Тень, ставшая явью. И явь, обернувшаяся в тень.

Миновав внутренний двор, где всё ещё лил дождь, Телемах оказался в коридоре дворца. Холод от насквозь промокшей одежды и кожи он почувствовал только теперь, войдя в более тёплое помещение. Кожа тут же покрылась мурашками, а каждый шаг босых ног оставлял после себя на полу влажный, холодный след. Руки то и дело наровили стереть капли, стекающие с волос и щекочущие нос, но приходилось одергивать себя каждый раз после понимания, что лицо было явно чище, чем всё остальное. – Выглядишь отвратительно. Телемах повернул голову вбок. Мальчишка, наверное, на год младше его самого, стоял посреди одного из поворотов, скрестив руки на груди. Голос его был насмешлив, но всё же не настолько грубым, как у большей части женихов. Тёмные, короткие волосы, лишь слегка прикрывали серые глаза, в которых мелькала едва заметная, дерзкая искра. Он был молод. Скорее даже юн. – Ты как тут оказал.. – Я Ликон, прибыл из Левкады, – чётким, заученным тоном повторил парень, вскинув подбородок вверх. Видимо, ему нравилось напоминать о своём происхождении. Либо – ему нравилось, что принц, который знает всех гостей этого дворца, был настолько глупым, что не запомнил его самого. В любом случае разбираться в причинах его радости Телемах не был намерен. – Ты, царевич, знаешь, что необязательно купаться в грязи? Или мать не научила тебя манерам? – А тебя? – спокойно перевёл Телемах, осмотрев парня с ног до головы. – Если она у тебя, конечно, есть. Телемах перехватил кулак, летящий ровно по его скуле, и совсем немного вывернул руку парня, отбросив её в сторону. Тот нахмурил брови, как-то уязвлено глядя на принца. Он недовольно пыхтел, не сводя с Телемаха взгляд. Но, если бы Ликон хотел причинить Телемаху вред – он бы сделал это без особых проблем. Принц был измучен и спокоен, так что, напади кто сейчас – скорее всего, он бы даже не слишком упирался. Телемах осмотрел его, замечая в руках лук. – Ты в курсе, что не обязательно купаться в грязи? – вскинув бровь, повторил его же слова принц. Он поднял обе ладони вверх, повернув их к парню, демонстрируя то, насколько они грязные. – Там дождь. На тренировку лучше пойти позже. Ликон, пробежавшись по нему взглядом ещё раз, тут же цокнул, в недовольстве закатив глаза. Он поднял руку, покрутив пальцем у виска. Слуги, снующие по коридорам, с удивлением оборачивались на двух юношей, стоящих в коридоре. Ну, да, принца, с ног до головы перепачканного глиной и песком, наверняка не часто увидишь. Телемах задумался, хмыкнув. Нет, всё-таки часто. – Я же иду на тренировку, а не в болото, в отличие от тебя, – с какой-то брезгливостью отчеканил Ликон. Он указал пальцем на собственную скулу, намекая на рану на лице Телемаха. – Да и я не настолько жалок, чтоб не уметь за себя постоять перед... – Антиноем? Ктесиппом? – коротко и холодно уточнил Телемах. – Сомневаюсь. «Сомневаюсь, что ты продержался бы в борьбе с ними двадцать лет» крутилось на языке, всё наровясь сорваться. Мальчишке даже наверняка не было этих двадцати. Было видно, что он часто и усердно тренировался – руки и ноги были опоясаны ровным рельефом мышц, нажитых упорным трудом. Но он не выглядел устрашающе. Совсем. Скорее – был похож на самого Телемаха, а вот он страшным для других не был уж точно. У Ликона было достаточно миловидное лицо, пусть и с упрямо ровными линиями подбородка и носа. Не слишком высокий рост – он был бы всего немного выше Телемаха, если бы они стали рядом, наверное. Но его характер выдавало не это. Было множество женихов той же статуры, но они если уж не напрягали, то внушали хотя бы мерзкие и ненавистные чувства. От него подобного не было. Одежда его была чистой, без подтёков вина или еды на вороте и краях – значит, он не стирал остатки во время трапезы с губ, и не вытирал о края туники руки, как любили делать остальные женихи. Волосы были острижены достаточно аккуратно и не слишком давно – он не запускал их в небрежное состояние, как любило делать большинство женихов. Руки были ухожены, хоть и хранили на себе следы тренировок в виде мозолей и царапин, и, тем не менее, под ногтями не было следов грязи или остатков еды – опять таки, как у почти всех остальных женихов. Телемах немного склонил голову набок, осознавая, что тот в принципе уж слишком не похож на общую свору женихов. Наверное, оказался тут не так давно, да и в их своеобразной иерархии занимает чуть ли не конец списка. Его было не сложно спутать со слугой, если бы не такое фривольное общение. Присмотревшись, он узнал в парне одного из женихов, участвующих во вчерашнем состязании по стрельбе. Этот был слишком горд собой. Телемах, решив, что на сегодня ему всё же хватит споров, махнул на парня рукой, оминая его и идя дальше по коридору. Он не любил поворачиваться к женихам спиной, но его он, если честно, не боялся. Либо был слишком вымотан, чтоб думать об этом. Телемах уже успел отойти на приличное расстояние, как позади послышались торопливые шаги. Ликон, нагнав его, едва заметно свёл брови к переносице, вперив взгляд на Телемаха. – Ктесипп там? – Не Ктесипп. – вздохнул принц, даже не обернувшись к нему. – Боишься его? – Только такой как ты и может его бояться. – высоко вскинув подбородок выше, фыркнул в ответ. – Я уже говорил: я не настолько жалок, чтоб меня обваляли в болоте. – Ладно. – спокойно согласился Телемах, кивнув. – Долго ты идти со мной собираешься? Тренировочное поле в другой стороне. Может, у вас и принято мыться, спать и есть всей кучей, но я всё-таки ценю своё личное пространство. Ликон, будто бы опомнившись, изменился в лице, словно и правда не понимая, почему он до сих пор шёл рядом. Да и почему вообще пошёл за Телемахом. В итоге, ничего не говоря, он так и остался стоять посреди коридора, прожигая взглядом удаляющуюся спину принца.

