Тень, ставшая явью. И явь, обернувшаяся в тень.

Ткань под движением зашуршала, когда Телемах, в очередной раз, перевернулся с одного бока на другой. Кажется даже спокойно спящего рядом Аргуса это утомило, поскольку после нового движения рядом, его живот поднялся в тяжёлом вздохе, а сам он отвернул голову, накрыв морду лапой. Телемах пальцами потёр веки, до разноцветных кругов перед глазами, и вымученно уронил руки обратно на кровать. Всю ночь он только и делал что пытался уснуть, используя при этом все возможные варианты, которые только вспомнил: несколько раз умылся тёплой водой, походил по пустой комнате, а после и коридорам дворца, даже закрывал глаза, пару раз считая до ста. Остановился в попытках только тогда, когда мысли дошли о мольбе Морфею. Ну уж нет. Ему и так помогают Афина с Гермесом, не хватало впутывать в свою жизнь кого-то ещё. Принц бесшумно, насколько это было возможно, скинул с себя лёгкое одеяло, присаживаясь на край кровати. Голые стопы тут же соприкоснулись с холодным полом, навевая желание вернуться в тёплую постель, но, вздохнув, парень всё же поднялся, решив, что бесцельно лежать дальше он уже точно не сможет. Подойдя к окну, он немного отодвинул развивающуюся на ветру штору, тут же неприятно морщась от ярких цветов неба. Пришлось потратить ещё несколько секунд на то, чтоб глаза немного привыкли. Рассвет. Хотел бы он насладиться красивым видом, но всю ночь его мысли волновало нечто другое. Некто, если быть честнее. Женихи. Он сделал глубокий вдох — через нос, медленно, будто выдыхая заодно и всё напряжение, что копилось в груди с самого вечера. Это было… ошибкой. Он знал это ещё до того, как согласился. Это не было первым состязанием, на которое он приходил, но было первым, на которое собирался явиться так открыто. Когда он был ребёнком, они тоже звали его — с этими же улыбками, с этой же игрой в дружелюбие. Он шёл. Конечно, он шёл. Мальчик, жаждущий одобрения, жаждущий быть своим в этом доме, который всё больше становился чужим. Он смотрел, как они бросают копья, смеются, дерутся, сталкиваются — и неизменно всё кончалось одинаково. Или насмешками — «царевичу бы книги, а не копья!» Или тишиной, в которой он ощущал собственную ненужность. А потом он возвращался. Возвращался туда, где мать поджимала губы, встретив его взгляд, и в её глазах было столько тревоги, что Телемах сразу чувствовал вину. Как будто он — он виноват, что пытался с кем-то подружиться. Что снова проиграл. Что не стал тем, кем, по их мнению, должен был быть. Когда он стал чуть постарше, то начал приходить на состязания сам. Старался прятаться, чтоб женихи его не замечали. Быть невидимым казалось лучше, чем вновь стать разочарованием для матери, навлекая на неё новых проблем. Телемах, изредка, даже забирался на высокие деревья, рядом с поляной, где те тренировались и внимательно наблюдал. У него не было никого, кто мог бы научить как держать в руках меч, или как правильно держать стойку, уклоняясь от удара. Это было тем, чем интересовался любой мальчишка его возраста. Точнее...наверное, интересовался. Ему никогда не приходилось общаться со сверстниками, так что даже в таких вещах он не был уверен. Телемах усмехнулся, скрипнув зубами. Жених, вякнувший тогда про книги был в чем-то прав. Всё, что обычные люди узнавали живя свою спокойную, размеренную жизнь, царевич узнавал из книг, легенд. От женихов, иногда, или от насмотренности. И вот теперь — всё по кругу. Только он уже не ребёнок. А ощущение осталось прежним. Телемах отпустил штору и медленно провёл ладонью по лицу. Лоб был влажным. Он не хотел думать о том, как на него вчера смотрел Антиной, когда узнал, что Телемах согласился на предложение другого жениха. Взгляд был острым, словно вырезанным из бронзы, и в нём — он не знал, что это было. Разочарование? Презрение? Что-то ещё? Он не знал, и не хотел знать. Сегодня будет ещё один день — и он должен провести его с достоинством. Всё остальное — неважно. На этот раз Телемах просто не мог облажаться. Он снова выпрямился, провёл пальцами по коротким волосам и посмотрел на своё отражение в стекле — размытое, чуть искажённое, с уставшими глазами. Сегодня он будет Телемахом, сыном Одиссея. А не тем мальчиком, которого они вели за руку, чтобы потом оставить одного посреди крика и смеха. Телемах накинул первую попавшуюся под руки тунику, наскоро утянув её поясом, и тут же покинул комнату. Он миновал зал с колоннами, пересёк внутренний двор — и вышел за стены дворца. Воздух сразу ударил в лицо прохладой — такой, что сначала перехватывало дыхание. Лес, едва пробуждённый светом, дышал влагой: пахло мхом, свежей землёй и сырыми стволами деревьев, усыпанными каплями росы. Его сандалии скользили по влажной траве, и холод пробирался сквозь ткань, но Телемаху было всё равно. В одной руке он держал свой лук — старый, отцовский, обкатанный руками, к которому возвращался в моменты, когда нужно было почувствовать себя не принцем, не фигурой — а просто собой. В другой — колчан с немногочисленными стрелами и мел. Он шёл быстро, почти сбиваясь с дыхания, будто надеясь, что путь в лес отрежет его от тревог и воспоминаний, которые гудели в голове. И теперь, в пустом рассветном лесу, всё это снова стояло перед глазами — как и те годы в детстве, когда он, мальчишка, приходил по приглашению этих же самых лиц. Сначала они уговаривали его: «попробуй, покажи, как ты стреляешь», смеялись, а он чувствовал себя частью чего-то. Но всё всегда заканчивалось одинаково: его стрела летела не туда, его хватка была неловкой, он