Мой принц

      Тишина в пентхаусе на седьмую ночь без Сана приобрела физическую, почти осязаемую плотность. Она давила на барабанные перепонки, вибрировала в наполненном дорогим парфюмом воздухе и оседала тонкой, удушающей пылью на глянцевых поверхностях мебели. Уён лежал плашмя на гигантской, слишком просторной кровати, ворочаясь в шелковых простынях, которые пахли только им одним.       Темные кошачьи уши Уёна, обычно живые и любопытно подрагивающие при малейшем шорохе лифта или скрипе пола, были беспомощно прижаты к растрепанным темным волосам, пытаясь спрятаться, отгородиться от гнетущего безмолвия. Длинный дымчатый хвост, обычно изящно обвивавшийся вокруг лодыжки Сана во сне, теперь беспокойно и резко бил по шелку, издавая глухой, свистящий звук.       Он остался один не просто так: первая и последняя попытка последовать за Саном в длительную командировку в Шанхай обернулась катастрофой, воспоминания о которой заставляли Уёна сжиматься от жгучего стыда. Незнакомая гостиничная комната с чужими, агрессивными запахами, постоянный гул мегаполиса за окном, давящие взгляды незнакомцев на бизнес-ланчах — все это медленно, но верно расшатало его хрупкую нервную систему. Апофеозом стал нервный срыв посреди важного ужина с партнерам. Сан тогда не злился. Он просто увез его, закутав в свой пиджак, пахнущий им и безопасностью, и молча, с каменным лицом, успокаивал всю обратную дорогу в отель, пока Уён рыдал у него на груди. Больше он не рисковал. Его принц, его кэтбой был хрупким, как редкий фарфор, и требовал привычной, стерильно контролируемой среды.       Единственной нитью, связывающей его с внешним миром, с ним, был холодный экран телефона в его руке. Призрачный синеватый свет отбрасывал дрожащие тени на высокий потолок. 22:57. Три минуты. Он затаил дыхание, уши напряглись, приподнявшись на миллиметр, весь его мир сузился до этих цифр на таймере. Каждую ночь ровно в 23:00 приходило спасение. Не текст, не картинка. Аудиофайл. Голос Сана, разрывающий тишину.       В 23:00 ровно — легкий, почти призрачный щелчок уведомления. Сердце Уёна пропустило удар. Он потянулся к телефону дрожащими пальцами, включил громкую связь и отложил его на прикроватную тумбочку из черного мрамора, как на алтарь. И вот оно — голос Сана, низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой усталости, заполнил пространство спальни. Звуковые волны, казалось, физически вытесняли давящую тишину, заставляя уши Уёна выпрямиться и насторожиться, ловя каждый звук, каждый полувздох. Никаких «Привет» или «Скучаю». Только приказ. Четкий, ясный, без права на обсуждение.       — На колени. Лицом к телефону. Чтобы я слышал каждый твой вздох, — прозвучало первым, без предисловий, без ласковой приставки «принц».       Уён вздрогнул всем телом, но немедленно, почти рефлекторно, повиновался. Он встал на колени на мягком, проминающемся матрасе, подтянулся, выпрямил спину. Его тело уже отреагировало на властный, привычный тон — по спине пробежала горячая, стыдливая волна, а между ног появилась предательская, знакомая влажность, согревая кожу. Он чувствовал, как набухает и сладко ноет его отверстие, готовясь к тому, чего не могло быть.       — Сними всё. Медленно. Покажи себя. Только мне.       Дрожащими, непослушными пальцами Уён задрал мягкую футболку через голову, сбросил ее на пол. Воздух кондиционера коснулся его горячей кожи, и по телу пробежала мелкая дрожь. Он скинул пижамные штаны из тонкого шелка, спустив их с бедер и скинув с колен. Теперь он был полностью обнажен, уязвим, освещен лишь мерцающим экраном телефона. Его хвост нервно обвился вокруг собственной лодыжки, пытаясь хоть как-то защититься. Струйка смазки потекла по внутренней поверхности его бедра, оставляя влажный, блестящий след.       — Глаза закрыть. Представить мою руку. Она лежит на твоей шее. Чувствуешь вес? Тепло? — продолжил Сан, его голос был гипнотическим, монотонным, лишенным эмоций, будто он диктовал деловое распоряжение своему секретарю.       Уён кивнул, сглотнув комок нервного возбуждения в горле.       — Да, Санни, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и несмело.       — Громче. Хочу слышать преданность, — потребовал голос из динамика, и в нем впервые прозвучала едва уловимая нотка чего-то большего — одобрения или предвкушения.       — Да, Санни! — выдохнул Уён громче, и его уши дернулись, повинуясь его же крику.       —Хорошо. Моя рука движется вниз… медленно. По центру груди. Чувствуешь, как твоя кожа горит под моими пальцами?       Уён застонал, и звук этот был постыдным и сладким. Его тело реагировало на каждое слово, как на физическое прикосновение. Его собственная рука, дрожа, повиновалась голосу, повторяя описанный путь. Пальцы скользнули по его горячей коже, через грудную клетку, к соскам, которые уже налились и затвердели от возбуждения и прохладного воздуха.       — Коснись сосков. Кончиками пальцев. Сначала левый. Легко. Едва касаясь, — инструктировал Сан, и Уён послушно выполнил, вздрагивая от собственного прикосновения, которое мозг отчаянно пытался выдать за чужое.       — Теперь сожми его.       — А-ах! — Уён вскрикнул, его тело выгнулось неестественной дугой, из глаз брызнули слезы. Резкая боль смешалась с пронзительным удовольствием, посылая разряд прямо в низ живота.       — Теперь правый. Так же. Сожми. Сильнее, — голос неумолимо продолжал.       Уён повиновался, сжимая другой сосок, его дыхание стало прерывистым, сдавленным. Он чувствовал, как смазки становится все больше, его тело предательски готовилось, пульсировало, издавая тихий, влажный звук при малейшем движении.       — Теперь отпусти. Ладонью проведи вниз. По животу. Чувствуешь, как трясешься? Чувствуешь, как течешь? — голос Сана стал чуть хриплее, глубже. Он знал физиологию своего кэтбоя до мелочей. Он знал, что происходит сейчас с его телом.       Уён кивнул, сгорая от стыда и дикого возбуждения. Его свободная рука поползла вниз, по влажному от пота животу, ниже, к члену, что пульсировал и требовал внимания.       — Обхвати себя. Сожми, как будто это моя рука, — прозвучала команда.       Его пальцы сомкнулись вокруг своего возбужденного члена, и он застонал громче, глубже. Это было не то. Не та толщина, не та твердость, не те шероховатые мозоли на ладони, которые он так хорошо знал. Но гипнотический голос заставлял представить, заставлял мозг подменять реальность.       — Двигай рукой. Ровно. Медленно. Второй рукой… вниз. Дотронься. Почувствуй, какой ты мокрый для меня, — Сан детально описал каждое движение, каждое унижение: как пальцы должны скользить по скользкой, липкой внутренней поверхности бедер, как собрать влагу кончиками пальцев и поднести к носу, чтобы вдохнуть свой собственный, никому не слышный, сладкий запах готовности. Уён послушно повиновался, его рука дрожала, скользя по липкой коже, он вдохнул свой запах, и голова закружилась от стыда и сладости.       — Теперь… введи в себя. Два пальца. Сразу. Ты же готов. Я чувствую это по твоему дыханию, — приказ прозвучал почти с одобрением.       Уён закусил губу до боли, чувствуя, как кончики его пальцев, обильно покрытые его же смазкой, легко, без малейшего сопротивления, входят внутрь. Его тело приняло их жадно, влажно, пульсируя вокруг них.       — Глубже. Найди ту точку… Вот здесь… Нажимай, — скомандовал Сан, и в его голосе прорвалось напряжение.       — А-АХ! Санни, пожалуйста! — Уён вскрикнул, его тело дернулось, как от удара током, когда он нажал туда. Белые искры поплыли перед закрытыми глазами, ноги задрожали.       — Да… Вот так. Снова. Быстрее. Кончиками пальцев. Другой рукой не останавливайся. Представь, что это я. Это мой член. Ты так этого хочешь? — голос Сана стал властным, настойчивым, он дышал в трубку чуть громче.       — Хочу! Хочу, Санни, пожалуйста! — рыдал Уён, его пальцы работали быстрее, входя и выходя с постыдно громким хлюпающим звуком, вторая рука туго и быстро сжимала его длину.       — Кончай. Сейчас. Но сначала… возьми телефон. Наведи камеру на себя. Я хочу видеть твое лицо, когда ты кончаешь. Хочу видеть, как ты разваливаешься по моей команде. Включай запись. Сейчас.       Приказ прозвучал как удар хлыста, не терпящий промедления. Сквозь туман удовольствия и унижения Уён потянулся к телефону, дрожащей, липкой рукой перевел его в режим фронтальной камеры, нажал на красную кнопку записи. На экране мелькнуло его заплаканное, раскрасневшееся лицо с полуоткрытыми в немом стоне губами, его прижатые от стыда уши. Он опустил камеру ниже, на свое тело, на свою работающую руку, на блестящие от смазки и пота бедра.       — Кончай! — прогремел голос Сана из динамика, и это был последний толчок, последнее разрешение.       С криком, в котором смешались боль, стыд, облегчение и всепоглощающий экстаз, Уён достиг пика. Его тело затряслось в мощных, неконтролируемых спазмах, он залил себе живот и грудь горячими струями, его пальцы непроизвольно выскользнули из него. Он рухнул на спину, тяжело и прерывисто дыша, слезы текли по вискам, смешиваясь с потом на подушке. Он забыл выключить запись — камера еще несколько секунд ловила его прерывистое дыхание, дрожь в веках, беспомощные подрагивания расслабленного хвоста, всю картину его полного саморазрушения. Едва найдя в себе силы, он остановил запись и отправил ее. И рухнул обратно, накрыв глаза рукой. Стыд пожирал его изнутри, жгучий и сладкий. Он только что прислал Сану видео своего полного унижения и потери контроля.       Тишина снова воцарилась в спальне, но теперь она была другой — наполненной эхом его собственных стонов, запахом секса и стыда. Ответа не было. Уён начал успокаиваться, дрожь понемногу стихала, сменяясь ледяной усталостью. Он потянулся, чтобы выключить телефон, зарыться с головой в одеяло и попытаться забыться…       Щелчок дверной ручки.       Звук был настолько неожиданным, настолько невозможным здесь и сейчас, что Уён замер, словно его окатили ледяной водой. Ледяной ужас пронзил его. Никто не должен был войти. Горничная ушла шесть часов назад! Охранник никогда не поднимается без вызова! Сан — за тридевять земель, в другом часовом поясе! Мозг отказывался верить. Он рванулся прикрыться, схватить одеяло, спрятать улики своего позора — но было поздно.       Свет в спальне вспыхнул ослепительно-ярким потоком, заставив Уёна зажмуриться. В дверном проеме, залитый светом из коридора, стоял Сан. Он был в дорожном пальто, с сумкой через плечо, и в его руке, как продолжение руки, был телефон. Его лицо было маской абсолютной, непроницаемой невозмутимости, но глаза горели темным, хищным огнем, они скользили по комнате, по кровати, по нему, голому, и останавливались на нем, прожигая насквозь. Он смотрел прямо на Уёна — растерянного, покрытого его же семенем и блестящей смазкой, с телефоном, лежащим рядом, как улика.       — С-Санни? — прошептал Уён, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а сердце пытается вырваться из груди. Его уши прижались к голове в животном испуге, хвост замер, превратившись в неподвижный шнурок. — Ты… ты же должен был…       — Вернуться завтра? — Сан закончил за него. Его голос был низким, спокойным, обволакивающим, но в нем вибрировала опасная, сдерживаемая энергия, как напряжение перед ударом грома. Он бросил сумку на пол, медленно, с театральной неспешностью снял пальто и отшвырнул его на кресло. Его взгляд скользнул по всему телу Уёна, останавливаясь на влажном блеске между ног, на пятнах на животе. — План изменился. Я получил… исчерпывающий отчет о твоем состоянии, — он поднял свой телефон — на экране ярко светилось то самое видео, застывшее на самом откровенном кадре, где Уён закатывал глаза в пике наслаждения, его рот был приоткрыт в немом крике. — И не смог усидеть на месте.       