь? — Не совсем, — нахмурился Терехов. — Объясню на примере, — терпеливо отозвался Оскар. — Представь, что ты утром стоишь перед зеркалом в спортивном костюме. И, по сути, проводишь комплаенс: соответствует ли одежда определенным критериям. Удобно ли в майке, подходит ли она по цвету к штанам, не будет ли жарко в куртке. Цель комплаенса — чтобы тебе все нравилось, если есть несоответствие, ты его исправишь. — Хм… Ну, в общем-то, суть верная, — пожал плечами Мишель. — Но я так и не пойму, куда ты клонишь. — А вот теперь представь: ты счел свой спортивный образ идеальным, и пришел в таком виде в офис. И на тебя все смотрят, как на идиота: да, ты выглядишь безупречно, но никто в «МосНейроЭнерго» так не одевается на работу. Ты, вроде бы, не сделал ничего оскорбительного, но все шепчутся, гадливо ухмыляются и тычут в тебя пальцем. Вот так и с «Кототерапией»: любой корпорации важен имидж, поэтому внедряют социальные проекты. А у нас что получается с этим «Котиным гнездом»? — А ведь и правда, — подхватил Терехов. — Ну что такое для бюджета нашей корпорации — взять на полное попечение этот несчастный приют? Мы не просто купаемся в деньгах — мы в них тонем, но… экономим на котиках? Левинскую вон как пробрало: я вспомнил, что год за семь, это так кошачий возраст считают. И она себе этого Филимона аж домой забрала, предала нас на генетическом уровне и отказалась писать жалобу. Вихри, а что, если эти подробности начнут смаковать всякие общественные деятели в сети?.. — Вот именно, — щелкнул пальцами Оскар. — Честно скажу, на полноценный репутационный риск не тянет — Риккерт Монтан формально ровным счетом ничего не нарушил. Но сам подход к социальному проекту: равнодушие, цинизм, лицемерие. Работа на собственные показатели, а не на имидж «МосНейроЭнерго». Действия, заведомо не соответствующие корпоративной этике. Вот вам буквы, господин ВД-СЭО! — Показатели, — выдохнул Мишель. — Если бы «Кототерапия» была настоящим социальным проектом, то… ВД-СЭО будто подхватило волной и несло — безудержно, с пеной и брызгами, как в аквакомплексе. KPI. Три заветных буквы, которые определяют размер премии: показатель эффективности. И по итогам месяца у одного сотрудника — очень приятная сумма на зарплатном счету, а другому назначают дату «разбора полетов». — … И так как участие в любом социальном мероприятии идет в KPI, как успешно завершенный проект, любому новичку это помогло бы выйти на хорошие цифры, — азартно говорил Терехов. — В этом ведь вся суть: ты делаешь доброе дело, и получаешь добро в ответ! А у нас что с этой «Кототерапией» по факту? Ноль в KPI и минус в личном счете. Вот вам цифры, господин ВД-ПКЛК! — Этический комплаенс! — в один голос подытожили они. И обнялись крепко. Шацкий сам не понял, как сгреб Терехова в объятия, и не хотел понимать. Уткнулся ему в шею, упивался смесью ароматов его кожи, древесно-сладкого парфюма и терпкого вина. И понял вдруг: это не привычное «мы молодцы», не триумф рабочего момента, а то, чего оба хотели. И если отпустить Мишеля сейчас, завтра снова будет «мы просто коллеги», обсуждение задач и пытка невысказанными словами во время встречи за чашечкой кофе. Ни слова не сказал. Взял Мишеля за подбородок и жадно, отчаянно впился поцелуем в его мягкие губы. Тот ответил без секунды колебания — горячо, мокро. Не нужно было ничего говорить и объяснять ни себе, ни ему, они просто упивались друг другом как мальчишки, впервые открывшие для себя эту грань удовольствия, целовались и тискались, как в последний раз, как если Луна падает на Землю. На пол полетели дизайнерские пиджаки, стоившие чей-то годовой зарплаты, Шацкий толкнул Терехова на кровать, навалился всем весом и снова целовал — глубоко, с языком, как будто пытался наверстать все то время, которое упустили в дурацкой дистанции. Мишель зарылся пальцами в его волосы, безнадежно испортив никого не волнующую сейчас идеальную прическу ВД-ПКЛК. — М-м… — застонал Терехов, когда любовник принялся расцеловывать его шею. — Оскар… — Хочу тебя чувствовать, — хрипло выдохнул Шацкий, торопливо расстегивая шелковую рубашку Мишеля. Свою рванул так, что посыпались на на покрывало маленькие пуговицы. Смотрел на Терехова, не отрываясь, сердце рвано колотилось: Мишель раскраснелся, дышал полуоткрытым ртом, в подсветке спальни кожа его будто светилась позолотой. Он расстегнул ремень и стащил штаны вместе с бельем, и от зрелища этого член Шацкого больно уперся в ткань своих собственных, от которых еще не успел избавиться. Снова вжал Терехова