краснел, путался, падал. И в глазах тех, кто звал, появлялся тонкий блеск превосходства — и усмешка. Телемах начинал чувствовать вину. За себя. За то, что дал себя обмануть. За то, что не был таким, как его отец. Тряхнув головой, он покрепче сжал в руках древко, хмурясь. Телемах встал перед стволом дерева — массивным, шершавым, точно вековым, — и вытащил из-за пояса мел. Сломанный наискось белый кусочек был шероховат на ощупь, и когда он провёл линию по коре, от неё осталась чёткая сухая черта. Он начал медленно: круг, внутри него — ещё один, и в центре — точка. Мишень. Он отступил на несколько шагов, продолжая смотреть на дерево, и только тогда позволил себе выдох. Стойка. Первое, чему он научился ещё тогда, когда, затаившись в галереях, наблюдал, как женихи упражняются в стрельбе. Кто-то стоял небрежно, сутулясь, позволяя себе леность и позу бравады, а кто-то — ровно, устойчиво, будто врос в землю. Сейчас в памяти он выбрал таких — собранных. Левая нога чуть вперёд, правая — опора. Колени мягкие. Плечи опущены, но спина — прямая. Руки. Он помнил, как один из женихов — Демоптолем, кажется — показывал Арету, как держать лук. Телемах тогда был совсем ребёнком, но взгляд зацепил: одна рука — вытянута вперёд, чуть согнута, запястье не должно дрожать. Другая — уводит тетиву назад. Не рукой — спиной, лопатками. Он проверил хват, поправил стрелу, поставил её на тетиву. Остриё направлено чуть вниз. Не дрожать. Натяжение. Сила. Он помнил, как Антиной — тогда ещё не выделяющийся среди других — делал это резко, с яростью. Как будто каждый выстрел был вызовом. Но выстрелы у него всегда летели точно. Другой же, более старший, натягивал лук медленно, как будто плавал в этом действии, будто делал поклон. Телемах выбрал не ярость, не мягкость, а середину — сознательное усилие. Вдох — и тетива уходит назад, касаясь щеки. Глаза. Не смотреть на цель как на врага. Не испугом. Он видел, как некоторые смотрят мимо — слишком широко, слишком узко. Но у одного — у того, кто всегда попадал — был взгляд узкий, сосредоточенный, но не злобный. Телемах направил его в точку. Выстрел. Стрела срезала воздух, едва слышно щёлкнула, ударившись в дерево сбоку от центра. Он опустил руки, выдохнул. Было не идеально, но — не промах. Он молча вынул следующую стрелу. Мел всё ещё был в руке — и он сделал на другой стороне дерева отметку рядом с первым кругом, как будто отметил результат. Потом снова — стойка, вдох, тяга, выстрел. Каждое движение в нём было памятью. Не только о тех, за кем он смотрел — но и о себе. Мальчике, что смотрел украдкой. Мальчике, которого не звали, но который помнил. Он вытягивал из этих воспоминаний лучшее — не как подражание, а как наследие. Тетива вздрогнула под пальцами, стрела сорвалась — и на миг, между выдохом и звоном древесной коры, весь мир застыл. Её полёт был прямым, словно начерченным по воздуху, и когда наконечник вонзился точно в центр белёсого круга, оставленного мелом, у дерева вспорхнула птица, а Телемах, ошеломлённый, застыл. Он медленно опустил лук, чувствуя, как в груди скапливается что-то тёплое, живое, почти трепещущее. Это было не просто попадание. Это был первый настоящий результат, за который никто не подсказывал, не держал за плечо, не ругал, не одобрял. Только он. Только лук. Только тишина леса. И вдруг — не звук, не шаг, не дыхание, а ощущение. Как будто в ветвях деревьев сменилось течение ветра. Кора дерева стала гладкой, а мох — влажнее. Воздух за спиной наполнился тёплым и внимательным присутствием. Телемах не слышал её — но знал. Знал, что это она. Он затаил дыхание, прислушиваясь к себе, а затем — медленно, будто не желая разрушить тонкую ткань предчувствия, — обернулся. Афина стояла в нескольких шагах, чуть сбоку, не прямо за спиной, — она никогда не вторгалась в его пространство внезапно. Лицо — ясное, будто выточенное из самой зари, — было спокойно и озарено мягкой улыбкой. Телемах расправил плечи и, не сдерживая себя, проговорил с какой-то неожиданной для себя радостью. — Ты видела? Я попал! В самую середину. Он чуть подался вперёд, взгляд его светился, как в детстве, когда он приносил матери дикорастущий цветок, сорванный за городскими стенами. Афина кивнула коротко, почти незаметно, но с такой уверенностью, как будто видела не только этот выстрел, но и десятки будущих. — Видела, — сказала она. Телемах на мгновение замолчал. Он словно стеснялся своего восторга, но при этом хотел его разделить. И, наклонив голову, будто желая прочесть между строчек, уточнил. — А сколько ты видела? Афина подошла ближе и, прежде чем ответить, провела рукой по его волосам, сдвигая прядь, прилипшую к виску. Её прикосновение было лёгким, как ветер с моря и в нём чувствовалась древняя нежность. — Всё, — сказала она. — С самого начала. — Почему ты не вышла раньше? — спросил он, немного хмурясь, не столько в укоре, сколько в непонимании. — Я думал… ты подскажешь. Или поправишь. Афина чуть улыбнулась, и в её лице впервые за долгое время отразилось нечто глубоко человеческое — не слабость, не снисходительность, а уважение. — Потому что ты хотел сделать это сам, — ответила она. — А я слушаю желания. Даже если ты не произносишь их вслух. Телемах легко улыбнулся, коротко кивнув в знак благодарности. Афина долго не говорила ни слова. Её взгляд, обычно пронзительный, теперь был мягким, как лёгкий ветер между деревьями. Она стояла напротив, немного наклонив голову, будто изучала черты его лица, и только когда Телемах отвёл глаза, она тихо, почти невесомо спросила. — А в чём, по-твоему, заключается твой план, Телемах? Почему ты пришёл сюда с первыми птицами? Он не сразу ответил. Сжал лук, взглянул на мишень, где белым пятном сиял мел в точке, куда попала стрела. Вдохнул. Выдохнул. — Когда я был маленьким, — начал Телемах, — Женихи часто звали меня на состязания. Позже — только чтобы поиздеваться. Я приходил. Хотел быть с ними, как взрослый. И каждый раз всё было одинаково. Сначала — насмешки, потом — неловкость, потом… — его голос стал тише — ..