***

Телемах тяжело вздохнул, наблюдая за лужицей грязи, что образовалась под ним сразу, как он вошёл в комнату. Земля, в перемешку с глиной, образовав вязкую жижу, скатывалась по всему телу, собираясь на стопах. Аргус, только завтракающий, заметив хозяина, тут же подбежал к нему, удивлённо рассматривая и обнюхивая ноги. Парень опустил руку псу на макушку, погладив, а после, опомнившись, протяжно промычал, замечая, что теперь запачкал и его. Аргус удивлённо поднял морду, чуть наклонив шею набок и навострив уши. – Придётся и тебя теперь мыть, да? – с усталостью произнёс Телемах, улыбнувшись виду виляющего хвоста. Он мельком увидел себя в зеркале, тут же уходя дальше по комнате. Спутанные, грязные волосы; туника, что уже окрасилась в серо-коричневый цвет, с вкраплениями зелёного от сока молодой травы. Всё тело было замазано грязью и кровью. Телемах подошёл к медному тазу с набранной водой, окунув в него руки. Влажными, прохладными пальцами он провёл по лицу, стирая из-под носа запёкшуюся кровь. Грязь, прилипшую ко лбу и шее, пришлось старательно оттирать. Когда вода окрасилась в мутно-коричневый цвет, он стряхнул оставшиеся капли с рук, отходя подальше. Телемах приоткрыл дверь из своей комнаты, не выходя в коридор — за ней начиналась узкая каменная галерея, ведущая к купальне. Потянувшись, он прихватил с деревянного крюка полотенце, грубое, но чистое, пахнущее тёплым воздухом сушилки и смятыми цветами. За спиной, тихо ступая, последовал Аргус. Верный пёс будто бы понимал, что сегодня хозяина лучше не тревожить — он шёл вровень, не обгоняя, не прижимаясь, просто присутствуя. Купальня встретила их полумраком: свет пробивался сквозь резные ставни, пятнами ложась на влажный пол. Воздух был плотный, влажный, с примесью чего-то солёного и чистого, будто камни сами дышали влагой. Телемах положил полотенце на каменный выступ, скинул тунику, почти разодранную на спине, и стянул с себя остальную одежду, тяжёлую от воды и запёкшейся грязи. Голова гудела глухо, плечо саднило — но тишина купальни, нарушаемая лишь редкими каплями воды, давала ощущение укрытия. Он подошёл к каменному резервуару и зачерпнул воду ладонями. Первая волна, брошенная на лицо, не столько освежила, сколько обожгла — капли текли в царапины, в трещинки на губах. Он скрипнул зубами, не из боли — из злости, из остаточного напряжения в теле. Потом плеснул ещё, и ещё — будто вбивая внутрь себя холод и забвение. Он опустился на корточки рядом с резервуаром и начал смывать с себя всё: дождевую глину, впитавшую в себя пыль и кровь; запёкшиеся пятна на боках, уже побуревшие, начавшие тянуть кожу. Провёл ладонью по груди — пальцы оставили чистую полосу, а за ней снова вода, снова новая порция, пока кожа не стала красной, распаренной, словно вывернутой наизнанку. С волос он выжимал воду, буро-красную в первые мгновения — и только потом она стала прозрачной, чистой. Кровь у виска, засохшая тонкой нитью, не поддавалась сразу — он втирал воду, и наконец тонкий след растворился, оставив кожу голой и хрупкой. Веки слипались от усталости, но он продолжал, методично, как ритуал. Аргус сидел у стены, молча, не сводя глаз с хозяина. Он не тявкнул, не склонил голову — просто смотрел. Телемах бросил на него короткий взгляд, и на миг в уголках губ дрогнула полуулыбка, будто извинение. — Не думай, я не проиграл, — буркнул он себе под нос, не то псу, не то воде. Он взял полотенце, накинул его на плечи, но не стал вытираться — просто сел на каменный край, позволяя каплям стекать с плеч и шеи, падать в воду, создавать круги. Всё ещё чувствовалось: под ногтями — земля, в носу — запах дождя и крови, в теле — напряжение. Он промылся, но не очистился. Это было лишь начало. Телемах сидел на краю купальни, позволяя воде стекать с себя. Ноги покоились в прохладной глади, дыхание постепенно выравнивалось. Он опустил голову и провёл рукой по лицу, будто бы хотел стереть остатки дня — но всё равно чувствовал: усталость в шее, гул в спине, глину — уже не на коже, а где-то глубже. Скосив глаза на Аргуса, он заметил: бурые пятна — на лапах, на боку, даже на морде. Тот, не отрывая взгляда, спокойно сидел у стены, но в его позе была напряжённая настороженность. Телемах поманил его тихо, одними пальцами. — Иди сюда. Ну же. Испачкал тебя. Аргус не бросился, не вильнул хвостом. Он просто встал, подошёл и сел рядом, близко, почти у самой воды, вытянув шею, будто подставлялся под руки. Телемах положил ладонь на его загривок — шерсть была влажная, жестковатая от грязи. Он провёл по ней медленно, аккуратно, и пёс закрыл глаза. — Прости, — тихо сказал он, — Сам не понял, как руки к тебе потянулись. Он черпнул воды, начал вымывать тёмные потёки с морды, с ушей. Аргус не дёргался, не отходил. Когда вода стекала по его шее, по грудной клетке, тот лишь чуть вздрагивал, но оставался на месте. Телемах промывал каждый участок медленно, будто этим искупал нечто большее — не только грязь боя, но и своё бессилие, ярость. Он промыл лапы. Пальцы раздвигали шерсть, вытягивая кусочки грязи и следы бурой глины между подушечками. От воды становилось немного теплее — или просто мягче. Когда он закончил, он не стал вытирать ни себя, ни пса. Он просто сел обратно на край купальни, уронив руки в воду, а Аргус улёгся рядом, положив голову на его ногу. Из воды поднимался лёгкий пар, и казалось, что время остановилось: ни звука, ни слов, только дыхание, только редкие движения, словно в этом простом молчании оба понимали — всё случившееся останется на коже ещё долго, даже после сотни омовений. Но сейчас — было немного легче. Вода уже перестала быть тёплой. На коже осталась влага, чуть подрагивавшая от сквозняка. Телемах поднялся, стряхнул с ладоней остатки воды, взял полотенце и небрежно провёл им по плечам, груди, шее. Аргус встряхнулся, как всегда слишком шумно, разбрасывая капли, и тут же прильнул к его ноге, будто ждал разрешения идти следом. Они вышли вместе. Камень под босыми ступнями был прохладным, неровным, немного скользким. Телемах шёл медленно, вытирая волосы — редкими, вялыми движениями. Полотенце с каждой секундой темнело от влаги. Аргус шёл сбоку, чуть позади, хвостом задевая стены. В коридоре царила полутьма, как в поздний вечер, хотя был всего лишь день. За окнами грохотал ливень: тяжёлые струи били по крыше, по каменным карнизам, по листьям, срываемым ветром. Казалось, весь дом вибрирует от этих ударов. Свет, просачивавшийся сквозь занавесь, был серым, почти свинцовым. Воздух — прохладным, сырым, пахнущим дождём и каменной пылью. Телемах шагал медленно, вытирая мокрые волосы, чувствуя, как от каждого движения тянет ушибами — особенно в боку и в плече. Аргус ступал рядом, тихо, будто понимал, что сейчас не время для радости. Комната встретила их тишиной. Всё было на месте — слишком на месте. Простыня, криво сбитая утром. Опрокинутый сосуд с бинтами. Но несмотря на всё это, в голове всё ещё всплывали картинки поломанного лука. Антиной. Конечно. Кто ещё мог это сделать. Кто ещё мог так... специально. Не как на поединке — а как будто между прочим, в спину, чтобы не забывал. Чтобы оставил ему след. Он бросил полотенце на скамью, сел, не вытираясь до конца. Мокрые волосы прилипли к шее. Аргус подошёл и лёг у его ног, выдохнул — громко и равномерно, но даже это не отвлекло. Почему он вечно ходит вслед? Почему смотрит так, будто ищет, где укусить — и всё же не уходит? Вечно рядом. То подмечает, то подстраивается, то с вызовом... то просто появляется, когда его не ждут. Преследует? Зачем? Что он задумал? В висках пульсировало. Он провёл рукой по шее — кожа