в бархатное покрывало горячим, обнаженным уже телом — тот выгнулся и обхватил ногами бедра. Оглушительное ощущение вспышкой взорвалось в груди, в глазах поплыло, в паху огнем полыхнуло. Больше никаких преград между ними — ни ткани, ни корпоративных масок, ни сомнений. Только два взрослых, сильных, изголодавшихся тела, которые наконец-то нашли друг друга. — Я вспоминал… — хрипло выдохнул Мишель. — Я все время вспоминал, как мы тогда, на вилле… Шацкий ответил глубоким, жарким поцелуем, в котором было больше желания, чем нежности. Терся тяжелым налитым членом об идеально гладкий пах Терехова. — Шелковый… — прорычал Оскар, целуя его в шею, в ключицу, спускаясь ниже. — Я рассказ написал про то, как мы с тобой… Чтобы снова и снова переживать то, что между нами было… Мишель застонал громче, выгибаясь навстречу ласке. Снова запустил пальцы в волосы Оскара и сильно потянул, заставляя того посмотреть ему в глаза. — Ты дашь мне почитать, — потребовал он, тяжело дыша. Оскар хищно улыбнулся. В его глазах горел темный собственнический огонь. Он резко прижал Мишеля сильнее к кровати и прошептал прямо в приоткрытые губы: — Только после того, как ты мне… дашь. Мишель ответил коротким, яростным поцелуем, в котором было больше вызова, чем покорности. Скользнул рукой вниз, обхватил напряженный член Оскара. — Бери, — прошептал он. — Как хочется бери. Их тела снова сплелись — влажные, горячие, нетерпеливые. Руки блуждали жадно, мяли ягодицы, сжимали бедра, впивались в плечи. Целовались глубоко, почти грубо, покусывая губы. Шацкий терся об Терехова всем телом, наслаждался ощущением, как их твердые члены скользят друг о друга, оставляя влажные следы на животах. Оскар оторвался неохотно от любимого, потянулся к тумбочке за смазкой. А заодно и пытался себя в чувство привести — не хотел, как тогда на вилле. Там было ярко, незабываемо — да, но сейчас душа просила другого: растягивать каждую минуту удовольствия, смаковать ощущения так, чтобы они запечатлелись в сознании ярче наград в «стенке». Потому что сама главная награда — перед ним. Мишель. Замер с тюбиком смазки в руках, любуясь. Терехов лежал перед ним — разгоряченный, светлые локоны разметались по подушке, губы припухли от поцелуев. А темное бархатное покрывало особенно красиво подчеркивало золотистый загар его безупречной кожи. Мишель наслаждался этим взглядом, полным нестерпимого желания. Согнул ноги в коленях, развел медленно, без тени смущения. Открылся полностью, гладкий, без единого волоска. Улыбнулся бесстыдно, почти провокационно. — Нравлюсь? — тихо спросил он, чуть приподнимая бедра. Только для него. Только для Оскара он хотел быть таким — развратным, доступным, соблазнительным настолько, чтобы тот по фазе съехал. — Да что ж ты со мной делаешь! — хрипло выдохнул Шацкий. Жаркой волной возбуждения окатило, член призывно сочился предсеменем и просил разрядки, но Оскар только медленно скользил щедро смазанными пальцами по тугому колечку мышц и слегка нажимал. Мишель заскулил и подался навстречу руке, ему хотелось не просто ощущения проникновения, а самого его факта. Как подтверждения, что это не фантазия, а реальность, в которой без остатка хотелось отдать себя Шацкому. О Вихри, зачем они потеряли столько лет… Оскар будто мысли читал — снова, как на планерке, как за традиционным кофе, как на той вилле. Проник сразу двумя пальцами, и Терехов выгнулся — внутри стало жарко, тесно, болезненно на той грани, где остро осознаешь, что происходит. И что будет дальше. — Да… именно так… — выдохнул Мишель, запрокинув голову. Шацкий не ответил — дышал рвано, хрипло. Проникал не жестко, но уверенно, скорее растягивал, чем ласкал. А когда пальцы его добрались до чувствительной точки, Терехов захлебнулся стоном и впился в покрывало так, что заныли костяшки. — Еще… — хрипло просил Мишель, толкаясь навстречу руке. — Оскар… сильнее… — Какой же ты красивый сейчас, — прорычал Шацкий, продолжая медленно трахать его пальцами. Терехов только всхлипнул в ответ. Внутри пульсировало, горело, сжималось. Боль уже почти полностью растворилась в тяжелом, глубоком удовольствии. Осталось только острое, животное желание — чтобы Оскар не останавливался, чтобы дарил новый и новый спазм жаркого наслаждения, которое отдавалась в паху и растекалось по всему телу. Мишель резко втянул воздух, когда толстая головка раздвинула его. Ощущение было обжигающим. Он чувствовал, как Оскар медленно, но настойчиво проталкивается внутрь, заполняя его собой, как поддается тело и ликует