Мама смотрела так, будто хотела меня пожалеть. Хотя и молчала. А я не знал, что сказать. Я просто хотел, чтобы они перестали смотреть на меня как на шутку. Хоть кто-то. В моём собственном доме. Он сделал шаг в сторону, будто бы, отвечая, не мог стоять на месте. Лук всё ещё был в его руках. — Когда я появлюсь на состязаниях, — продолжал он, — Они снова спросят, не хочу ли я попробовать себя. Они всегда так делают — не потому что верят, а чтобы посмеяться. И раньше я уходил. Или молчал. Или делал вид, что не слышу. Но... теперь я не хочу. Он резко вдохнул, а потом — тише: — Я хочу согласиться. В глазах Афины мелькнуло движение, едва заметное. Она подошла ближе и спокойно, без резких слов, словно учитель, сказала: — Это исключено. Ты не готов. Ни к борьбе, ни к зрелищу. Всё, что они делают, — игра на крови. У тебя сейчас есть время — используй его, чтобы стать сильнее. А не разбрасывай себя в азарт. — Я не хочу азарт, — возразил Телемах. Его голос был тихим, но в нём проступало напряжение, как в струне. — Я хочу быть замеченным. Он замолчал на миг, и взгляд его стал незащищённым, почти детским. — Я живу в доме, где все разговаривают, как будто меня нет. Я сижу рядом — и слышу, как смеются надо мной. Я прохожу мимо — и никто не встаёт. Я беру в руки чашу — и она кажется чужой. А когда кто-то всё-таки обращается, то только лишь для очередного укола. Он опустил плечи, немного устав от самого себя, и замолчал. Афина коснулась его подбородка, заставляя снова посмотреть ей в глаза: — Ты всё ещё ребёнок, Телемах. И состязания — не игрушки. Ещё слишком рано бросать вызов им. Лучше продолжить тренировки. Он усмехнулся — не дерзко, скорее по-доброму. Затем сделал шаг назад, и протянул лук перед собой, держась за древко обеими руками, как поднося нечто важное. В голосе прозвучало лёгкое упрямство: — Я не буду сражаться с ними, — сказал он. — Пока нет. Я не смогу победить. Я это знаю. Это ещё не мой бой. Он выдержал паузу. — Но я выберу то, что по силам. Простая стрельба. Без споров. Без угроз. Я выйду сам. Сам натяну тетиву. И попаду. И они хотя бы посмотрят иначе. Хоть один из них. Или двое. Он сделал шаг назад, вдохнул глубже — и проговорил уже тише, почти шепотом, но с ясностью, что цепляет за сердце. — Я справлюсь. Поверь мне. И, главное… смотри, пожалуйста. На лице Афины всё ещё была тишина. Но в этой тишине родилось новое: согласие. Принятие. И — лёгкая, почти невидимая гордость. Афина на мгновение смотрела на него в молчании, будто оценивая не столько слова, сколько то, как они произнесены — с этой юношеской решимостью, в которой сплетается страх и вызов, робость и упрямство. Затем она чуть склонила голову, волосы скользнули по щеке, и, будто забыв обо всём, кроме него одного, мягко заговорила. — Тогда… хочешь, я покажу тебе один приём? Телемах взглянул на неё из-под пряди, прилипшей к виску — всё ещё тяжело дыша после последнего выстрела. Его губы расплылись в улыбке — уже не мальчишеской, но открытой, настоящей, — и он кивнул. — Да. Конечно. Хочу. Афина подошла ближе, не спеша, словно не нарушая утреннюю тишину, и встала за его спиной, всего в полшага. Её ладони почти не касались — только слегка поправляли плечо, чуть касались локтя, настраивали спину. Голос её звучал тихо, почти шелестел в листве: — Смотри не только на цель, Телемах. Смотри — сквозь неё. Видишь это дерево позади? Оно должно быть в твоём сознании сразу после мишени. Не просто точка, а поток. Твоя стрела летит не в дерево — она летит сквозь воздух, сквозь пространство. Понимаешь? Он кивнул, затаив дыхание, и ощутил, как её ладонь, тёплая, сильная, обняла его кисть, чуть поправляя хват. Вторая рука легла поверх его плеч, и в этот момент всё, что было внутри него — тревога, ночные мысли, память о матери и лице Антиноя, — отступило. Осталась только она. Афина. Богиня. Учитель. — Теперь тяни. Но не всей силой. Только тем, что внутри, — сказала она. — Доверяй себе. И мне — тоже. Телемах натянул тетиву. Лук издал тот самый глухой звук, который всегда нравился ему в детстве — как будто кто-то хлопал в ладони где-то под кожей мира. Он выдохнул. И выстрелил. Стрела снова ударила в центр мишени. Чуть смещённо — но всё же туда, где сходятся линии мела, бледные в свете утра. Он повернулся к Афине, и она уже улыбалась — иначе, мягче, теплее. — Хорошо, — проговорила она. — Но тебе предстоит выучить ещё много. Хотя, признаться честно, для лука и копья ты словно и был рождён. — Так научи меня. Ещё, — сказал он, чуть насмешливо. — Пока я не сделаю вид, что уже всё умею. Афина хмыкнула — и легко, почти по-сестрински, толкнула его в плечо. — Только попробуй. Я выдам тебя перед всеми. И с этими словами она вновь взяла его за руку и повела в новое движение — уже не просто обучение, но что-то большее: как будто сама утренняя роса, запах листвы, крик птиц и шелест ветра стали частью тренировки. Она двигалась легко, грациозно. И Телемах учился — молча, внимательно, с благодарностью и с тем лёгким трепетом, который возникает только тогда, когда кто-то по-настоящему рядом.