там была тёплой, влажной и слегка саднила. Остался след от пальцев. Не от меча, не от камня — от рук Антиноя. Тех самых, что были на нём. Крепкие, цепкие, неотрывные. Он хотел сломать. Или что-то доказать? Или… просто держать? Нет. Это неважно. Важно то, что он не остановился. Телемах сжал пальцы, уперев локти в колени. Аргус поднял голову, ткнулся ему в ладонь. — Всё хорошо, — выдохнул он, не зная, кому именно это говорит. Псу? Себе? Но ничего не было хорошо. Ливень продолжал хлестать за окном. Он всё ещё чувствовал глину в складках пальцев — и странное, ледяное ощущение, что с него сняли не только одежду и грязь, но что-то большее. Он не знал, сколько сидел так. Минуту? Полчаса? Грохот дождя за окнами стал ритмичным, почти убаюкивающим. Гром, то далекий, то близкий, звучал будто отклик чему-то внутри него. Воздух был пропитан сыростью и странным запахом — мёда и лавра, тёплого хлеба и весёлого огня. Запах неоткуда. Не из его комнаты. Телемах резко поднял голову. — Это я, — прозвучало беззвучно. Он обернулся — и Гермес уже был там. Не у окна, не у двери. Просто был — стоял, как будто всегда находился тут, просто за гранью внимания. Свет от серого окна дрожал на его плечах, как будто сам ливень пропускал его через себя. Туника будто бы светилась, а волосы, чуть растрёпанные, не липли к вискам — они двигались, как дым. — Ты не запер, — сказал Гермес, подходя ближе. — Ты никогда не запираешь, — добавил он, с лёгкой улыбкой, в которой уже скользнуло знакомое озорство. — Почему ты здесь? — Телемах выдохнул эти слова. Не с укором, но и не с облегчением. — Потому что ты сидишь на мокром, дрожишь, не чувствуешь пальцев… и тебе нужен кто-то, кто не будет требовать, чтобы ты что-то объяснил. Гермес сел напротив, легко, почти не касаясь кровати, будто и не весил ничего. — Или... кто-то, кто будет задавать глупые вопросы, чтобы ты разозлился и выдохнул всё, что застряло. Ты сам выбери. Телемах провёл рукой по щеке. Ладонь была горячей. Он чувствовал, что лицо у него вспыхнуло — не от слов, а от их точности. Гермес, как всегда, не спрашивал — он уже знал. — Он сломал мой лук. — голос был хриплым, тихим. — Он… Он замолчал. Гермес кивнул. Он ничего не сказал, но глаза его блеснули — мягко, без издёвки. Он ждал. Смотрел — и не отворачивался. Как будто ливень за окном не существовал, как будто этот день, затаённый и душный, был лишь в голове Телемаха. — Он всё время рядом, — Телемах выдохнул. — Он за мной ходит, следит, ссорится. И всегда, всегда пытается быть ближе, чем я хочу. Как будто… он сам не знает, чего хочет. Я не понимаю его. Я не понимаю себя. — Это и хорошо, — мягко заметил Гермес. — Как только ты начнёшь всё понимать, ты потеряешь интерес. Он наклонился чуть ближе. — А ты пока ещё смотришь на него так, будто пытаешься разобрать узор на замке, который никто не может открыть. — Не смешно. — Телемах опустил глаза. — Он оставил следы на мне. — А ты — на нём, — спокойно ответил Гермес. В комнате ненадолго повисла тишина, сквозь которую пробивался только шум дождя. — Не бойся чувствовать, Телемах. Это не делает тебя слабым. Только живым. Гермес какое-то время молчал. Он снова взглянул в окно — дождь лился лениво, словно остывшее вино, переливался по стеклу, как ртуть. Затем он повернулся к Телемаху, будто приняв решение: — А хочешь, я покажу тебе кое-что интересное? — Сейчас? — Телемах фыркнул, будто неуверен, шутит ли бог. — Я весь в синяках и царапинах. У меня спина горит, как угли в очаге. И я мокрый. Интереснее уже некуда. Гермес усмехнулся. — Не тебе показывать — тебе смотреть. Пойдём, последим за ними. Ты же уверен, что Антиной что-то затевает? Телемах напрягся. Губы чуть дрогнули, и он отвёл взгляд. Медленно провёл пальцами по боку, по ткани туники, которую только что накинул — там, где под ней ещё саднила кожа от удара. Он не сказал «нет» вслух — просто жестом, чуть резким, показал на себя. На плечо, где осталась ссадина. На шею, где ещё чувствовалась чужая рука. Он не хотел выходить. Не хотел, чтобы на него смотрели. — Сегодня я не в том состоянии, чтобы показываться им на глаза, — выдохнул он. — А вот тут ты ошибаешься, — с мягкой уверенностью произнёс Гермес, не отводя взгляда. — Сегодня ты в самом нужном для этого состоянии. Телемах недоверчиво прищурился. — Ты уставший, — продолжал Гермес. — У тебя болит тело, и мысли спутаны. Но именно поэтому ты не сорвёшься. Не поддашься. Не закричишь. Не бросишься на кого-то, не попытаешься доказать, что ты сильнее. Ты будешь смотреть. И это — редкий дар. Твоя усталость сейчас твой щит. Он чуть наклонился ближе. — А если ты не покажешься... они подумают, что ты испугался. Что дал заднюю. Что начал отступать. Он — в первую очередь — подумает именно так. Телемах долго молчал. Его пальцы медленно сжались в кулак — не от злости, а от мысли, которая жгла внутри. Он подумает, что победил. Что запугал. — Ты хочешь знать, что он замышляет? — спросил Гермес тише. — Тогда придётся глотнуть горького и выйти туда, где холодно, громко, и все смотрят. Но ты не обязан говорить. Только смотри. Телемах поднялся медленно. Как будто каждая мышца протестовала. Он не смотрел Гермесу в лицо — лишь коротко кивнул, всё ещё напряжённый, как тетива, не тронутая рукой. Гермес легко, почти весело, подмигнул: — Отлично. Я оставлю тебя, но буду рядом, когда стану нужен. Только подумай о том, чтоб я появился, и я тут же буду. Бог исчез в промежутке между одним мигом и другим — будто шагнул за черту дождя, растёкся в тени стены или отразился в мокром полу, как свет в луже. Телемах даже не удивился. Только вздохнул глубже и подолгу, придав себе вид спокойного и готового к миру. Волосы ещё влажные, тяжёлые, как мокрая верёвка. Но он не стал их убирать. Пусть всё остаётся, как есть.

***

Когда он вошёл в столовую, то почувствовал запахи первыми: густые, тёплые, распаренные — вино, варёные злаки, пряные корки, запекшееся мясо, запах мокрой шерсти от плащей, запах мужской скуки. Шум стих в тот же миг, как только он появился в проёме. На него посмотрели — сразу, все. Брови приподнялись. Один выронил хлеб, другой замолчал на полуслове. Кто-то присвистнул очень негромко. Он не остановился. Шёл медленно, будто не замечая их взглядов, будто этот зал — его собственный, как и должно быть. Казалось, каждый из них пытался решить: что он чувствует? Страх? Гордость? Безумие? И тут же, где-то сбоку, на стене, затрещала тонкая трещина в штукатурке — будто там кто-то провёл пальцем по поверхности. Телемах чуть повёл бровью. Он уловил: верно думаешь. Из одного из углов, где сидели младшие — двое юных, еще не слишком наглых — вдруг раздался дружелюбный голос: — Эй, сын Одиссея! Почему не с нами? Ты ведь вчера нас всех стрелой переплюнул. Иди, садись. Мы как раз спорим — твоя стрела была быстрее, чем у самого Одиссея, или всё-таки чуть медленнее? Они рассмеялись — не злонамеренно, не с вызовом, а скорее с тем напряжённым облегчением, как будто хотели разрядить воздух. Телемах медленно повернул голову, посмотрел на них — на чаши с вином, на недоеденный инжир, на небрежные пальцы, играющие с краем блюда. Он на секунду подумал: если сяду — это значит, что я принимаю их жест? Или что поддаюсь? Или что не боюсь? И тут один из кувшинов на соседнем столе сдвинулся на дюйм. Сам по себе. Как будто кто-то в шутку подтолкнул его. Не бойся думать проще, — будто сказал этот знак. Телемах уселся. Не торопясь, с достоинством, но не надменно. Его движения были чуть медленнее обычного — не ради красоты, а потому что тело по-прежнему болело. Кто-то подвинул ему чашу. Кто-то