Тень, ставшая явью. И явь, обернувшаяся в тень.

Утро просачивалось сквозь ставни — сначала как тонкая щель света, потом всё шире, пока не наполнило комнату тёплым золотом. Телемах, всё ещё полусонный, натягивал тунику, одним движением пригладив спутанные волосы. Тело гудело после вчерашней драки, плечо отзывалось тупой болью, но это его не останавливало — наоборот, подстёгивало. Он вышел в коридор, зевая и потирая затылок. В тот же миг, как по привычке, рядом с ним оказалась Афина — лёгкая поступью, с хитрой тенью улыбки на губах. — Сегодня выспался? — заметила она, чуть наклонившись к нему и кивая на ремень с оружием. – Уже идём на тренировку? – Выспался, — пробурчал он, бросив на неё искосый взгляд. — У меня нет планов, так что, если ты не занята... Афина тихо фыркнула. — Хочешь тренироваться до вечера? — А у меня что, есть выбор? — голос его был не раздражён, скорее устал. Но тут же он добавил, уже мягче: — Сегодня хочу просто тренироваться. Без мыслей. Без разговоров. Без... — Без Антиноя? — невинно вставила она. Он резко повернул голову к ней — она уже улыбалась в пол-улыбки, невинно, будто и не знала, что задела струну. — Я не об этом, — буркнул он, ускоряя шаг. — И вообще, я не говорил, что… — Ты не говорил, но морщишься, когда слышишь его имя, — заметила она, почти певуче. — А морщишься ты только тогда, когда тебя что-то волнует. — Или раздражает, — вставил он угрюмо. — А разве не одно и то же? — с лукавым прищуром спросила она. Он вздохнул, не ответив. Они прошли мимо колонн, в тени которых струился прохладный утренний ветер. Стены отражали их шаги, а мрамор под ногами мягко звенел. – Мне кажется, у тебя иногда есть пробелы в понимании чувств людей. – по-доброму улыбнулся Телемах. — Знаешь, — сказала Афина уже тише, — ты стал увереннее. Грубее, да. Резче. Но в тебе что-то наконец начало просыпаться. Я это чувствую. — Может, это просто злость, — сказал он, но в голосе его не было злобы. Скорее — растерянность. Афина чуть наклонила голову. — Пусть даже так. Иногда из злости рождается правда. Главное — не увязни в ней. Телемах, развеселенный новостью о тренировке, не сразу заметил девушку, оказавшуюся в коридоре перед ним. Он едва не врезался в неё, но успел вовремя затормозить. Телемах оглянул её – служанка, одна из новеньких, наверное. Потерялась? – Юный принц! – шумно выдохнула девушка. – Ваша матушка просит Вас к себе. Телемах нахмурил брови, пытаясь по лицу служанки прочитать, что могло понадобиться маме так рано. Но, сообразив, что той, скорее всего, просто сказали найти его и передать, он лишь коротко кивнул в знак благодарности. До покоев Пенелопы он добрался достаточно быстро. Около дверей стояло ещё две служанки, которые, завидев царевича, слегка склонили головы, открывая перед ним двери. Комната Пенелопы была укрыта тишиной, в которой будто века хранили дыхание женщин, ожидавших в этой земле своих мужей с войн. Воздух был прохладен, плотный, с лёгким запахом лавра и выветрившихся лепестков сушёной мяты — ароматов, что оберегают покой, а не радуют гостей. У окон — высоких, с узкими щелями между колоннами — висели полупрозрачные ткани, тяжёлые от пыли и времени. Они колыхались почти незаметно, будто шептали о том, сколько раз она подходила к ним, высматривала горизонт, надеялась — и снова отступала в полумрак. Ложе — широкое, резное, с льняными накидками, аккуратно заправленными, но с одной складкой, оставленной рукой, что давно устала всё выправлять до совершенства. Подушки лежали по углам, так, как если бы она ложилась только на край, избегая центра. Низкий столик из кипариса держал на себе кувшин с водой, бронзовую чашу и небольшую масляную лампу. Свет от неё ещё не был потушен — огарок тепла в раннем утре. Он дрожал, отбрасывая тени, похожие на движущиеся лица на стенах. Всё здесь было выдержано в мягких охристых, песочных тонах — не от изыска, а от привычки к тусклому свету, в котором легче переживать утраты. Комната Пенелопы