***

Когда Телемах спустился с холма, воздух уже наполнился дневным зноем и далёкими голосами. Роса испарялась с травы, и от этого всё вокруг казалось чуть размытым, как в снах. Он уже успел сменить тунику — всё ещё светлую, но плотнее тканью, с поясом потуже. Волосы, легко зачёсанные пальцами назад, ещё хранили запах дерева и рук Афины. Поле, где собрались женихи, гудело от голосов и движения. Кто-то упражнялся в метании копья, кто-то уже расправил пледы под оливами, весело переговариваясь и делая ставки. Над всеми — как солнечный вектор — возвышался смех Евримаха и низкий голос Ктесиппа. И именно среди них, шагая лениво, будто без спешки, выделялся Антиной. Он обернулся к Телемаху первым, уже тогда, когда тот был ещё на подходе — увидел его издали, узнал. И улыбнулся — перекатисто, почти лениво, но с той самой тенью в голосе, что всегда звучала как вызов, обёрнутый в вежливость. — Мы уж было подумали, — сказал он, приближаясь, — Что царевич и не снизойдёт сегодня до нас. Ни к хлебу, ни к зрелищам. На завтраке тебя не было. Телемах замедлил шаг, но остановился только тогда, когда оказался в шаге от него. Тень от фигуры Антиноя ложилась на землю по-кошачьи, тонкая, вытянутая — будто напоминая, кто из них сейчас увереннее стоит в этом круге мужчин. Он был чуть ближе, чем следовало бы — и всё же не переходил границы. Только смотрел — тем самым взглядом, насмешливым и цепким. Телемах пожал плечами — легко, как будто ничего в этом не было, хотя внутри всё сжималось от волнения: не от страха — от бесконечного, давящего напряжения присутствия рядом Антиноя, чья язвительность была слишком личной. — Я сказал, что приду, — ответил он спокойно, ровно. — А если я что-то говорю, значит, так и будет. Он не стал отводить взгляд. Глаза его были ясны, как небо над полем, и в них не дрогнула ни одна тень. Антиной будто чуть прищурился — или это солнце скользнуло по его лицу, делая выражение ещё более закрытым. Он хмыкнул, чуть склонил голову набок. — Твоя стойкость, волчонок, начинает удивлять. Что дальше? Сама Афина начнёт тренировать тебя во снах? Телемах не ответил сразу. Но уголок его губ чуть дрогнул — почти незаметно, как если бы он слышал не насмешку, а какой-то намёк, который Антиной и сам не осознавал. — Ты бы хотел увидеть это? — отозвался он спустя паузу. — Или сам хочешь просить её о таких снах? Ответ был неожиданно лёгким — без колкости, но с оттенком иронии. И, сказав это, Телемах прошёл мимо, не оглядываясь — но чувствуя на себе взгляд Антиноя до самого круга, где уже собрались другие. Сзади раздалось короткое, приглушённое «ха», почти смешок — но Телемах уже не обернулся, что стоило ему огромных трудов. Сжав кулаки настолько крепко, что на ладонях появились бледные борозды от ногтей, он попытался унять дрожь и направился к отдаленному участку поляны. На центральной части, как он всегда помнил, происходило всё самое яркое и опасное – женихи сражались друг с другом на мечах, копьях или кинжалах. Сейчас там было достаточно тихо, но он знал, что буквально через пару мгновений, когда все достаточно разомнутся, то понемногу здесь будут разворачиваться опасные, но захватывающие дух сражения. Чуть сбоку – метали кинжалы и копья. Соревноваться женихи пока не начали, но это тоже было лишь делом времени. Которого, к слову, было не много. Именно потому Телемах, только войдя сюда, сразу устремился к местам, недалёким от лучников. Это единственное, где сегодня он мог бы проявить себя. Дойдя, наконец, до небольшой группки женихов, общающихся между собой, он остановился в тени листвы, облокотившись спиной о дерево. Место было выбрано не случайно. Таким образом, он был хорошо виден тем, кто пришёл сражаться в стрельбе, но, из-за густой листвы вокруг, был не заметен для остальных. Именно в этом и заключался его план. Конечно, выбери он самостоятельно, в чём хочет участвовать, женихи бы лишь засмеяли его, Телемах слишком хорошо их выучил, чтоб сомневаться в этом. Но, куда проще будет, если он просто не покажется на глаза остальным. Сейчас, чтоб унять быстро нарастающую в груди тревогу, Телемах принялся рассматривать женихов. В центре поля уже начинались первые обсуждения и крики – кажется, кто-то выходил вперёд, чтоб сразиться на мечах. Телемах присмотрелся, замечая среди двоих Антиноя. Он, не изменяя своим привычкам, держался нарочито весело, будто играясь и с мечом в руках, и с противником перед собой. Кожа его, на солнце, отливала бронзой, и казалась до одури твёрдой, непробиваемой. Телемах предусмотрительно сделал шаг назад, скрывая себя за листвой, когда Антиной, будто почувствовав его взгляд, тоже посмотрел на Телемаха, хищно улыбнувшись. Не хватало ещё, чтоб этот напыщенный придурок поломал все сегодняшние планы. – Царевич! Телемах машинально обернулся на звук, встретившись взглядом с небольшой компанией женихов. Бегло осмотрев их, он остановился на самом важном. В руках каждого из них был лук. То, что нужно. – Не составишь нам компанию, раз уж почтил своим визитом? – отозвался всё тот же парень, едко ухмыляясь. Другой, явно резвясь, толкнул его плечом. – Да разве ж это под стать юному принцу? – не скрывая смешка в голосе, продолжил он же. – Он, поди, пришёл сюда только для того, чтоб в очередной раз упрекнуть нас, что мы, в отличие