Уён почувствовал, как горит все его тело от всепоглощающего стыда. Он попытался прикрыться руками, сделать себя меньше, незаметнее:       — Я… это был приказ… я просто…       — И ты выполнил его идеально, — перебил его Сан, делая шаг к кровати. Он не торопился. Каждый его шаг был тяжелым, властным, отмеряющим расстояние до добычи. Он сел на край кровати, пружины слабо вздохнули под его весом. Его рука протянулась к Уёну. Не для ласки. Он провел пальцами по внутренней поверхности его бедра, собрал каплю прозрачной, тягучей смазки, растер ее между пальцами и внимательно посмотрел на блестящую кожу. — Это все для меня?       Уён мог только кивнуть, сгорая заживо, его язык отказался повиноваться.       Сан внезапно, с резким движением, раздвинул его ноги.       — Ты показал мне себя. Теперь моя очередь показать тебе, что значит настоящее обладание.       Он не стал готовить его. Природная смазка делала его таким готовым, горячим и податливым, как расплавленный воск. Одним сильным, точным, глубоким движением он вошел в Уёна до самого предела, заполнив его собой, своей реальностью, своим жаром. Уён вскрикнул — резко, глухо, от неожиданности и от шока той самой полноты, что граничила с болью, но тут же переплавлялась в обжигающее удовольствие.       Сан не дал ему опомниться, не дал привыкнуть к этому новому, ошеломляющему состоянию. Его руки, сильные и несомые, впились в узкие бедра Уёна, прижимая его еще ближе, еще плотнее, не оставляя ни миллиметра для отступления, ни секунды на осмысление. И он начал двигаться — неистово, жестко, безжалостно, как шторм, обрушившийся на беззащитный берег. Они кончили почти одновременно — Уён от невыносимой стимуляции и полного эмоционального потрясения, Сан — от вида своей абсолютной власти над ним, от ощущения его горячего, трепещущего, податливого тела, так жадно принявшего его после разлуки.       Сан тяжело дышал, его лоб был прижат ко лбу Уёна, пот смешивался со слезами. Он медленно поднялся, глядя на него сверху вниз. Тот лежал с закрытыми глазами, тело все еще мелко и часто дрожало в сладкой истоме, грудь вздымалась прерывисто. Сан наклонился, его губы, теплые и мягкие, коснулись влажных, соленых век, потом — каждого засоса на шее, оставленного его зубами.       — Испачкался, мой Принц, — тихо прошептал он, и в его голосе сквозь усталость пробилась нежность. — Нельзя же оставаться таким.       Он легко коснулся его плеча, давая знак подняться. Уён, все еще слабый и послушный, лишь кивнул, позволяя Сану взять его на руки и отнести в ванную. Теплая вода освежила кожу, смывая следы страсти, слез и стыда. Движения Сана были методичными и бережными: он вымыл его с ароматным гелем, смыл пену, укутал в мягкое полотенце и насухо вытер, как драгоценность. И только затем, уже чистого, вернул в постель, укрыв свежим одеялом.       — Я всегда знал, какой ты прекрасный, Принц, — прошептал он, уже укладываясь рядом и притягивая Уёна к себе. Его голос окончательно смягчился, сбросив последние остатки властности, став тем самым, родным — Сана, который был его домом. Он обнял его, чувствуя, как тот инстинктивно прижимается всем телом, ища защиты и тепла. — Но видеть это… Это было… — он не нашел слов, просто крепче, почти до боли, прижал его к себе, впуская его запах в свои легкие. — Больше никаких видео. Никаких записей. Только я. Лично. Понял?       Уён кивнул, уткнувшись лицом в его шею, и его мурлыканье, тихое, прерывистое, но безошибочное, наконец пробилось сквозь усталость и смущение. Он был разбит, смущен, опустошен, но он был дома. В крепких, надежных руках своего Сана.