не была богато убрана, но чувствовалась в ней тяжесть благородства и боль долгого, сдержанного одиночества. Это было пространство ожидания. Пространство памяти. Пространство женщины, которая слишком хорошо знала цену времени. Всё было почти неизменным: ткани на окнах, прялка, корзина с недотканым полотном, та же чашка на столике — и всё это напоминало не о доме, а о времени, которое в этой комнате не шло. Всё здесь будто хранило её одиночество, её неутомимое выжидание, и стоило Телемаху сделать ещё один шаг, как он почувствовал, что будто бы тревожит что-то священное, незавершённое, запечатанное. Мама сидела, как и всегда, у окна, выходящего к морю. Пальцами она медленно перебирала разноцветные нити, которые под умелыми руками неторопливо превращались в гобелен. Лицо её было уставше и измученно. Телемах не помнил, когда в последний раз она улыбалась. Наверняка, улыбка на лице Пенелопы была такой же недостижимой мечтой, как и встреча с отцом. Он вспомнил, как однажды в детстве подошёл к корзине с её вышивкой и запутал нити. Тогда мать молча забрала работу и долго распутывала узлы — не ругаясь, но с такой усталой точностью, что мальчику стало стыдно. Точно так же он чувствовал себя и сейчас, проходя внутрь — взрослый, возвратившийся, но будто бы снова тот же мальчик, оставивший следы грязи на идеально подмётанном полу. Он не знал, куда деть руки. Не мог смотреть на неё сразу. И всё же подошёл ближе, словно преодолевая невидимую завесу — ту, что висела здесь всегда между ними, хоть они и делили этот дом. Телемах негромко прокашлялся, как бы уведомляя о том, что он здесь. – Ты звала меня, мам, – обратился он, наконец, к ней. Женщина, не прекращая своего занятия, подняла твердый взгляд на сына. Этот взгляд Телемах хорошо знал. Он сделал что-то не так. Пенелопа, не торопясь, отложила нити в сторону, поднимаясь с резного табурета, и в несколько плавных, размеренный шагов подошла к окну. Глаза её оставались всё такими же уставшими. Каждый раз, когда она так смотрела на море, стоя у окна этой спальной...будучей когда-то колыбелью Телемаху, когда-то любимым ложем жены и мужа, – она выглядела совсем юной. Выдавали лишь глаза, в которых вместо позабытой ласки и нежности уже давно закалялась сталь. – Телемах, – спокойно позвала его Пенелопа, не оборачиваясь. – Подойди. Ни секунды не думая, он выполнил приказ..просьбу? Он подошёл к матери, и теперь его взору тоже открывался вид на тёмное, бескрайнее море. Небо неторопливо затягивали тёмные тучи, а деревья колыхались от поднимающегося ветра. – Ты, конечно же, знаешь, какой смелый и отважный твой отец. – последнее слово она произнесла с почти болезненной лаской. – И я искренне рада, что, несмотря на его отсутствие, мне удалось взрастить в тебе верную и глубокую любовь к нему. – Знаю, мама. Пенелопа немного прикрыла глаза, будто собираясь с мыслью. Спустя мгновение она всё же повернулась к сыну. Взгляд её скользил по растрёпанным, таким же непослушным, как и у Одиссея, волосам; ровному, острому носу, такому же остромц подбородку. Он был его копией. Одно только - глаза. Глаза у него были от Пенелопы. Он не был ничьей копией. И в то же время был всем. – Телемах, я понимала твоё желание защитить семью и дворец, понимала и твоё стремление стать сильнее, но теперь мне не ясны твои мысли, – она вздохнула, точно слова давались ей с трудом. – Вчера ты участвовал в состоянии тех мужчин. Мне казалось, ты вырос из подобного. Что же случилось? Телемах набрал полную грудь воздуха, намереваясь тут же ответить. Выдохнул. Достойного ответа он так и не нашёл. «Я хотел показать, что я хоть чего-то стою» – подсказывали ему собственные мысли. «Я хотел, чтоб они начали бояться.» – подсказывала интуиция, понимающая настроение матери. «Я хотел, чтоб они начали воспринимать меня всерьёз.» – говорила глубоко посаженная в груди обида. – Прости, мама, — единственное, что удалось произнести. – Я хотел.. проучить их. Пенелопа тяжело