от него, умеем веселиться! Телемах подавил в себе желание закатить глаза, когда толпа, вдруг, погрязла в хохоте. Он выждал момент, когда те снова начали перебрасываться колкими фразами, и холодным, ровным тоном ответил. – Сегодня я принимаю участие. Телемаха начинала смешить закономерность того, как часто в присутствии женихов он подавляет какие-то желания. На этот раз ему захотелось усмехнуться от недоумения на их лицах. Принц не принимал участия в подобном с малых лет, так что, наверное, сейчас они вспоминали, сколько времени прошло с последнего такого события. Пять. Телемах бы точно назвал им день, если бы кто-то спросил. Наконец, выйдя из оцепенения, пару женихов растянули губы в своих привычных, мерзких улыбках. – Так значит, посоревнуешься с нами в стрельбе? – предложил один из них. Но спрашивать было не зачем. Телемах уже ловко подхватил висящий на стойке лук, проверяя натяжение тетивы. На самом деле, скорее стараясь скрыть дрожь в пальцах, чем проверяя, но, раз никто из окружающих его ещё не зашёлся смехом – делать усердный вид у него получалось достаточно правдоподобно. Принц едва не зашёлся кашлем, стоило только чьей-то тяжёлой, массивной руке ударить его по спине. Если это и было знаком приободрения, то крайне неудачным, потому что, кажется, это только наоборот сбило с Телемаха всю уверенность. – Всё же, ты у нас царских кровей...– протянул над ухом Леокрит, кажется. – Так что и принимать участие стоит лишь в лучших играх. Как думаешь, царевич? Он указал Телемаху на поляну, где уже готовили всё нужное. «Шестеро на око» Состязание, придуманное кем-то из женихов ещё много лет назад, когда Телемах был совсем ребёнком. Раньше он никогда не принимал участия именно в нём, но очень любил смотреть, как стреляют другие. Это испытание было самым сложным, среди всех, что проводились в таких спонтанных и не слишком организованных турнирах. Правила были таковы: шестеро лучников, каждому из которых выдавалось по пять стрел, должны были по очереди выпускать их в подвешенную на верёвке мишень. Тот, чья стрела оказывалась дальше всего от центра – выбывал. Так продолжалось до тех пор, пока у лучников не закончатся стрелы, или пока не останется один, самый меткий. Сложность заключалась в том, что на всех была лишь одна мишень. Даже если взять в пример, что после каждого круга выстрелов выбывало бы по одному – это двадцать стрел, воткнутых в одну, кажущуюся крохотной для таких чисел, мишень. Телемах едва не пошатнулся, вспоминая все те разы, что он видел выстрелы в этой игре. Попасть в движущуюся мишень, полностью перекрытую стрелами, и раньше казалось трудным, а сейчас, когда он плотно сжимал пальцами собственный лук, наблюдая за тем, как высоко крепили цель, у него побледнело лицо от представления, насколько это было невозможно. Представив, что вместо очередной порции насмешек и шуток, в случае неминуемого проигрыша, Телемаха пригласили бы, например, принять участие в кулачном бою, после которого он вряд ли поднялся бы без посторонней помощи, он немного успокоился, вздохнув. Всё же, он сам хотел показать, что способен на что-то. Так что и вина за то, что в очередной раз ослушался совета Афины – полностью на нём. Вокруг уже собралось с полдюжины праздных зрителей — те, кто не участвовал, но и не хотел пропустить зрелище. Женихи, перекинувшись ремнями через плечи, держали в руках луки. Их движения были свободны, лениво-уверенные, с тем нарочитым безразличием, которым умеет кичиться только молодость, не знающая страха быть осмеянной. Телемах стоял среди них шестым. Пальцы его руки сжимали древко лука — не слишком крепко, но достаточно, чтобы оно не выскользнуло. Он не позволял себе ни лишнего движения, ни беглого взгляда в сторону зрителей. Глаза его были направлены вперёд — туда, где подвязанная за верёвку к дереву, покачивалась мишень: круг, выкрашенный охрой, с выжженным по центру угольным кольцом и маленькой, едва заметной красной точкой в самой середине. — Итак, — проговорил кто-то с усмешкой. — «Шестеро на око» начинается. Телемах слегка расправил плечи, приподнял подбородок и сделал шаг вперёд — вместе с остальными. Было решено: порядок стрельбы — по жеребьёвке. Ему досталось третье место. Первый вышел высокий, рыжеватый Евримах. Он двигался с ленцой, разворачивая плечи, словно выходил не стрелять, а рассказывать байку в кругу друзей. В руке его стрела казалась лёгкой игрушкой — он вертел её между пальцами, накручивая на подушечки как прядь волос. В другой — лук, взятый свободно. Телемах следил за ним из-под полуприкрытых век. Внешне он будто бы не заинтересован, взгляд чуть расфокусирован, но в голове — цепкий порядок: Локти Евримаха распущены. Стойка вольно-вальяжная, без якоря. Он привык стрелять напоказ, не по цели, а по вниманию. Когда Евримах натянул тетиву, его плечо чуть дрогнуло. Он, вероятно, стрелял в своей жизни часто, но всегда — перед зрителями, часто побеждая и не надеясь на хоть какое-то соперничество. Локоть шёл вверх, не вдоль линии плеча, а под углом — красиво, но нестабильно. Пуск. Стрела вонзилась в плоть мишени, дрогнув — чуть выше центра и немного вправо. Неплохо, но не надёжно. Следом вышел Стероп. Совсем другой — тихий, молчаливый. Невысокий, но плотный, с короткими руками и сдвинутыми бровями. Он