предложил сыр. — Ну и как ощущения после победы? — спросил один, с прищуром. — В мышцах — тянет, — честно ответил Телемах. — А в голове? — усмехнулся другой. Телемах лишь коротко вздохнул. Они снова рассмеялись, и кто-то хлопнул его по плечу — не сильно, но по-своему дружелюбно. Телемах не вздрогнул, хотя тело дернулось почти незаметно. Он сдержал реакцию. Где-то в глубине зала скрипнула балка под потолком, хотя ветра не было. Он заметил этот звук. Наблюдай, — будто бы снова подсказал Гермес. Телемах сидит, не притрагиваясь к вину. Ладони его лежат на коленях, одна — с царапиной от утреннего падения, другая — ссадина, едва подсохшая, тянется от основания большого пальца к запястью. Он ощущает каждую нить ткани своей туники, чуть влажной после мокрой кожи. Воздух в зале — тёплый, пахнущий мокрым деревом, вином и едой. Разговоры плывут вокруг него, сливаясь в общий гул. Он смотрит. Женихи рядом — те, что позвали его — вольные на язык, ленивые в движениях. Один всё поправляет украшение на запястье, другой жестикулирует слишком широко, как бы отмечая территорию руками. Смеются чуть громче обычного, смотрят на него — чуть дольше, чем нужно. Улыбки — будто приветливые, но слишком симметричные, слишком сдержанные. Присматриваются. Кто-то любуется, кто-то — оценивает. В углу — группа старших, рядом с подносом с гранатами. Они не позвали Телемаха, но следят. Один из них, облизывая пальцы, шепчет что-то соседу, и оба бросают на него быстрый взгляд, как будто он — досадная фигура, которую ещё не решились убрать с доски. Он двигает плечами, как бы устраиваясь поудобнее. Аргус лежит в ногах, не шелохнувшись, как страж. Телемах чувствует его тепло через край сандалии. Вино стоит перед ним, но он всё ещё не пьёт. В этот момент он чувствует взгляд. Не просто взгляд — взрыв тишины среди гомона. Он поднимает глаза. На другом конце зала, у высокого окна, полузакрытого шкурой — Антиной. Сидит небрежно, как всегда — спина чуть откинута, плечи раскрыты, локоть на спинке соседнего кресла. Весь в ленивой силе, в вызывающем равнодушии. Кубок в руке, губы полуулыбаются, но глаза — холодные и пристальные. Он смотрит на Телемаха, не отводя взгляда. Ни вызова. Ни язвы. Изучение. И в этом — всё: долгий миг, будто оба слушают один и тот же шум дождя и ждут, кто моргнёт первым. Телемах медленно моргает. Глубоко дышит. Где-то в зале — падает ложка. Гул голосов становится громче. Он отворачивается. Знает: Антиной понял, что он его заметил. И сам он — понял, что Антиной смотрел давно. В этот момент под потолком раздаётся тихий, хлёсткий щелчок — будто треснула сухая ветка. Никто, кроме него, не реагирует. Он поднимает глаза — ничего. Только узкий жёлоб света, падающий сквозь неплотно натянутую шкуру. Гермес. Значит, мысль была верной. Он делает глоток вина — маленький. Не от жажды. От желания думать чётче. Телемах сдвигает кубок чуть в сторону и, наконец, берёт в руки кусочек хлеба. Ломает его, кладёт в рот. Медленно жуёт. Не потому что хочет есть — потому что хочет выглядеть обычным. Спокойным. Наблюдающим, но не наблюдаемым. Внутри всё ещё дрожит тугая струна — натянутая, как тетива, — но лицо остаётся ровным, почти лениво-рассеянным. — Много воды с неба, — говорит кто-то слева. — Скоро и вино начнём разбавлять дождём. — Или наоборот, — усмехается другой, — Будем разбавлять дождь вином. А ты как думаешь, Телемах? Он бросает на говорящего короткий взгляд. Парень младше большинства, темноволосый, с лицом хитрым, подвижным. — Думаю, что вином дождь не испортишь, — отвечает Телемах сухо, без улыбки, но не враждебно. Смеются. Довольно дружелюбно — пока что. Ещё один, с тяжёлой гривой волос, оборачивается через плечо: — Вчера ты метко бил, принц. Не тренировался тайком в горах? — А если и тренировался? — Телемах делает ещё один укус, выжидая. — Или теперь на острове запрещено целиться? — Только не в людей, — шепчет кто-то, и раздаётся полуприглушённый смешок. — Я тренировался, — говорит он громче. — С юности. Но не всё же время. Мне было чем заняться. — Судя по выправке, не только луком, — добавляет кто-то, — Говорят, ты теперь с копьём тоже не промах. Телемах вежливо кивает. Тарелка перед ним почти пуста — немного зелени, сыр, немного мяса. Он подбирает пальцами маслину и перекладывает на край блюда. — А ты, Пидонт, — поворачивается он к ближайшему, — Ты ведь участвовал в состязании ещё в прошлый раз. С кем ты тогда бился? — С Евмедом и Каллидамантом. Ещё с одним родичем из Самоса. Но тогда, помнится, победили те, кто теперь сидит у печи. — он кивает в сторону. — Мы были пылкие, а они — ловкие. Телемах коротко хмыкает. — А сейчас? Они всё ещё ловкие? — Всё ещё пьют первыми, если ты об этом, — вставляет кто-то и снова поднимается смех. Он бросает взгляд по рядам. Некоторые женихи — пристально наблюдают, при этом делают вид, что говорят друг с другом. У кого-то взгляд напряжённый, у кого-то — скучающий. Кто-то откровенно завидует. А кто-то… Он снова ловит взгляд. Антиной не отвёл глаз. Он всё так же сидит в отдалении, с тем же полуразвалившимся видом. Только теперь кубок в руке — наклонён, вино почти не шевелится, так будто даже его жидкость слушает. И Телемах чувствует — каждое его движение, каждое слово — слышится Антиноем. Он поворачивается к Пидонту: — А ты много общаешься с ним? — едва заметно кивает в сторону, не называя имени. Пидонт замирает на полсекунды. — Иногда, — осторожно. — С ним... не просто общаться. Он больше смотрит, чем говорит. Но если уж заговорит — лучше слушать. Телемах делает ещё глоток вина, глядя в ту сторону, откуда уже не идёт взгляд, но где ощущение его всё ещё жжёт спину. И где-то в тени балки едва шевелится перо — будто крыло пробежалось по дереву. Значит, вопрос был нужный. Телемах кладёт последний кусочек хлеба обратно — есть больше не хочется. Руки опираются на стол, взгляд скользит вновь в сторону противоположной стены, туда, где полумрак чуть плотнее, где сидит Антиной. И как всегда — рядом с ним Евримах. Он раскинулся вальяжно, полуулыбка на лице — липкая, как вино, растянутая, будто натянутая специально, чтобы её видели. Он что-то говорит, шевелит пальцами, иногда резко жестикулирует, будто переигрывает. Телемах давно уже понял — эта улыбка у него всегда появляется, когда он чувствует себя униженным. Телемах замечает пустое место рядом с Антиноем — это должно быть место Ктесиппа. Он даже не сразу осознаёт, что именно не так, а потом чувствует: троица не полна. У этой троицы — Антиноя, Евримаха, Ктесиппа — был свой ритм, свои взгляды, движения, отрепетированные за месяцы совместной наглости. Он давно уже мысленно окрестил их «троицей ублюдков» — и потому теперь это отсутствие режет глаз. Было намного спокойнее, когда все они были на виду. Он оглядывает зал. Проверяет по знакомым силуэтам: кто жует, кто дремлет, кто уже пьян. Но Ктесиппа нет. Ни у стены, ни у печи, ни ближе к двери. — Его не видно, — вдруг говорит сам себе вслух, тихо. А потом поворачивается к мужчине рядом — широкоплечему, с засаленным хитоном и маслом на губах. — А где Ктесипп? Тот отрывается от еды, моргает, облизывает пальцы. — Хм? А, Ктесипп? — пожимает плечами. — Не знаю. С утра вроде не было. Может, спит где. Может, с рыбачьими лодками пошёл на берег. — Не сказал никому? — Не мне. — пожимает плечами снова. — А кому он что говорит? А если и скажет, то не спросишь дважды — либо обозвёт, либо плюнет. Телемах кивает, но внутри остаётся неудобное ощущение. — А Евримах? — Телемах вдруг смотрит на мужчину чуть внимательнее. — Вчера он долго оставался? — После стрельбы? — Да. Мужчина