выдохнула, покачав головой. Брови её, точь-в-точь как у Телемаха, свелись к переносице. Она потянулась к его подбородку, совсем слегка повернув голову Телемаха в сторону. На скуле всё ещё были едва заметные ссадины. – Ты не должен реагировать на их провокации, помнишь? – прозвучало негромко, но с присущей твёрдостью в голосе. Телемах, вместо ответа, лишь слегка закусил губу, не сводя взгляда с волн, бушующих за окном. Погода начинала заметно портиться. Её ладонь легла на его щеку, и он чуть вздрогнул от этого прикосновения. — Телемах… — она прошептала. — Я боюсь не того, что ты будешь драться. Я боюсь того, что ты станешь таким, как они. Он отвернулся, отступая. — Я не… Я не хотел тебя расстроить. Просто… я не мог иначе. Я почувствовал, как это — стоять, говорить, действовать. Я чувствовал, что это правильно. — Ты чувствовал силу, — с печальной ясностью сказала Пенелопа. — И это самое страшное. Она сладка, когда приходит впервые. Особенно — когда даёт тебе ответ там, где был только страх. Он тяжело выдохнул, глядя в пол. — Я опять сделал больно тебе. — Ты сделал больно себе, — ответила она мягко. — Потому что всё это, сын, забирает часть твоего мира, твоей чистоты. Я не хочу смотреть, как ты учишься побеждать, но теряешь себя в этой борьбе. Телемах не знал, что ей ответить. Ему не нравилось быть идеальным и совершенно не нравилось, что таким его видели остальные. Чистым, неприкосновенным, правильным. Конечно, мать воспитала в нём всё нужное и соответствующее благородным качествам – он был достаточно добрым, понимающим, но, – как бы он не хотел соглашаться с Антиноем, – быть таким, значило быть проигравшим. В обществе женихов ни одно из хороших качеств, кажется, не делало ему лучше. Скорее, наоборот. – Можешь идти, Телемах, – наконец мягко произнесла Пенелопа, тут же убрав руку с его лица. – И прошу – держись подальше от неприятностей. Выходил из комнаты он в полном молчании. В голове кишило колличеством мыслей, навязавшизся бесповоротно. Может ли он продолжать делать то, что считает нужным, не принося лишних проблем матери? Может ли оставаться спокойным, уверенным, зная, что с каждым новым днём он доставляет всё больше проблем матери, огорчаяя её вновь и вновь? Конечно, он знал, что не может позволить себе такой вольности. Но и позволять женихам дальше разрушать честь его дома и семьи он тоже не мог. Миновав длинные коридоры так, чтоб ни с кем не пересечься, Телемах быстрым шагом отправился как можно дальше от дворца. Перед глазами проносилось множество лиц: уставших от количества работы мужчин, женщин, что давным-давно позабыли о радости и счастье, лелея мысли о возвращении своих мужей. Маленькие дети, что росли без отцов, бегающие по улицам в помощи матерям и точно так же, как и Телемах, не знающие, для чего они явились на свет. Он опомнился только тогда, когда обнаружил себя, стоящим по щиколотку в воде. Морская вода, обволакивая ноги, щипала ещё незажившие раны и ссадины на ногах, не давая забыть ни на секунду о том, в чём заключалась жизнь юного принца. В боли и одиночестве. Кажется, эти слова были первыми, значения которых он выучил. Первым, что он почувствовал. Он посмотрел вдаль, очертив взглядом горизонт бескрайнего моря, замечая, что то поднимало всё более высокие волны. Было тошно и непонятно от самого себя. Телемах искренне хотел стать таким же, как его отец: героем, одно слово которого могло бы заглушить гул всей Итаки, слушающей, о чём толкует смелый и отважный царь. Одиссей...в мыслях Телемаха он всегда занимал отдельное место. Хотелось стать таким же, каким был сам отец. Непоколебимым, решительным...