не смотрел по сторонам, не играл — просто вышел, как солдат к упражнению. Его движения были резкими, резаными. Он быстро выставил ступни, развернул корпус и, не теряя времени, взял стрелу и вложил её в лук. Телемах отметил: дыхание Стеропа — сбито, но он держится. Руки чуть дрожат, но он гасит это усилием. Он умеет стрелять, но не умеет дышать. Не расслаблен. И — слишком быстро. Когда Стероп натянул тетиву, мышцы на его шее задвигались, как у быка. Он зажал плечо, будто боясь, что кто-то ударит. И выстрелил раньше, чем следовало. Чуть дёрнулся в момент пуска. Стрела ушла влево, не критично — но вне пределов идеального круга. Телемах чуть приподнял бровь, не давая эмоции выбраться наружу. Оба выстрела он не просто запомнил — он вложил их в себя. Их ошибки стали его опорой. Не для злорадства. Для точности. Теперь очередь была за ним. Телемах чувствовал, как сердце его бьётся чаще, чем обычно. Он знал, что его будут оценивать — не по стреле, нет, а по тому, как он держит себя. По тому, не дрогнет ли рука, не подаст ли он виду, что хоть на миг чувствует себя лишним среди них. Он вышел без слов. Прошёл к черте, за которую нельзя было заступать, и встал, уравновешенно поставив ноги. Лук лёг в руку как нечто привычное — он тренировался в одиночестве, не для публики, не для смеха. Просто чтобы суметь, когда будет нужно. Он слышал, как кто-то рядом шепчет. Наверняка обсуждают: упадёт ли стрела слишком низко или взлетит в небо, как у ребёнка. Он поднял лук. Протянул руку. Тетива — тугая, натянута до предела. Дыхание — ровное, длинное. Внутри же… внутри пружина сжималась. Он знал: у него нет права на промах. Даже не из-за самого состязания — а из-за того, как будут смотреть на него после. Пуск. Стрела взрезала воздух. Молчание на поле. Деревянный глухой удар — и остриё застревает рядом с угольным кольцом центра. — Ближе всех, — сказал кто-то хрипло. Телемах опустил лук и вернулся на своё место так же спокойно, как и вышел. Внутри всё дрожало от напряжения, но снаружи — ни одного лишнего движения. Ни одного предательского взгляда. Он чувствовал, как спину прожигает множество чужих взглядов. Но чувствовал и то, что его шаги звучат твёрже, чем раньше. Сердце всё ещё стучало. Он знал: это лишь первый круг. И всё ещё впереди... Он сам не заметил, в какой именно момент всё изменилось. Словно тёплый ветер — как будто дуновение над ухом, когда не уверен, почудилось ли, — пришло осознание: на поле остались только трое. Он, Евримах и ещё один жених, чьё имя Телемах даже не старался вспомнить. Всё шло... слишком гладко. Это не давало покоя. В первом круге выбыл широкоплечий жених с родимым пятном на щеке — его стрела ушла в бок, к краю, туда, где краска уже начинала стираться. Тот отреагировал с досадой, но без особого гнева, как на шутку случая. Во втором — худой, остроносый юнец, что всё утро нахваливал свою меткость, — выстрелил слишком самоуверенно. Его стрела, летевшая хорошо, вдруг задела одну из уже воткнутых стрел, рикошетом ушла в сторону и упала на траву. Он покраснел, как кипящее вино, но промолчал. В третьем — выбыл жених, чья стрела, хоть и точная, отступала от центра буквально на ширину пальца. Телемах, сам того не веря, оказался ближе. Он взглянул на мишень. Та слегка раскачивалась, словно лист в тени, привязанная к натянутой верёвке. На её поверхности уже теснились пятна от стрел, и всё же в самом сердце, в крошечной красной окружности, будто зрачок богини, зияло крохотное пустое пятно. Центр был словно живой: дышал, ускользал, делал точный выстрел делом не меткости, а чутья. Из трёх стрел, одна — его. Она торчала чуть с наклоном, будто тело под весом головы — но она всё же была в центральном круге, тёмном, с красным венцом. Это вызывало шёпот и кураж среди зрителей, неожиданное оживление. Принц, которого не воспринимали всерьёз, вдруг оказался наравне. Он оставался с двумя стрелами. Их гладкие древки лежали в руке, тёплые от солнца и чуть влажные от его ладони. Сердце билось часто, но взгляд оставался спокойным. Он почти не слушал окружающих — только гул толпы позади, весёлый, возбуждённый, и неистовую жажду в собственных пальцах: выстрелить, не дрогнуть, попасть. Жених рядом с ним выдохнул, натянул тетиву, медленно отпустил. Стрела свистнула — и пронеслась в сторону мишени. Едва заметное "тхук", и древко вонзилось в белое кольцо, не дотянув до центра на добрый локоть. Вдохи вокруг стали громче. Жених сжал губы, но не сказал ни слова — он знал, что проиграл. Судьи уже шагали к мишени, чтобы подтвердить — он выбыл. Остались только двое. Телемах встретился взглядом с Евримахом. Тот усмехнулся — чуть насмешливо, чуть снисходительно. В его позе не было ни капли напряжения, словно он участвовал в этом состязании не ради победы, а ради удовольствия наблюдать за чужими попытками. «Евримах уверен в себе. И, возможно, имеет на это право», — подумал Телемах, чуть плотнее сжав пальцы на древке стрелы. Но он не позволил себе зависти. Он лишь наблюдал, молча. Евримах вышел вперёд. Его движения были плавными, уверенными, словно он не держал лук, а дирижировал им. Он встал точно под луч солнца, и на миг показалось, что золото в его волосах засияло ярче. Натянул тетиву — медленно, почти не дыша. Стрела пронеслась — как вспышка. Все