фыркает, усмехаясь, откусывает от куска хлеба, почти говоря с полным ртом: — Ха. Евримах был как… как пёс, которого били палками и облили вином сверху. Не мог понять, что обидней — то, что проиграл, или то, что ему никто не поверил, будто он промахнулся случайно. — Что он делал? — Да злился, как мальчишка. Говорил, что тебе просто повезло. Потом налил себе кубок — и тут же его разбил. Говорит, «это вино мне напоминает лицо Телемаха». Ха! Знаешь, обидеться можно по-разному, а он — как всегда, шумно и зря. — А Антиной? — Антиной молчал. Сидел, как камень. Только один раз, кажется, ему что-то сказал. Тот заткнулся почти сразу. И после этого... — он хмыкает, глядя на Евримаха, — Стал пить молча. Но лицо у него было… как у ободранного льва. Только зубы не показывал. Телемах слушает, но витает где-то в собственных мыслях. Внутри — чувство странной тишины. Будто перед чем-то. Будто что-то начинается. И в какой-то момент он чувствует: снова смотрят. Он не оборачивается, но знает — Антиной видит, как он спрашивает. Видит и молчит. А Ктесиппа всё ещё нет. Телемах поднялся со своего места, будто бы по случайности, на деле — не мог уже сидеть спокойно. Мысль о Ктесиппе сверлила, словно заноза под кожей: то место, что всегда занимал тот — между Антиноем и Евримахом — пустовало так уверенно, что это стало почти вызовом. — Куда же ты, принц? — лениво окликнул его один из тех, с кем он только что обменивался короткими словами. — А я уж подумал, что ты и вовсе стал разговорчивым. Хорошо же шло. Телемах чуть заметно усмехнулся — лицо будто соскользнуло в привычную вежливость, как маска на плечо. — На кухню, — сказал он, не глядя в глаза. — Пойду скажу, чтобы подали говядину, пока ещё горячая. — А-а, ну конечно, — протянул жених с притворным пониманием. — Великая миссия. Телемах ничего не ответил. Развернулся и вышел, чувствуя, как за его спиной продолжает гудеть общий разговор, но несколько взглядов всё ещё ощущались на затылке. Особенно один — острый, тяжёлый. Антиной. Он снова наблюдал, как хищник, что, может, ещё не бросается, но уже следит. В коридоре было сыро и сумрачно, дневной свет скрадывался грозовыми тучами, оставляя в проходах лишь расплывчатые, почти призрачные отблески. Ветер гудел за стенами, и дождь всё ещё барабанил по карнизам — настойчиво, неумолимо. Аргус шел следом, не отставая, точно понимая, что хозяин что-то ищет. Шаги пса отдавались глухо в пустых переходах. Иногда пес слегка поскуливал, чуя, что Телемах напряжён, и от этого сам становился настороженным. Телемах двигался быстро, будто боялся, что его остановят, спросят, в чём дело, и он не сумеет солгать второй раз. Он проходил мимо одной из комнат, где обычно женихи играли в кости, мимо кладовой, по коридору к западному крылу — туда, где Ктесипп обычно любил ошиваться вне трапез. Нигде. Ни тени. Ни запаха вина, которым всегда тянуло от него. Ни насмешек, ни сальных комментариев. Даже голосов нет — будто вымер весь тот шумный мир. Аргус тихо тявкнул и метнулся вперёд, в сторону выхода к перистилю — но, дойдя до тёплой плитки у края колоннады, остановился. Дождь лил стеной. В такую погоду никто бы не рискнул покидать дом — разве только по глупости или если был вынужден. Телемах хмуро осмотрел пространство перед собой, ощущая, как в груди нарастает тревога. Ктесипп мог быть в подвалах. Мог прятаться. Мог затаиться. Но с чего бы вдруг? И почему, чёрт побери, он не с остальными? Он чуть нахмурился — и в тот же миг на стене рядом с ним, где висел бронзовый поднос, отозвался странный звон: будто кто-то нечаянно задел его. Поднос не колебался, но вибрация была — едва уловимая. Телемах напрягся. Это… был знак? Он взглянул вверх. Бронза поблёскивала от света молнии, и он почти слышал в голове лёгкий, насмешливый смешок Гермеса. «Правильно думаешь, — будто бы шепнул бог. — Но смотри глубже». Телемах провёл ладонью по лбу, отгоняя каплю, будто бы от дождя, а на деле — от пота. Что, если Ктесипп знал, что женихи будут в сборе? Что Телемах покажется. И специально куда-то ушёл? В прошлый раз он ведь вылил вино ему на колени – наверняка женихи ещё долго болтались об этом, раз даже Антиной вчера припомнил ту ситуацию. Или кто-то его убрал? Нет. Не могли. Не настолько серьёзно. Пока нет. Но... Он бросил взгляд на Аргуса, тот смотрел на него, склонив голову набок. Телемах уже собирался возвращаться в зал, чувствуя, как дождь за стенами будто приглушённо гремит где-то внизу его позвоночника, словно грозовая вода сама проникла под кожу. Он выдохнул сквозь нос, погладил Аргуса, обернувшегося на него вопросительно, и развернулся, чтобы шагнуть обратно по коридору. И вдруг — вспышка. Не молнии — свет, блеск, отблеск на мокром камне за окном. Резкий, вырывающийся из тусклой и скупой дневной тьмы. Телемах остановился. Зрачки сузились, ноздри дрогнули. — Только не это, — пробормотал он, осознавая, что ему и правда придётся вновь идти под проливной дождь. — Только не снова ливень... Он двинулся к двери, и ветер тут же ударил ему в лицо влажным полотном. Холодные капли, тяжёлые, плотные, как свинец, хлестнули по коже. Он едва не ступил за порог — и тут же резко отпрянул назад, сердце в горле. Прямо перед ним стоял Ликон. Молодой, как он помнил, слишком юный, чтобы носить меч с той яростью, что была у него в глазах вчера. Тогда он сжал зубы, натягивал тетиву слишком резко, как будто лук — враг, а не инструмент. Тогда он проиграл. Утром — насмешки, подколки, взгляд, которым щенки сверлят старших, когда впервые в жизни ощущают, что могут бросить вызов. А теперь — он. Весь мокрый до костей. Лицо в грязи, на виске запёкшаяся кровь, ещё свежая. Тёмные пятна на тунике и по плечу — там, где ткань прорвана, и уже не понять, то ли рана, то ли просто след. Он ничего не говорил. Просто стоял и смотрел. Аргус заворчал. Негромко, будто неуверенно — и сделал шаг назад. А Телемах не пошевелился. Они стояли так с минуту. Дождь грохотал за спиной Ликона, шумел, как сердце после бега, а внутри коридора было тихо. Лишь вода капала с его локтей на пол, с туники на полированные камни. Телемах не отводил взгляда, но и не смотрел по-настоящему. Просто — наблюдал. Пусто, спокойно, устало. В глазах не было ни страха, ни злости, ни любопытства. Он просто ждал, пока юноша перед ним сам решит, зачем пришёл. И Ликон, наконец, заговорил. Голос был хриплым, выдавленным, как будто его пришлось вытолкнуть из груди. — Только попробуй засмеяться. Телемах чуть повёл плечом. Не равнодушно — скорее, спокойно. — Я и не собирался. Несколько капель сорвались с прядей на его лбу, стекли по щеке. Он моргнул. Ликон фыркнул, а потом сделал шаг в сторону, отстраняясь от прохода. — Иди отсюда, — буркнул он, глядя куда-то мимо. Телемах кивнул. Без слов. И развернулся. Но не успел сделать и пары шагов, как за спиной раздался странный, вязкий звук — будто кто-то тяжело вдохнул и при этом задел чем-то камень. Телемах замер и резко обернулся. Ликон медленно оседал на пол, сжимая бок, где темнела всё более насыщенная кровь. Он опёрся плечом о стену, лбом почти упёрся в холодный камень. Губы приоткрыты, дыхание сбито. Телемах остался стоять. Без движения. Глядя на него. — Чего уставился? — прохрипел Ликон, даже не поднимая головы. — Вали отсюда. Телемах не пошевелился. Но что-то в воздухе изменилось. Из тени, что падала на мокрый пол, будто из капли света, возникла Афина. Не громко, не внезапно — словно была здесь всё время. Присутствие её не нарушало тишины, но делало её плотнее. Она стояла рядом с Ликоном, сложив руки за спиной, и смотрела на Телемаха так, будто этот момент уже был — когда-то, в другом времени. — Помоги ему, — сказала она негромко. Телемах чуть нахмурился, сдерживая и вздох, и раздражение. «Он не слишком-то хочет моей помощи» — пронеслось у Телемаха в голове, пока сам он не отволил взгляда с парня. — Это неважно, — спокойно ответила Афина. — Помоги. Молния вспыхнула за окнами — и когда свет снова стал ровным, богини уже не было. Телемах постоял, будто борясь с собой, потом всё же подошёл. Шаг за шагом. Как в тумане. Он опустился на корточки рядом, медленно, не делая резких движений. — Я же не ты, чтоб рыдать своей псине, — процедил Ликон сквозь зубы, не глядя. — Так что вали. Не мешайся. Но Телемах не ушёл. Он спокойно отодвинул его дрожащую ладонь от раны. Пальцы Ликона сдались не сразу — стиснутые, напряжённые, мокрые от дождя и крови. Телемах убрал их, обнажая рану. Глубокий порез в боку, неровный, будто оставленный копьём или сломанным клинком. Кровь была густой, тёмной, горячей — он почувствовал её на своих пальцах. Ликон что-то выдохнул сквозь стиснутые зубы, но уже не сопротивлялся. Телемах склонился ближе, вглядываясь в рану. Кровь продолжала сочиться, но медленнее, густыми потёками стекала по боку, скапливалась в складке ткани. Он прижал ладонь к разрезу — крепко, но не резко, стараясь не усугубить. Кожа под пальцами пульсировала. Он только спустя несколько мгновений понял: тело под ним стало слишком неподвижным. Телемах поднял взгляд. Лицо Ликона обмякло, ресницы не дрогнули, дыхание стало редким и поверхностным, почти неразличимым. — Твою ж... — тихо выдохнул он. Одной рукой продолжая прижимать рану, другой он аккуратно похлопал Ликона по щеке. Сначала осторожно, потом чуть резче. — Эй. Эй! — Телемах снова хлопнул его, чуть сильнее. Никакой реакции. Нахмурившись, он оглядел Ликона — от серого лица до грязных, промокших ног. Ликон был не крепче его, в целом, такой же по весу, наверное, как и Телемах. Даже если он очнулся бы сейчас, сам бы не пошёл. А если не очнётся... Телемах медленно выпрямился на коленях, вжимая пальцы в окровавленную ткань, и скосил взгляд на дверь. Потом — снова вниз. Он понимал свои силы. Поднять? Возможно, с трудом. Дотащить через весь холл? Маловероятно. На себе — точно нет. Волоком? Только если не думать о ране. Только если забыть, что каждый лишний рывок может его добить. Он зло втянул воздух сквозь зубы. — Боги... — выругался глухо, с нажимом, — Какого чёрта я всегда попадаю во что-то подобное... На мгновение он просто замер, сжав губы, глядя на неподвижное лицо. Его пальцы всё ещё были прижаты к ране, и под ними теплилась слабая, но упрямая жизнь. Он чувствовал, как его собственное сердце билось в темпе тревоги. Он снова оглядел пространство — тёмные стены, запотевшее окно, пол, по которому текли дождевые капли. И никого, кроме них. Телемах нахмурился сильнее, чувствуя, как между лопаток натягивается напряжение, словно что-то сдавливало изнутри. Он должен что-то придумать. Срочно. Но пока он просто стоял на коленях, с рукой, прижатой к чужой крови. Телемах замер, прислушиваясь. Где-то за стенами, сквозь шорох дождя, донеслись шаги — отрывистые, неуверенные, будто кто-то перемещался по коридору. Возможно, слуга. Возможно, кто-то из женихов. Или кто угодно ещё. Он повернулся к Аргусу, который стоял рядом, прижимаясь к полу, чутко следя за ним. — Аргус, — выдохнул Телемах хрипло, быстро, — Зови кого-нибудь. Быстро. Приведи сюда. Пёс, будто поняв всё с первого взгляда, метнулся прочь. Его когти застучали по камню, и через секунду за поворотом исчез серый силуэт. Телемах снова наклонился к Ликону, вернув ладонь на рану, и попытался сосредоточиться, замедлить дыхание. Но мысль о том, что мальчишка вот-вот перестанет дышать, била в виски, как удар сердца. Он не знал, сколько прошло — тридцать ударов пульса? Сорок? И вот снова — когти по полу, быстрые, радостные. Аргус вернулся. Но не один. Вслед за псом, с ленивой поступью и едва заметной усмешкой на губах, вошёл Антиной. На нём была та же тёмная туника, свободно накинутая поверх плеч. Он остановился в проёме, сцепив руки за спиной, и поднял бровь, разглядывая происходящее. Аргус, довольный, завилял хвостом и, обернувшись, ткнулся мордой в колено Телемаха, как бы говоря: «Вот, кого нашёл». Телемах на миг закрыл глаза. — Конечно, — почти выдохнул он, тяжело, как приговор. — Конечно, ты. Он вскинул голову, смотря на Антиноя с тем видом, с каким смотрят на открытое небо в разгар грозы. Удивление и отчаяние — слитые вместе в один горький выдох. Вечно. Всегда. Только он. Антиной сощурился, бросив беглый взгляд на Ликона, растянувшегося на полу, и ухмыльнулся. — Любопытное зрелище, — заметил он. — Все три щенка, как по команде, сбежались в угол: ты, он, — кивок в сторону Ликона, — и даже пёс. Почти трогательно. Телемах дернулся, его губы исказились в гневной гримасе. Он уже не старался скрыть раздражения, оно хлестало из него — как кипяток из треснувшего сосуда. — Мог бы, кстати, и помочь, — вырвалось у него. Голос был грубым, хриплым, и дрожал от усталости, боли и напряжения. Антиной склонил голову, искоса поглядел на него, в лице мелькнула насмешливая настороженность. — Зачем? — искренне удивился он. — Он же твой щенок, не мой. Телемах прищурился. Его рука всё ещё лежала на ране Ликона, пальцы вжимались в ткань, но он сам подался корпусом вперёд, как будто готов был ударить. Или, по крайней мере, врезать словами. — Он — один из вас, — отчеканил он. — Один из ваших, женихов. Или ты забыл, кто тебе брат по столу? В помещении на миг стало очень тихо — только дождь, мерное постукивание капель, да тяжёлое, частое дыхание Ликона. Аргус замер, склонив голову набок, будто ждал, что будет дальше. Антиной не сразу ответил. Его улыбка чуть поблекла. Антиной склонил голову, разглядывая Ликона, словно решая, насколько тот достоин усилий. Затем перевёл взгляд на Телемаха — прямо, неотрывно, с тем выражением, в котором играло что-то одновременно ленивое и хищное: — А что мне за это будет? — спросил он, как будто речь шла о торговле, а не о человеке, теряющем сознание на полу. Телемах зло выдохнул сквозь зубы, мотнув головой. — Может, тогда ты будешь казаться не настолько гнилым, — бросил он устало, а затем — уже громче, грубее: — Да пошёл ты! Не хочешь — проваливай! Слова отозвались в пустом воздухе, будто эхом ударившись о каменные стены. Аргус залаял один раз, словно подтверждая. Антиной на мгновение будто застыл, разглядывая его с явным интересом. Затем прищурился, присвистнул — и, склонив голову набок, сказал с легкой усмешкой: — Знаешь, Телемах... ты гораздо больше мне нравишься, когда так кричишь. В тебе появляется... острота. Ты становишься интереснее. Телемах вскинул бровь, глаза его сузились. Он медленно обернулся к нему: — А ты тоже бываешь интереснее, Антиной. Например, когда тебя нет рядом. Или когда ты истекаешь кровью. Или… — Всё-всё, я понял, — перебил Антиной, все с той же ленивой ухмылкой, но уже с легкой тенью признания в голосе. Он махнул рукой. — Встань. Отойди от него. Телемах сжал зубы. Он не сдвинулся с места сразу — смотрел исподлобья, не доверяя, как собака, что слишком часто слышала хлёст палки. Но всё же, тяжело вздохнув, поднялся с колен. Не отрывая взгляда от Антиноя, он осторожно сделал шаг назад, позволяя тому приблизиться к Ликону. И на этом — пауза. Антиной стоял, не двигаясь, вглядываясь в Телемаха с каким-то странным выражением. Его глаза блестели, как натянутая тетива — неясно было, что именно он собирается сделать. Телемах почувствовал, как в животе сжалось что-то тонкое, неустойчивое. И когда Антиной двинулся