стойким. Тем, о ком можно было услышать лишь историю, рассказанную с замиранием сердца. Телемах не был таким ни дня. Своим недавним поступком он лишь расстроил мать, у которой уже давно было множество обязанностей, помимо присмотра за Телемахом. Несомненно, она горевала своей утрате, каждый вечер оплакивая мужа и моля всех богов, чтоб он вернулся живым и невредимым. Пенелопа тосковала по воспоминаниям, нажитым в собственном прошлом. У неё было что вспомнить, она знала Одиссея и бережно относилась к каждому слову, сказанному о нём. Её тоска была за настоящим. Живым. Грусть Телемаха была другой. Он не помнил отца, не видел его, не знал голоса. Истории и легенды, что слагали о нём, Телемах, конечно, знал наизусть. Но этого было мало. Он скучал по тому, кого не помнил совсем. Пытался стать таким же, не зная его лично. Это удручало. Но..несмотря на всё это – ему искренне нравились чувства, испытанные вчера во время состязания. Гермес и Афина были правы в какой-то мере. Это было первой победой Телемаха, первым днём, когда он, уходя от женихов, не слышал за спиной смешки и шутки. Было тем, что просто не могло не понравиться человеку, будучему всю жизнь в тени. И он понимал, о чём говорила мама. Удержать контроль над собой, испытав такие чувства впервые – сложно. Сложнее, наверняка, чем привыкнуть не лить слёзы после каждого полученного удара. Сложнее, чем слушать с высоко поднятой головой слова, сказанные в обиду. Сложнее, чем одержать первую победу. Телемах подхватил с пляжа ещё один небольшой камень, и, крепко сжав его в руке, кинул его в воду, провожая взглядом. Тот отскочил. Один раз. Второй. А после, с громким, булькнувшим звуком, тихо опустился под воду. Его злило непонимание. Вообще, всех, но больше всего самого себя. Телемах окунул руку в воду, проведя мокрой ладонью по лицу. Встревоженные раны неприятно защипало, быстро приводя в чувства. Соленая вода стекала с подола хитона, тяжелыми каплями собираясь у пяток. Телемах брёл вверх по тропе от берега — босой, с намокшими от морской воды ногами, и не торопился обуться. Песок прилипал к ступням, к икрам, но он этого почти не замечал. Молчаливый, отстранённый, он уходил прочь от пляжа, туда, где рябь волн уже не достигала слуха. Тело всё ещё хранило внутреннюю дрожь, не от холода, а от накопившегося, застоявшегося напряжения. Он хотел выпустить его — хоть как-то. Потому и свернул с дорожки, ведущей ко дворцу, на ту, что вела к одной из тренировочных площадок. Каменные ступени здесь были неровны и обветрены, но ему не было дела: он знал их наизусть, и поднимался, не глядя под ноги. Ещё минуту назад солнце последними лучами слепило отражениями от воды, а теперь свет стал тусклым, будто приглушённым. Сверху над склоном прошёл ветер, короткий и резкий, взметнув пыль и листья. Он обернулся: море почернело, горизонт затянуло, и вдалеке мелькнула первая белая вспышка молнии — пока беззвучно. Телемах поднял взгляд вверх — там, над скалами, облака уже сливались в тяжёлую свинцовую массу, медленно ползущую над островом. Ливень был близко. Воздух стал плотным и пах грозой: железом, морем, пылью. Миновав двор, он оказался на небольшом огражденном поле. Почему-то ноги привели его именно к тому, где вчера проходили состязания. Сейчас, из-за плохой погоды, тут не было ни одной души – женихи, побросав оружие и снаряжение, ушли под крышу, оставив всё здесь таким, каким оно было. На вытоптанной земле посередине было пару бордовых лужиц и капель, которые уже немного засыпало песком. Следы, оставшиеся от тех, кто участвовал в кулачных и боях на мечах. Телемах перевёл взгляд с земли к мишеням, сброшенным в угол, довольно быстро выцепив взглядом ту самую, вчерашнюю. Из неё уже были вытянуты все стрелы, а сама она, после окончания состязаний, послужила своеобразной досточкой, поставленной на большой пень. Из неё сделали стол, на котором покачивалось пару кубков. Из них, с каждым движением, выливались остатки вина. Телемах стряхнул мелкие крошки с мишени, очертив пальцем зазубрину на окрашенном дереве. Ту самую, в центре, в которую вчера была воткнута стрела. Его стрела. Он вздохнул, миновав самодельный стол, и прошёл дальше, к оружию. Глаза пробежались по небрежно разбросанным копьям, мечам. Остановились на луках. Телемах громко скрипнул зубами, присев