увидели, как она задела самую сердцевину мишени, именно тот красный круг, который казался недосягаемым. Пусть касание было краем, пусть она прошла вскользь — но задела. Толпа взорвалась одобрительными возгласами, кто-то уже выкрикнул поздравление. Один из слуг, стоявших сзади, шепнул другому: — Похоже, победа решена. – Она была решена с самого начала, – отозвался кто-то другой. — Разве Евримах может проиграть этому мальцу? Мишень вновь закачалась, как живая. И красная точка теперь почти исчезла под сплетением вонзившихся стрел, едва различимая, как угасающая звезда на рассвете. Телемах молчал. Его последняя стрела лежала в ладони. И хотя руки казались чужими, а воздух — слишком плотным, он шагнул вперёд. Телемах сжал древко стрелы, чувствуя его гладкость под подушечками пальцев. Дерево было тёплым, чуть влажным — словно впитало в себя напряжение момента. Он встал точно по линии, расправил плечи, будто вдыхающий шторм. Лук в руке сначала казался тяжёлым — будто норовил склониться вниз, но Телемах выровнял его, медленно поднимая. Сначала ладонь, потом предплечье, натуженное, крепкое — и вот уже тетива дрожит под его пальцами, будто знает, что будет дальше. Он натянул её не сразу. Сначала — взгляд. Он поднял глаза на мишень, вдаль. Теперь это было не просто пятно краски на дереве, а клубок — сжатый узелок в сердце, затянутый множеством чужих стрел. Каждая вонзилась туда с намерением, с дерзостью, с верой в победу. Центр был почти закрыт — красная точка теперь будто дышала изнутри, спрятанная под слоями. Стрела, вылетев отсюда, могла отскочить, соскользнуть по бокам, столкнуться с уже вонзившимися. Простого выстрела было мало. Нужно было что-то ещё. Он замер. Мгновение. Второе. А потом — вспышки. Как перед закрытыми глазами проносятся сны, так в его голове возникли другие стрелы. Те, что он видел в полёте. Те, что летели ровно, с трепетом и ясной целью. Сегодня утром, во дворе. Неделей раньше — на холме у моря. Месяцем — в сумрачном лесу, где воздух пах корой и хвоей. Он помнил, как стрела входит в мишень мягко, точно, когда её выпускает Афина. Помнил и совсем чужие руки, которые натягивали тетиву резко, без лишней суеты. Помнил, как мимо него просвистела стрела, вонзившись так, что дерево задрожало. Она пронзила цель насквозь, так, будто человек за ней хотел не просто победить — а оставить в ней всю силу. Он слишком часто видел это, чтоб не запомнить силу тех самых движений. И вдруг — не нуждался больше ни в чьих словах. Ни в шуме толпы, ни в сомнениях. Только в дыхании. Он выдохнул. Пальцы разжались. Стрела, сорвавшись с тетивы, вылетела без колебаний. Он не слышал. Гул в ушах заглушал всё — людские голоса, шелест травы под ногами, даже собственное дыхание. Только сердце билось, будто отзвуком ушедшего выстрела. Он не поднимал глаз. Он не хотел видеть — не сейчас — что стрела ушла вбок, что не пробила, не попала, что промахнулся. Он стоял, вцепившись пальцами в лук, будто тот мог удержать его от падения, от рассыпания на куски. И тогда — Тяжёлые руки легли на его плечи. Чужие. Слишком уверенные. Он не вздрогнул — скорее, замер. Позади раздался голос. Приглушённый, как сквозь толщу воды. Узнаваемый даже в гуле. Даже без поворота головы. Антиной. Иронично. Потому что этот последний выстрел он сделал по его подобию — резко, с силой, со злостью, с неотступным напряжением в плече. Стрела была почти брошена, не выпущена. Не как у Афины — но как у него. Он не слушал, что тот говорит. Он даже не обернулся. Он лишь поднял взгляд — медленно, будто в нём всё ещё боролись сомнение и надежда. Мишень. Центр — красная точка. А в ней, точно по оси, — его стрела. Вонзившаяся в само сердце мишени. Разрубив древко стрелы Евримаха почти пополам, она словно вытолкнула её прочь. Тонкая, злая линия торчала теперь строго посередине, ни на волос в сторону. Он выдохнул. Воздух вошёл в грудь впервые за долгие минуты. — Приятно удивляешь, — произнёс Антиной за его спиной, с насмешкой, но без злости. — Никогда бы не подумал, что ты так умеешь. Телемах ответил прежде, чем понял, что говорит. — Слюни-то подбери. Губы его едва шевельнулись, голос был ровным — как и взгляд, всё ещё прикованный к мишени. Больше не было ни гулов, ни толпы. Только цель. Только стрела. Только факт победы, который теперь уже нельзя было отнять. Антиной рассмеялся — коротко, пониженно, с каким-то особым оттенком в голосе, будто его действительно это забавляло. Он чуть наклонился, приблизившись к уху Телемаха. — Сначала ты опозорил Ктесиппа, теперь — Евримаха. Интересно, — протянул он. — Так, может, скоро и моя очередь? Он не успел выпрямиться. Телемах — всё тем же, неторопливым движением — протянул руку назад, схватил его за щёки, сжав пальцами так, что кожа натянулась. Пальцы обожгли. Голова Антиноя чуть склонилась вперёд — не от боли, скорее от внезапности. Но он не сопротивлялся. — Вас, женихов, — произнёс Телемах почти шёпотом, но в этом шепоте звучала непререкаемая твёрдость. — Всегда ждало только это. Он не повернулся. Он не смотрел в лицо. Только вперёд. — Каждый получит то, на что заслужил. И он отпустил. Так же просто, как и схватил. Антиной молчал. Лишь провёл ладонью по щеке, чуть коснувшись того места, где остались следы от пальцев. И всё ещё стоял рядом, не отходя.