вперёд — не к Ликону, а к нему, — он чуть заметно отпрянул, тело напряглось. — Что ты… — начал он, но не успел договорить. Антиной, не удостоив ответом, резко протянул руку и без лишних церемоний схватил его за край туники. Ткань потянулась, зашуршала. Телемах тут же вскинулся, едва не ударив его по руке. — Отвали! — рявкнул он, отбивая пальцы, как отцепляя пиявку. — Ты с ума сошёл? Но Антиной, словно не слыша, ловко дёрнул за ткань — и с треском оторвал длинный лоскут от нижнего края. Разорванный край приподнялся, обнажив бедро Телемаха выше, чем было принято. Тот удивлённо вскинул брови, горячо, с почти детской яростью: — Что ты творишь?! — его голос сорвался, как струна, — Совсем… — Как ты собрался тащить его с открытой раной, а? — перебил Антиной холодно, уже опускаясь рядом с Ликоном. Он расправил лоскут, небрежно свернул его в полосу и начал быстро, уверенно перетягивать рану. Телемах замолчал. Его лицо оставалось напряжённым, будто он ещё не решил, спорить дальше или нет. Он поджал губы, уязвлённо — и неохотно — опустил взгляд. Сказать, что Антиной был прав, — значило уступить. Но слова уже не рвались наружу. Он просто наблюдал. Молча. Сдержанно. Пальцы Антиноя работали ловко, без колебаний — туго, но не жестоко. Когда повязка была закреплена, он рывком закинул Ликона себе на плечо, будто тот весил не больше связки дерева. Его лицо не выказало ни усилия, ни колебания — только лёгкая скука, почти презрение, как у человека, привыкшего делать трудное с равнодушием. Телемах не сводил с него взгляда. В груди — всё ещё напряжённый ком. Под сводами коридора, глухого от дождя и почти безлюдного, шаги гулко отдавались по каменным плитам. Антиной, всё ещё небрежно неся Ликона на плече, с ленивой ухмылкой бросил через плечо: — Ну, веди, благородный пастырь людей. Куда его отнести? Телемах шёл чуть впереди, оглянулся через плечо. Вид этого странного шествия — Антиной, идущий уверенно, будто нес не раненого человека, а пьяного друга с празднества, а Ликон, безвольным грузом перекинутый поперёк его плеча, — заставил юношу сжать губы. Он хмурился, но молчал, напряжённо наблюдая за каждым шагом. Через несколько секунд он всё-таки не выдержал. Слишком уж легко, почти презрительно, Антиной обращался с тем, кто был ранен — кем бы он ни был. — Осторожнее, — выдохнул Телемах, почти сквозь зубы. — Это человек, а не мешок с сеном. Антиной остановился на полшага, вскинул бровь, закатил глаза демонстративно, но без настоящего раздражения: — Ты меня ещё поучи, — отозвался он, но уже не столь остро. — Гляди, как бы самому под меня не попасть. Телемах отвернулся, обиженно поджав губы. Он не стал отвечать. Внутри всё клокотало от обиды — за Ликона, за себя, за этот хриплый смех, за наглую привычку Антиноя появляться везде, где ему совсем не хотелось никого видеть. Но он продолжал идти — шаг за шагом, ни разу не обернувшись. Вскоре они дошли до одной из свободных комнат. Здесь никто давно не жил: воздух был немного спертым, в углу — покрытая пылью урна, в окна бил дождь, оставляя мутные потёки на стекле. Телемах шагнул внутрь первым, отдёрнул занавесь и распахнул ставни — впустил чуть больше света, хоть и серого, дождевого. Антиной, с лёгким хрустом размяв плечо, сбросил раненого на простеленную постель с небрежной, но точной силой. Телемах в тот же миг метнулся ближе, подставляя ему подушку под голову, поправляя край покрывала. Ликон что-то невнятно пробормотал во сне, брови его сдвинулись — лицо было бледным, и щеки в испарине. — Нужно позвать лекарей, — тихо сказал Телемах, выпрямляясь, всё ещё поглядывая на Ликона. Антиной мотнул головой, как будто отбивая лишнюю мысль: — Нет смысла. Он жив, не при смерти. Шкуру продрал, а не нутро. Он прошёлся по комнате, будто у себя дома, осматривая стол, кувшин с остатками воды, пару лежащих в углу тряпиц. Потом, небрежно откинув ткань, нащупал в тени у стены стеклянную бутыль. Половина её содержимого всё ещё плескалась внутри — мутноватое, крепкое, с резким запахом. Антиной, поднеся её к свету, оглянулся на Телемаха и лениво усмехнулся: — Вот и лекарство, царевич. Лучше не придумаешь. Телемах только молча смотрел на него, всё ещё напряжённый, будто не доверяя происходящему — ни тишине, ни полуулыбке Антиноя, ни этому странному ощущению чужого присутствия, с которым он, по какой-то иронии судьбы, опять остался наедине. Почти наедине. Если не считать бессознательного тела на кровати, и Аргуса, мельтешащего возле ног. — Подержи ему руки, — сказал Антиной, подходя ближе к Ликону и разглядывая его бледное лицо, обрамлённое влажными от пота волосами. Телемах вскинул на него взгляд, в котором смешались непонимание и усталое раздражение. — Ты в своём уме? — спросил он, склонив голову набок. — Он без сознания. Это если ты вдруг забыл. Зачем мне держать ему руки? Антиной хмыкнул — коротко, весело, словно наслаждался происходящим куда больше, чем следовало бы. Он не стал ничего объяснять. Вместо этого откупорил бутылку с крепким вином или чем-то ещё, с таким густым запахом, что тот почти резал ноздри. Капнул себе немного на пальцы — на подушечку большого и указательного. Поднялся. Шагнул к Телемаху, ловко уклоняющемуся взглядом. — Что ты… — начал было Телемах, но не успел договорить. Холодные, чуть шершавые пальцы провели по его скуле, обжигая место свежей ссадины. — Ай! — вскинулся Телемах, от неожиданной боли резко выдохнув, и тут же, будто его пробрало током, согнулся пополам, прижав руку к лицу. — Ты с ума сошёл?! Он не просто вскрикнул — это было скорее нечто между сдавленным стоном и попыткой не заорать громко. Щека горела. Он покраснел — от боли, от неожиданности, от унижения в том, как легко Антиной приблизился и коснулся его кожи. — Ты ненормальный, — выдохнул Телемах сквозь зубы, сжав их так, что скулы заиграли от напряжения. Антиной не отпрянул. Он только склонил голову ближе, не сводя взгляда с его лица, и с привычной дерзостью произнёс: — Видишь? От такой царапины — а уже не можешь сдержаться. А теперь представь, что будет, если лить на рану посерьёзнее. Телемах недовольно потёр щеку, зыркнув на него из-под бровей: — Ты же сам сказал, что она не серьёзная. Антиной закатил глаза, демонстративно уставившись в потолок, и с утомлённым вздохом пояснил: — Я сказал, что в сравнении с твоей ссадиной та была посерьёзнее. А вообще — нет, не смертельная. Но ты понял, о чём я. Телемах не ответил. Только перевёл взгляд в сторону Ликона — тот всё так же лежал, не приходя в себя, и дождь всё ещё шуршал где-то за пределами стен. И этот звук, глухой, постоянный, будто только подчеркивал, насколько всё происходящее кажется чужим и ненастоящим. Телемах тяжело выдохнул — так, как выдыхает человек, смирившийся с глупостью происходящего. Поджав губы, с мрачным выражением лица он всё же опустился на постель, осторожно усевшись возле головы Ликона. Ткань покрывала натянулась под его весом, и матрас скрипнул, но Ликон, бледный, с запавшими веками и слабо подрагивающим дыханием, даже не шелохнулся. Телемах скользнул взглядом к Антиною. Тот уже присел с другой стороны, и, неспешно, с почти деланным вниманием, начал развязывать повязку на боку пострадавшего. Она была сделана из узкого лоскута туники Телемаха — мятая, наскоро оборванная, немного растрёпанная по краям. Ткань успела пропитаться кровью: в её центре расплылось густое, тяжёлое пятно багрового цвета, тёмное и влажное. Телемах невольно задержал дыхание, когда ткань отошла от кожи. Рана под ней всё ещё сочилась — не струёй, но достаточно, чтобы сердце сжалось. Края выглядели рваными, неаккуратными, и