на согнутых ногах к земле. Он перехватил две деревяшки, что ещё вчера были одной, образовывая большое, цельное оружие. Это был его лук. Точнее, то, что от него осталось. Принц ещё с малых лет привык к такому отношению к его вещам – их бросали, забывали, ломали. Особенно к тем, что больше всего ему нравились. Тогда он быстро усвоил, что не должен показывать, что ему что-то нравится. Отобрали любимый браслет? Пускай. Сломали его копьё? Не страшно. Но сейчас он правда был расстроен. И зол. Этот лук не был его любимым, его он использовал только иногда, тренируясь – тот был лёгким и удобно лежал в руке. Но почему-то его раздражало именно то, что это произошло после вчерашнего. Пальцы крепко сжали одну из обломанных деревяшек, побелев от напряжения. Под цепкой хваткой дерево ещё сильнее трескалось, вовсе растеряв свой прежний вид. Он не сразу понял, что в эту же секунду небо разомкнулось: первый, тяжёлый, глухой раскат грома прошёл по телу, и сразу же — будто его окатили водой — хлынул дождь. Не капли, не морось — целая стена, резкая, с ветром, с солью. Вдоль канатов побежали струи, щиты заблестели, а его волосы тут же прилипли ко лбу. Он не отшагнул назад. Стоял, с этим поломанным луком в руке, под первым хлестким ливнем, и смотрел перед собой. Вся площадка затопилась мгновенно: капли стучали по дереву, били по камню, лупили по мишеням, будто продолжалось всё то, что было вчера — только теперь без людей. Он швырнул лук в сторону — коротким, злым движением. Тот со стуком ударился о плиты, подскочил — и застыл в луже. И только тогда Телемах, промокший до нитки, двинулся дальше — к стойке с копьями. Потому что дождь шёл, а злость не проходила. Он подошёл к стойке и взял то, к чему тянулась рука — длинное, тяжёлое копьё с двумя наконечниками. Блестящий металл на обоих концах был влажным от дождя и казался почти чёрным в сером свете. Это оружие держали двумя руками, как меч. Им не метали — им крушили, оттесняли, вели бой лицом к лицу. Телемах крепче сжал древко, чувствуя вес, знакомый и упрямо надёжный. В груди — всё ещё горячо, будто внутри разгорелся костёр. Он шагнул в центр площадки, где земля уже превратилась в месиво из воды и грязи, и встал напротив деревянного манекена. Дождь шумел над Итакой, как предостережение, но он не слышал. Он начал с разворота — широкого, мощного, будто отбивал удар сбоку. Конец копья свистнул в воздухе и с треском врезался в плечо манекена. Дерево жалобно скрипнуло, но он уже сместился в другую сторону. Следующий удар пришёлся снизу — на уровне живота, с разворотом всего тела. Он шагнул вперёд, отталкиваясь пяткой, как учили, и нанёс выпад — колющий, точно между рёбер. Будто не дерево, а плоть перед ним. Капли воды стекали по лицу, мешали видеть, но он не моргал. Дыхание — рваное. Сильные удары сменялись короткими, резкими. Он орудовал копьём как воин в реальном бою — оба конца были смертоносны, и каждый удар напоминал жест мести. То по ногам, то по бокам, то по шее. Он отступал, резко разворачивался, бил навылет. И снова. И снова. Древко гудело в руках, плечи горели, но тело не слушало боли — только ярость двигала им. Ему казалось, что он отбивается — от чего-то невидимого. От укора матери, от стыда, от лиц суетников, от ощущения, что он всё разрушает и не знает, как остановиться. Он бил — за то, что не сказал нужных слов. Бил — за то, что слишком поздно понял, что мать его боится. Бил — за то, что внутри него что-то всерьёз сорвалось. Кончик копья с глухим стуком вонзился в манекен. Он замер на мгновение, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, как меха кузнеца. Он слышал только ливень — тяжёлый, хлёсткий, будто камни падали с неба. Копьё дрожало в его руках, как если бы и оно чувствовало, что ему передано. Телемах сделал шаг назад. А потом — новый выпад. Раз — второй конец. Раз — разворот с широким замахом, и снова. Он бил с остервенением, как будто вся сдерживаемая боль выливалась через движения. Грязь