***

Телемах не помнил, как оказался в своей комнате. Его сердце всё ещё колотилось от напряжения, но ноги несли его автоматически, будто весь путь назад он прошёл на чьей-то воле, а не своей. Аргус приподнял голову, когда дверь открылась. Телемах, не говоря ни слова, опустился на одно колено и провёл рукой по его холке, между ушей, чуть придавив ладонь к тёплому лбу — жест, в котором было больше благодарности, чем он мог бы выразить словами. Аргус, будто поняв, не пытался вставать. Только лизнул его ладонь и смотрел преданно снизу вверх. Телемах встал, и, не разуваясь, прошёл прямо к балкону. Открыл двери и шагнул наружу. Лёгкий ветер обвил его лицо, расправил края его туники, коснулся пальцев. Он прижался спиной к каменному косяку и посмотрел вверх — звёзды не мерцали, они будто смотрели на него в ответ, осознанием, вниманием. А он не мог перестать улыбаться. Он победил. Пусть всего на мгновение, пусть не окончательно, но победил. Впервые не как сын Одиссея — а как сам. Позади раздалось еле уловимое движение — не шум, не шаг, а просто изменение в воздухе. Телемах не испугался. Он уже знал, что это значит. Его ладони чуть заныли — как всегда, когда она была рядом. Он повернулся медленно, и она стояла там — в полумраке комнаты, всё ещё в тени, но он знал этот силуэт. Афина. — Ты видела? — тихо спросил он. В его голосе не было хвастовства — только какое-то почти детское, смущённое волнение. Она улыбнулась, шагнула ближе. Свет из открытого балкона озарил её лицо. В нём не было холодной божественности — только доброта. — Видела, — сказала она. — Ты был точен. Ты был спокоен. Ты думал, прежде чем стрелять. Это главное. Телемах кивнул, но Афина добавила, теперь уже с более серьёзной интонацией: — И всё же будь осторожен, Телемах. Твои победы замечают не только друзья. Он не ответил сразу. Лишь посмотрел куда-то в сторону, в тень комнаты. Потом — снова на неё, и кивнул. Он только хотел что-то сказать в ответ, как воздух в комнате снова изменился. Не так, как при появлении Афины — тот был собранным, плотным, тёплым. А этот — лёгкий, скользящий, как дуновение аромата цитрусовой кожуры или звук крыльев над утренним базаром. И вот он — Гермес, уже привычно, без оповещения, стоял в комнате, как будто там всегда и был. Ладони — распахнуты, глаза — весело блестят, шаги — не слышны, а выражение лица — чистейшее лукавство. — Афина, — сказал он, делая вид, что с трудом сдерживает вздох. — Тебе стоило бы быть чуть менее серьёзной. Особенно в день, когда у мальчика первая настоящая победа. Афина приподняла бровь и закатила глаза с таким изяществом, будто эта гримаса входила в её боевой арсенал. Гермес рассмеялся, легко и искренне. Телемах, наблюдая за ними, отвёл взгляд, но уголки его губ дрогнули. Он прикусил язык, чтобы не выдать себя, и всё же — улыбнулся. Гермес шагнул ближе, склонившись чуть вперёд, словно заглядывая в лицо Телемаху: — Хотя, если честно… меня больше порадовало не то, как ты натянул тетиву, а то, как ты натянул их внутренние струны — словами. Чётко, метко, и — бум, в самое уязвимое место. Не каждый может пустить стрелу языком так же, как рукой. Телемах чуть смутился — это звучало как похвала, но он знал, что от Гермеса она может означать и шутку, и провокацию, и урок сразу. Он бросил взгляд на Афину. Та, скрестив руки, стояла немного в стороне, и теперь смотрела на Гермеса с тем выражением, что боги даровали только старшим сёстрам и воительницам: холодная укоризна, перемешанная с почти добродушным раздражением. — Ты дурно влияешь на него, — спокойно сказала она. Гермес сделал вид, что возмущён. — Я? На него? Да ты только посмотри на него! — он обернулся к Телемаху и указал на него всей ладонью. — Этот мальчишка вечно попадает в такие передряги, из которых даже опытный герой сбежал бы босиком. И что он делает? Вылезает сам, ещё и с песней. Разве можно испортить такое чудо? Я всего лишь... добавляю щепотку радости. Он весело подмигнул. Телемах хотел бы сказать, что всё не совсем так — но не смог. Он и сам знал: в Гермесе была правда. И в Афине — тоже. Они были разными. И он нуждался в них обоих. Как в балансе стрелы: груз на одном конце, перья — на другом. И он всё ещё улыбался. — Проходи, — сказала Афина, чуть кивнув в сторону комнаты Телемаха. Гермес первым шагнул внутрь — так, будто пришёл сюда за своими вещами. Телемах последовал за ним, чуть замедлив шаг, чувствуя, как за спиной с тихим шелестом прошла Афина. Комната не изменилась: те же свисающие ткани, запах лавра, немного дыма и соли. Но в присутствии богов даже воздух казался более внимательным. Гермес устроился на подушках, будто упал в них с высоты — легко, небрежно. Он потянулся к чаше с фруктами, не спрашивая, и подбросил в ладони инжир. — Ну что, герой, — проговорил он, лениво откусив. — Половина из тех глупцов даже лук держать не умеет, а ещё над тобой насмехались. Один вообще держал его за ножку, как виноградную лозу. Я чуть не расплакался от восторга. Или от жалости. Не разобрался. Телемах хмыкнул, почти рассмеявшись. Он присел ближе к стене, опершись плечом о колонну. Афина осталась стоять — как всегда, прямая, как древо, которое не умеет гнуться. — Не слушай его, — тихо сказала она. — Лучше скажи мне: что ты запомнил из выстрелов других? Телемах приподнял брови. — Ты хочешь… чтобы я запомнил не только свой? — Именно, — кивнула Афина. — Победа может затмить разум. Но ты не один на поле. Кто дрожал? Кто не натянул тетиву до конца? Кто смотрел не на цель, а на зрителей? Кто поднимал глаза перед каждым шагом? Голос её звучал спокойно, но с чёткой линией: она требовала ясности, не эмоций. Телемах задумался. Он откинулся чуть назад, вспоминая. — Один из них, — медленно начал он, — Левкритиос, кажется… натягивал слишком резко, и рука у него дрожала. Он выстрелил раньше, чем хотел. Ещё один — с короткими руками, я не знаю, кто это был — он смотрел всё время на осиальных. Не на мишень. А один… один сжал губы так, будто сам себя уговаривал, что сможет, но в глазах — ни уверенности, ни силы. Гермес хлопнул в ладони. — А ведь мы только начали, — с театральным удивлением сказал он. — Афина, признай — ты гордишься им. Хоть немного. Ну хоть чуть-чуть! Афина склонила голову, не улыбаясь. — Я довольна, — ровно ответила она. — Он наблюдает. Он различает. А значит — учится. Побеждать ещё рано. Но это начало. Телемах, слушая, чувствовал, как в груди сжимается что-то странное — то ли лёгкость, то ли тревога. Как будто его только что вынесли вперёд, под свет, и он всё ещё не понимает, кого больше боится разочаровать — Афину с её требовательным взглядом, или Гермеса, который смеётся, но видит слишком глубоко. — А ты запомнил, кто смотрел на тебя? — неожиданно спросил Гермес. — Когда ты натянул лук. Телемах резко поднял глаза. Он не думал об этом. — Не знаю… может быть, кто-то. Может — никто. — Ха! — воскликнул Гермес, откинувшись. — Ошибаешься. Почти все. Они не верили, что ты выстрелишь. А потом… не верили, что попал. А дальше — испугались, что всё это что-то значит. Он подмигнул. — Ты стал центром круга, даже не зная, что его начертил.