душа. — М-м-а-а-х… — вырвался у Мишеля низкий, дрожащий стон. О, как же невыносимо сладко! Каждый толчок отдавался глубокой волной удовольствия где-то внизу живота. Оскар входил медленно, но уверенно. Мишель ощущал себя полностью заполненным — горячо, туго, глубоко. Оскар был внутри него целиком, и от осознания этого дрожью било. О Вихри… Как же это правильно. Вот так и должно быть. С ним. Только с ним. Терехов обхватил Шацкого ногами за бедра, выгнулся, принимая еще глубже. Ощущение было невероятным — заполненность, жар, пульсация внутри. Каждое движение Оскара отдавалось вспышками болезненно-сладкого удовольствия. Оскар замер, тяжело дыша, когда полностью вошел. — Мишель… — хрипло выдохнул он. Терехов не отвечал. Закрыл глаза и просто наслаждался. Как же хорошо… Как же невероятно хорошо. Не просто физическое удовольствие. Не просто секс. А именно это — быть под Оскаром, чувствовать тяжесть его тела, его жар, его толщину внутри себя. Будто все эти годы они шли к этому моменту. Будто именно здесь, под этим мужчиной, он наконец-то оказался на своем месте. Оскар начал двигаться — медленно, глубокими толчками. Мишель стонал при каждом движении, чувствуя, как член любовника ласкает его изнутри, как задевает самую чувствительную точку, которая отзывается волнами мучительного удовольствия. Да… вот так… именно так… Мысли путались. Осталось только одно четкое ощущение — это правильно. Правильно, что это Оскар. Правильно, что он сейчас внутри него. Правильно, что они наконец перестали убегать друг от друга. Внутри все пульсировало, горело, сжималось, по телу бежали острые, ослепляющие вспышки удовольствия. Ноги Мишеля дрожали, пальцы ног судорожно сжимались, впивался в плечи Шацкого так, что оставлял алые метки. — Оскар… — хрипло, почти жалобно выдохнул он. — Я… я не могу больше… — Кончай, — рыкнул Оскар ему в губы, не сбавляя темпа. — Кончай на меня. Я хочу чувствовать, как ты будешь сжиматься. Он резко изменил угол, и Мишель выгнулся дугой. Несколько судорожных движений ладонью по измученному ожиданием разрядки члену — и накрыла волна, тяжелая, горячая, невыносимо сладкая. Ощущение было оглушительным: глубокое, почти болезненное удовольствие внутри, смешанное с острым, ярким оргазмом снаружи. Он чувствовал каждый толчок Оскара даже в своем пике — как тот продолжал вбиваться в него, растягивая наслаждение. Как излился внутрь и закричал рвано. А потом снова обнимались. Вжимались друг в друга телами, липкими от пота и семени, и не хотели отпускать. Оскар гладил Мишеля по спине, водил кончиками пальцев вдоль позвоночника. Упивался тем, что Терехов уютно устроился у него на груди. — Знаешь… — тихо начал Шацкий и поцеловал любимого в макушку. — Мне когда ту корзинку из отдела Заботы принесли, я сразу подумал о тебе. Представил, как мы сидим на этом пледе, вокруг только зелень, и ни души больше. Только ты и я. Терехов приподнял голову и улыбнулся. — А я как альбом открыл, ну тот, для коллекций, тоже сразу мысль пришла: вот бы снова в заповедник сходить. С тобой. Оскар шумно выдохнул и крепче прижал к себе Мишеля. Какими же глупыми казались теперь все эти страхи — даже не в чувствах признаться, а просто пригласить на свидание, которого так хотели оба. — Тогда в субботу! — решительно произнес он. — Возьмем вина и всяких закусок. Будем гулять и все снимать на визор! Я себе тоже куплю. Представляешь достижения: «Наш первый пикник», «Наш второй еж»… — И заметки: «Момент, когда Оскар опять испугался круглого динозавра»… — хихикнул Терехов. Оскар фыркнул и шутливо укусил Мишеля за плечо. — Это было стратегическое отступление! — Именно так, — Мишель мягко поцеловал любовника в губы. — А после прогулки можем снять номер в отеле на территории. С видом на лес. — Отличная идея, — подхватил Шацкий, перевернул Терехова и навалился сверху. — Можно ведь прямо в пятницу и полететь сразу после работы. И… в понедельник утром оттуда в офис, а? — Двое суток, м-м… — игриво промурлыкал Мишель. — А я увижу что-нибудь кроме потолка спальни? — Потолок гостиной, ковер на полу, стену, душ, балкон… — прошептал Оскар ему в губы. — И меня. Много меня. Они снова целовались — медленно, нежно, почти лениво. Гладили друг друга по плечам, по бедрам, будто не могли перестать прикасаться. Наслаждались теплом, тишиной и ощущением, что наконец-то перестали убегать от своих чувств. — Останешься у меня? — едва слышно спросил Оскар, неохотно оторвавшись от любимых податливых губ. — Да, — сладко выдохнул Мишель. — Все, что захочешь — да.