Мой принц

      Библиотека Чхве Сана была не просто комнатой с книгами. Это был священный грот знаний, тишины и дорогого дерева. Строгие дубовые стеллажи почти до самого потолка, пахнущие старым пергаментом и пылью веков, редкие издания в кожаных переплетах, стоящие целые состояния. Воздух здесь всегда был прохладным и неподвижным, как застывшее время. Сан обожал это место. Это был его бастион от мира корпоративных бурь.       Но у этого бастиона был маленький, пушистый секрет. Имя этому секрету было Чон Уён.       Уён обожал библиотеку почти так же сильно, как Сан, но по своим причинам. Здесь пахло им — Саном: сандаловым деревом его парфюма, воском для полировки мебели, старой, качественной бумагой и тем особым спокойствием, которое исходило от хозяина дома, когда он погружался в чтение. Здесь было тихо, безопасно, и ничто не нарушало священного ритуала послеобеденного сна. А еще… еще здесь были верхние полки. Те самые, что находились под самым потолком, куда обычному человеку можно было добраться лишь по массивной, на колесиках, библиотечной лестнице. Сан не раз с удивлением отмечал про себя, что Уён, с присущей ему грацией и бесшумностью, игнорировал, казалось бы, идеальное для сна глубокое и мягкое библиотечное кресло.       Сан знал об этой слабости своего кэтбоя. Он не раз находил следы пребывания кэтбоя наверху: едва уловимая, темная, почти черная шерстинка на темно-бордовом переплете трактата о квантовой физике; легкая вмятина на бархатной подушке для чтения, которую Уён с завидным упорством стаскивал на свою «смотровую площадку»; а однажды — забытая закладка с наивным рисунком упитанного, счастливого котика, вложенная в «Критику чистого разума». Сан делал вид, что не замечает этих меток. Это было их маленькое, молчаливое соглашение. Правила библиотеки оставались незыблемыми и железными: никакой еды и напитков, безупречно чистые руки, бережное обращение с каждым томом. Но вот прямого запрета на сладкий сон на залитой солнцем верхней полке, между роскошным собранием сочинений Шекспира и мрачноватым фолиантом по средневековой демонологии, устав не предусматривал. И Сан не собирался его вводить.       В тот конкретный день Сан вернулся домой особенно измотанным. Переговоры с партнерами оказались на редкость изматывающими, голова гудела от противоречивых цифр и настойчивых, чужих голосов, врезавшихся в сознание, как стальные скрежеты. Ему отчаянно нужна была тишина, покой, обволакивающая привычность его личного пространства. Он направился прямиком в библиотеку, намереваясь утонуть в кресле у камина с томом Харуки Мураками. Но едва переступил порог, его взгляд инстинктивно устремился вверх, к самым дальним полкам под самым потолком.       И там, на своей излюбленной площадке, в самом сердце этого золотого сияния, спал Уён. Он свернулся калачиком на своей вечно украденной бархатной подушке, для пущего удобства подложив под нее увесистый том в потертом синем переплете, чтобы сделать изголовье повыше. Сан мельком отметил про себя, что это первое издание чего-то архиредкого, но волна нежности мгновенно смыла легкую тень библиофильской тревоги. Лицо Уёна было абсолютно безмятежным, длинные, темные ресницы отбрасывали легкие тени на скулы. Его темные, как смоль, волосы, обычно уложенные с некоторым шиком, сейчас были растрепаны во сне и отливали синевой в косых лучах. А его великолепный, пушистый хвост, того же угольного оттенка, что и волосы, свободно свисал с полки вниз, абсолютно расслабленный. Он был похож на тяжелый, бархатный маятник, едва заметно покачивающийся в такт ровному, глубокому дыханию спящего. Луч солнца золотил его кончик.       Сан замер на пороге, и почувствовал, как все напряжение дня — гулкие голоса, давящие цифры, ощущение себя винтиком в гигантской машине — начало медленно, но верно таять, уступая место теплой, тихой волне умиротворения. Он стоял, почти не дыша, боясь малейшим звуком спугнуть эту хрупкую картину абсолютного, безмятежного счастья. В эти моменты Уён выглядел таким беззащитным. Таким далеким от всего, что было за стенами их дома. Таким его. И это осознание согревало сильнее любого камина.       