липла к ногам, вода заливала глаза, но он не прекращал. Лишь когда дыхание стало тяжёлым, как у загнанного зверя, а руки — онемели, он сделал последний удар в грудь манекена и отступил. Копьё врезалось в мокрую землю, он опёрся на него обеими руками, сгорбившись. Капли стекали по подбородку, заливали шею. Он не поднимал головы. Он не услышал, как она появилась — не было ни вспышки, ни шороха, ни звона. Только лёгкое изменение воздуха, будто дождь, пробившись сквозь тяжесть неба, стал капать чуть иначе. — Ты уже час здесь, — сказала она негромко. Голос прозвучал сбоку, но он не обернулся. Копьё с хрустом врезалось в деревянную грудь манекена. Он развернулся, будто видел перед собой живого противника, и нанёс удар другим концом — по шее, резко и точно. — Телемах, — чуть мягче произнесла она. — Устроить бой с безответным куском дерева под ливнем — не самая здравая тренировка. — Мне нужно, — коротко отозвался он, сдержанно, почти сквозь зубы. Удар. Разворот. Новый выпад — в бок, точно в печень. — Иногда лучше остановиться, — продолжала она, стоя спокойно, почти не двигаясь. — Отдохнуть, дать телу выдохнуть. Даже богам это нужно. Он замер на секунду, но не повернулся. — Я не могу, — тихо сказал он. — Мне нужно выпустить всё это. Пока оно не сожгло меня изнутри. Он говорил без злости, но и без покоя. Просто — честно. Копьё слегка дрожало в его руках, тяжесть скопившейся ярости и вины не отпускала. Афина молчала. Дождь падал между ними, как занавес. Она смотрела на него так, как смотрит старшая сестра на брата, которого не может защитить от самого себя. — Ты всегда можешь позвать меня, — наконец сказала она, медленно отступая в тень под деревом. — Если захочешь поговорить. Или просто… не быть одному. И исчезла. Телемах остался стоять, с копьём в руках, посреди дождя. И, не говоря ни слова, вновь развернулся к манекену. — Интересно, сколько манекенов ты хочешь убить, чтобы перестать выглядеть таким жалким? — раздалось за спиной. Голос, слишком знакомый. Сквозь дождь, словно сквозь простыню. Глухо. Но каждое слово — как наждак по уху. Телемах замер. Ливень стекал по лицу, по рукам, по древку копья, впитывался в одежду, делая её тяжёлой. Он не обернулся сразу. Пальцы сжались крепче. На миг — как будто внутри него натянули струну. Он медленно выдохнул — а затем резко развернулся. Железо с тихим, зловещим звуком разрезало воздух, остановившись у самого горла Антиноя. Двойное острие копья — одно под подбородком, второе — скользит вдоль шеи. Антиной не отшатнулся. Не поднял рук. Не сделал ни шага назад. Он только усмехнулся. Уголки губ поднялись лениво, как будто он ожидал именно этого. — Вот он ты, — сказал он тихо, самоуверенно. Дождь усилился. Капли барабанили по лезвию, по камням под ногами, по плечам обоих. Мгновение — мир сузился до их взгляда, их дыхания, натянутой грани между оружием и кожей. — Ты сломал его, да? — голос Телемаха почти утопает в раскатах грома, но в нём — такая ледяная сосредоточенность, что она прорывает всё. Антиной даже не моргает. И не спрашивает, что он имеет в виду. Только качает головой, почти насмешливо, бровь чуть приподнята. Стоит спокойно, словно ничего не значат ни вода, ни грязь, ни сжимающиеся пальцы Телемаха. — Если ты про свой лук, — произносит он лениво, с нарочитой тягучестью. — Он и так не выдержал бы следующего выстрела. Разве не очевидно? Слово «очевидно» — как удар ладонью по лицу. И в тот же миг Телемах бросается вперёд. Копьё звякает о мокрый настил, отлетая в сторону. Всё, что осталось — тело, ярость, кулаки. Он врезается в Антиноя, будто буря, — в грудь, плечо, живот. Тот отступает на шаг, скользя на грязной земле, но мгновенно приходит в равновесие. В следующий миг кулак Телемаха срывается в его челюсть — грязный, прямой удар, скользящий по мокрой коже. Антиной шатается, морщит нос — и вдруг улыбается. Слишком спокойно. Его рука врезается в бок Телемаха с силой, от которой тот сгибается, теряя дыхание. Антиной