Осторожно, передвигаясь с грацией, которой мог бы позавидовать сам кэтбой, Сан подкатил к стеллажу тяжелую деревянную лестницу. Он поднимался по ней бесшумно, ступенька за ступенькой, словно взбираясь на алтарь. С высоты открывался еще более трогательный вид: Уён уткнулся носом в бархатную поверхность подушки, приподнятой на книге, его изящные уши время от времени вздрагивали, улавливая образы из мира сновидений, а пальцы одной руки бессознательно сжимали и разжимали ее край. Запах старой бумаги и кожи здесь, наверху, смешивался со сладковатым, сонным ароматом самого Уёна — теплой кожи, чистой шерсти и чего-то неуловимого, что Сан всегда ассоциировал с уютом и домом.       Сан замер на последней ступеньке, охваченный внезапной дилеммой. Как его отсюда снять, не прервав этот сладкий сон? Книжная площадка была неширокой. Движения должны быть ювелирными. Медленно, с бесконечной осторожностью, он просунул руки под спящего. Одна — под согнутые колени, другая — под спину и плечи, стараясь обойти свисающий хвост. Кожа Уёна сквозь тонкую ткань футболки была удивительно теплой. Он что-то сонно пробормотал, его брови дрогнули, но сознание не вернулось. Вместо этого он инстинктивно, с глубоким, доверчивым вздохом, прижался к источнику тепла и безопасности, каковым, без сомнения, был Сан. Его хвост теперь лежал вдоль руки Сана, тяжелый, шелковистый и совершенно безмятежный.       Спускаться по лестнице с драгоценной ношей было делом рискованным. Сан делал это медленно, шаг за шагом, чувствуя, как бьется его собственное сердце — не от напряжения, а от переполнявших его чувств. Вес Уёна был незначительным, но ощущение этой ноши в руках было колоссальным. Он прошел через всю огромную, пропитанную мудростью тишину библиотеки, мимо строгих взглядов портретов с стен, мимо старинных глобусов, заключенных в медные оправы, направляясь в их спальню.       Там он уложил Уёна на большую двуспальную кровать, накрыл его легким, прохладным вязаным покрывалом. Спящий лишь глубже уткнулся лицом в подушку, издав тихое, довольно ворчание. Его хвост устроился рядом, как отдельное, требующее комфорта, существо. Сан смотрел на него, и на его усталом лице наконец-то появилась настоящая, мягкая улыбка. Он снял пиджак, расстегнул давящие манжеты рубашки. Тишина спальни, нарушаемая лишь ровным дыханием Уёна, была целебным бальзамом.       Он присел на край кровати, не в силах сопротивляться порыву. Его пальцы, привыкшие сжимать дорогую ручку и листать контракты на миллионы, с нежностью, граничащей с благоговением, прикоснулись к темным волосам Уёна, отодвинув непокорную прядь со лба. Волосы были удивительно мягкими и прохладными. Затем он наклонился. Его губы коснулись макушки спящего — это был невесомый, теплый, беззвучный поцелуй, в который он вложил всю накопившуюся за день усталость, всю нежность и безмерное облегчение от того, что он снова здесь.       Уён ответил. Не протестом, а низким, глубоким, довольным урчанием, которое зародилось где-то в глубине его груди и отозвалось вибрацией под ладонью Сана. Его уши сладко задрожали. Глаза не открылись, но его рука, лежавшая поверх одеяла, бессознательно потянулась в сторону Сана, и пальцы слабо ухватились за складку его дорогой, помятой рубашки, словно цепляясь за якорь.       В этот момент Сан улыбнулся по-настоящему, широко и светло. Он снял туфли, осторожно прилег рядом, стараясь не потревожить хрупкий мир спящего кэтбоя. Он лежал и смотрел: на расслабленный профиль, на темные ресницы, на цепкие пальцы, сжимающие его рубашку. Библиотека с ее бесценными фолиантами могла подождать. Сейчас самым главным сокровищем во всем его огромном, сложном мире был этот сонный кэтбой с волосами цвета ночи, нашедший свое окончательное и самое надежное логово не среди книжных стеллажей, а в самом сердце Чхве Сана. И Сан намеревался охранять этот сон столько, сколько понадобится. Просто лежа рядом, дыша в такт, чувствуя под ладонью на теплой голове Уёна тихое, умиротворяющее мурлыканья.