не даёт ему выпрямиться — он хватает Телемаха за пояс, подсекает ногу, и тот падает. Спина с хрустом ударяется о землю, плечи вязнут в грязи. Резкий вдох — и в лицо летит вода и слипшиеся волосы Антиноя, когда тот нависает сверху. — Ты слишком медленный, — шипит он. — И слишком предсказуемый. Телемах, не отвечая, резко поднимает колено — в живот. Тот кривится. Этого хватает, чтобы сбросить его с себя и перекатиться. Земля будто скользит под ладонями. Он вскакивает, бросается — и снова удар. Кулак. Второй. Грязь летит из-под ног. Грудь сотрясается от дыхания. Антиной ловит его руку. Скручивает. Телемах вскрикивает, когда сустав щёлкает болью, но не сдаётся. Его выворачивает, заталкивает лицом в грязь, удерживает, будто приручённого зверя, сорвавшегося с цепи. Но он не сдаётся. Подныривает, вырывается, рвёт себя из захвата, разворачивается с яростным вскриком — и в этот миг получает лбом от Антиноя в висок. Больно. Мир дергается, звенит. Колени предательски подкашиваются. Спина встречается с досками, грубо, мокро, тяжело. Он валяется в луже, кашляя, не в силах сразу вдохнуть. Дождь хлестает по лицу. Губы залиты грязью, нос — кровью. Он моргает — медленно, как будто сквозь воду. Антиной стоит над ним. Его волосы, промокшие, прилипли к скулам, грудь ходит от дыхания, но в позе — всё та же насмешливая, самоуверенная лёгкость. Он утирает кровь с губ. — Думаешь, я бы стал ломать твой убогий лук? — выплёвывает Антиной, нависая. — Мне не нужно трогать твои игрушки, чтобы ты снова выглядел... сломленным. Телемах хрипло дышит, лежа в грязи. В глазах плывёт, но он различает силуэт Антиноя, нависающий, упрямо уверенный в своей победе. Руки дрожат от злости и усталости. Но ноги — быстрее. Реагируют, пока разум колеблется. Резким движением он выбрасывает ногу — прямо под колено Антиноя. Удар чёткий, тяжёлый. Сустав подгибается, Антиной теряет равновесие и резко оседает на одно колено, выругавшись сквозь зубы. Телемах, словно хищник, тотчас поднимается, перехватывая инициативу — тянет за ворот, впечатывает в землю, наваливается сверху, сжимая кулак. Хочет ударить — не один раз. Хочет всё выплеснуть — и одиночество, и страх, и отчаяние, и лук, который был для него одним из немногих вещей, что напоминали отца. — Ты даже не извинился! — яростно срывается с него. — Ты вообще знаешь, что такое «извиняться»? Антиной, дёргаясь, подминает под себя ногу, перехватывает его запястье. Усмехается — лицо искажено кровью и хмурой насмешкой. — Я тебе что, мишень для битья, когда руки чешутся и в душе гниёт? — бросает он, уткнувшись лбом в плечо Телемаха. — Или ты наконец признал, что я не просто мешаю тебе дышать, а заставляю это делать? Телемах дергается от этих слов — как от пощёчины. Смотрит на него сверху — мокрый, грязный, дикий, с волосами, прилипшими к вискам. Его губы дрожат, но не от слабости — от того, что всё рвёт изнутри. — Ты… — выдыхает он, глядя в эти насмешливые, слишком живые глаза. — Ты вечно лезешь туда, куда тебя никто не звал. Антиной усмехается. – Так делают все, волчонок. – он сжимает руку сильнее, вырвав из груди Телемаха новый болезненный стон. – Я уже говорил тебе. Только ты как всегда слышишь лишь то, что хочешь слышать. Телемах, уже не в силах дать хоть какой-то действенный отпор, лишь сильнее сгибается, когда Антиной сжимает руку до онемения. – И как это? Антиной, словно не понимая, на пару секунд даже ослабил хватку, видимо, понадеявшись на измученность Телемаха. Но тот не терял ни секунды. Заметив, что рука сжималась не так крепко, он ловко вывернулся, в очередной раз ударив тому коленом в живот. Надеялся, что Антиноя это заставит слезть с него, но, к сожалению, тот реагировал куда быстрее самого Телемаха. Антиной, подловив Телемаха за руку, перевернул его, впечатав животом в мокрую землю. Одной рукой он крепко держал запястья Телемаха, заведённые за спину, а другой же надавливал на шею, не давая поднять голову выше, чем на расстояние пары пальцев от земли. Разозлённый Телемах, плотно прижатый шеей к луже, рыча, поднял голову выше. Он сплюнул грязь, которой успел наглотаться, и на пробу дёрнул рукой. Дождь давал ему преимущество, поскольку тело было скользким, и держать его было трудно, но Антиной, заметив это, прижал его поясницу коленом, отрезая возможность выбраться. Телемах дёрнулся ещё пару раз, но, всё же утомившись, прекратил попытки. Грудь тяжело вздымалась от частого, обрывистого дыхания. Шея неприятно тянула, сжимаемая чужой рукой, и напряжённая от того, что Телемах старался не клюнуть носом в лужу. Хватка ослабла только тогда, когда Телемах полностью успокоился, больше не стараясь вырваться. – Ну? – раздалось где-то над ухом. – Успокоился? Телемах, вместо ответа, лишь небрежно пошевелил плечами, собираясь сбросить с себя чужие прикосновения. – Ты спрашивал что-то, волчонок? – уже привычным, дерзким тоном уточнил Антиной. Он неторопливо отпустил Телемаха, напоследок крепко сжав волосы на его затылке. Принц уж было стиснул зубы, подумав, что тот собирается окончательно окунуть его лицом в грязь. Но всё обошлось. Антиной, словно бы передумал, слез, поднимаясь и отходя подальше. Телемах медленно поднялся сперва на локтях, а после, уперев ладони в мокрую глину, приподнялся выше, тут же зашипев от боли. Плотные чужие хватки не прошли бесследно. Он перевернулся, просто рассевшись на земле. – Спрашивал, – сплюнув в сторону, произнёс Телемах. – Какого это – быть таким подонком? Наверное, вопрос вперемешку с видом Телемаха и правда звучал достаточно смешно, потому что тот, услышав, сразу рассмеялся. Вся туника была грязной и мокрой, облегая туловище. Все видимые части тела были либо перепачканы, либо красными от ссадин и чужих рук. Телемах, хмурясь, собирался провести тыльной стороной руки по лицу, чтоб стереть стекающее по лицу болото, но, увидев что рука ещё грязнее, вовремя остановился. На Антиноя он не смотрел. Драка, кажется, и правда немного сбила с него спесь и злость, так что сейчас он сидел куда спокойнее. – А какого быть таким нежным маменькиным сынком? Злости не осталось, но фраза прозвучала неприятно. Так что Телемах, нахмурившись, всё же несильно пнул Антиноя по ноге. За что, в принципе, был тут же вознагражден. Антиной наступил на его колено, вдавив его к земле. Не сильно, но достаточно, чтоб Телемах зашипел. – Зачем ты сюда пришёл? – вздохнул Телемах. – Ты уже второй раз избиваешь меня во время моей же тренировки. – Разве это тренировка? – со смешком уточнил Антиной. – Мне казалось, тебе просто нравится плескаться в грязи. – Это не ответ. – Так задай нормальный вопрос. Телемах, вздохнув, всё же поднял голову вверх, очертив взглядом Антиноя. Его вид немного развеселил. Повалявшись с Телемахом в земле, он тоже был весь в глине и зелёном цвете от травы. С рассеченной губы стекала тёмная кровь, которую Антиной методично сплевывал в сторону. На скуле уже начинал появляться видимый синяк. Телемах легонько улыбнулся, крайне довольный такой картиной. – Что? – весело поинтересовался Антиной. – Наконец думаешь о том, насколько ты жалок по сравнению со мной? – Думаю о том, что твоё лицо выглядит куда лучше, когда оно перепачкано глиной и кровью. Антиной рассмеялся с новой силой, видимо, довольный таким ответом. Телемах поднялся с земли, забавно хлюпая ногами по лужицам. Он подхватил края туники, крепко сжав их между пальцев и выжимая воду. Та потекла по ноге ручьём, оставляя после себя тёмные разводы. – Набаловался? – раздался насмешливый тон. Антиной не сводил с Телемаха глаз. – Пришёл черёд плакаться в подушку? – Да пошёл ты. – лениво ответил Телемах, струсив на него капли глины и грязной воды, оставшихся на пальцах. Телемах, очертив взглядом копьё, валяющееся в луже, вздохнул. Подумав пару секунд, он всё же поднял его с земли, и, не очищая, поставил к остальному оружию. Не тормозя, он направился к выходу с поляны, не прислушиваясь к тому, что выкрикнул в спину Антиной.