всё вокруг уже было налито болезненным багрянцем. Он опустил взгляд обратно на лицо Ликона. Лоб того покрылся испариной, брови чуть сведены, губы приоткрыты — словно организм всё же чувствовал боль, даже несмотря на бессознательное состояние. Телемах медленно, без слов, протянул руки. Перехватил запястья Ликона, осторожно поднял их, закинув за голову, и уложил себе на колени. Держал не с усилием, но достаточно крепко — так, чтобы в случае резкого движения тот не сорвался и не задел ни себя, ни их. — Почему бы нам не поменяться? — тихо пробурчал он, не глядя на Антиноя. — Я бы мог наливать, а ты держал бы его. Антиной не сразу ответил. Он только усмехнулся — носом, тихо, чуть хрипло. — Что, уже признал, что я сильнее тебя? Телемах метнул в него долгий, испытующий взгляд. Глаза его чуть прищурились. Он будто на секунду колебался — между сарказмом и чем-то другим — но в итоге только устало закатил глаза и отвёл лицо в сторону. — Прекрасно, — пробормотал он. — Просто лей. Антиной, не торопясь, снова окунул пальцы в бутылку. Но теперь, вместо того чтобы касаться аккуратно, он просто начал лить жидкость прямо на рану. Бурый поток окатил кожу, стекая по боку и пропитывая всё, что было под раной. Почти сразу губы Ликона дрогнули. Лицо его исказилось, как у человека, который вот-вот проснётся от кошмара, и из горла вырвался глухой стон. Тело его дёрнулось — резко, будто по нему прошёл слабый разряд, и Телемах рефлекторно сильнее сжал запястья. — Тихо… — выдохнул он, едва слышно, скорее себе, чем Ликону. Его пальцы напряглись. Он наблюдал за каждым движением Антиноя. За тем, как тот слегка прищурился, чуть склонив голову, как капля вина — или крепкого настоя — скатилась по его пальцу и упала прямо в рану. За тем, как он молча работал — сосредоточенно, почти как лекарь, но с той самодовольной ноткой, которая не оставляла его даже сейчас. Телемах чуть сдвинулся, поправляя колени под руками Ликона, не ослабляя хватку. Руки были тёплыми и вялыми, но в них уже ощущалось напряжение — как у тела, готового к пробуждению. Или к боли. Он напрягся, когда Антиной начал лить спиртное прямо на рану. Сначала из горлышка вылилась узкая струйка, потом — обильнее. Сразу же послышалось слабое шипение — не из бутылки, а из горла самого Ликона. Губы его дрогнули, пальцы подрагивали, тело содрогнулось от боли, и Телемаху пришлось инстинктивно сильнее сжать его запястья. — Спокойно, спокойно, — пробормотал он скорее себе, чем тому, кто стонал под его руками. Он следил за тем, как темная жидкость стекала по коже, растворяясь в крови, и пытался не думать, каково это — ощутить её на себе.

***

Обработка закончилась, но Телемах не спешил отходить. Он всё ещё сидел на кровати, рядом с израненным Ликоном, глаза которого не открывались. Может быть, он даже не чувствовал их присутствия, но сам факт того, что они здесь — что он не остался валяться во дворе один — внезапно казался важным. Почти правильным. И тут он заметил, как Антиной снова наклонился, рука его на миг потянулась к боку Ликона, но, казалось, чуть-чуть сместилась — в сторону новой повязки. Телемах резко поднялся, почти не раздумывая, и, усмехнувшись уголками губ, нагнулся сам, отрывая длинный лоскут от края туники самого Антиноя. Материя поддалась с треском. Он выпрямился, самодовольно скривив губы, и протянул оторванную ткань: — На. Перевяжи. Антиной приподнял бровь, не скрывая удивления. Глаза его чуть блеснули. Потом он хмыкнул: — Быстро учишься. — Знаю, — отозвался Телемах коротко, глядя в упор. Антиной взглянул на него искоса, уголки его губ чуть приподнялись: — Ну, раз ты у нас такой всезнающий, — сказал он, поднимаясь с колен, — Сам и перевязывай. Всё равно ты притащил меня сюда. Телемах сузил глаза, хмурясь, но слова не сказал. Только убрал руку с лоскутом, демонстративно опустил её себе на бедро — и пихнул Антиноя бедром, требовательно, почти с ленивой дерзостью. Тот чуть подался в сторону, уступая место. Телемах опустился на колени, как сидел до этого он, и начал перевязывать рану — аккуратно, методично, поджимая губы, сосредоточившись на действии, словно оно могло отвлечь его от всего остального. — Как думаешь, где он мог получить её? — спросил он, не поднимая взгляда. — На тренировке, — ответил Антиной с небрежной уверенностью. Телемах замер на долю секунды, потом поднял голову и уставился на него с искренним недоумением: — Ты идиот? Какая тренировка в ливень? После этого уже Антиной смотрел на него с искренним изумлением. Он даже чуть приоткрыл рот, будто и правда не ожидал, что тот всерьёз поставит под сомнение его слова. Пару секунд они просто молча пялились друг на друга, каждый по-своему упрямо нахмурив брови. Пока, наконец, губы Антиноя не дрогнули, и он вдруг коротко рассмеялся. — Так ты, выходит, сам себя идиотом назвал? — усмехнулся он, откинувшись на локти и качнув головой. — Я ж видел тебя утром. Один под ливнем, весь мокрый, машешь копьём, как на параде. Прямо героический, хоть сейчас в песню. Щёки Телемаха чуть порозовели, взгляд стал колючим. Он уязвлённо замолчал, будто прикусил язык, и резко опустил глаза к бинту, затягивая узел туже, чем следовало. Но в следующую секунду поднял голову, словно поспешив перехватить инициативу: — Вообще-то, — процедил он, — Ты тоже был там. И тоже мокрый. Что ты там делал, раз такой умный? Антиной вскинул одну бровь, его губы тронула ухмылка — медленная, хищная. — Любовался видом, — лениво сказал он, не сводя с Телемаха взгляда. — Уж слишком привлекательно ты размахивал. Телемах закатил глаза, но быстро совладал с собой. Он и сам знал, что спорить на этом уровне бесполезно. Губы его дрогнули, будто он собирался что-то парировать — но вместо этого он фыркнул, сдержанно. — А драться зачем полез? — коротко бросил он. — Это не я начал, — Антиной развёл руками, и даже не притворно. — Ты первый. Не я, точно. — Ну да, — Телемах коротко вздохнул и дёрнул плечом, будто сбрасывая с себя лишнее. — Забудь. Он отвёл взгляд и вернулся к бинту, проверяя, не слишком ли туго затянул. Потом чуть нахмурился и, словно раздумывая, заговорил уже в другом тоне — не столько с вызовом, сколько с осторожностью, будто нащупывая нужные слова: — Я вот что подумал. Сегодня Ктесиппа никто не видел. Ни утром, ни позже. Даже за ужином его не было. Странно, правда? Антиной сразу напрягся. Не явно — взгляд остался почти тем же, всё с той же дразнящей ухмылкой на губах. Но подбородок чуть приподнялся, уголки глаз еле заметно дёрнулись, и пальцы, что до этого спокойно лежали на колене, сжались. — Тебе не стоит лезть не в своё дело, — холодно бросил он, отводя взгляд. Тон стал резче. Не колкий, не насмешливый, как раньше — а настороженный, сухой, будто между ними вдруг выросла тонкая, но ощутимая грань, которая вернула их общение в прошлое русло. И Телемах это заметил. Телемах выпрямился, напряжение в его спине было почти зримым. Глаза сузились, он вскинул подбородок, будто вызов уже вырвался с губ, хотя он ещё молчал. Но когда заговорил — голос его был ниже, резче, сдержанным только на поверхности. — Не в своё дело? — тихо повторил он, будто пробуя эти слова на вкус. — Вы живёте в моём доме, Антиной. Спите на моих шкурах, пьёте моё вино, жрёте мою еду, как будто так и надо. Вы — мои гости. Даже если вас сюда затянула власть, как вы любите говорить. Даже если по принуждению. Гости. Он сделал шаг вперёд, будто стирая между ними расстояние, и посмотрел прямо ему в лицо — жёстко, не отводя взгляда ни на миг. Брови его были сведены, скула дрожала, будто от еле сдерживаемой ярости. — И когда кто-то из вас возвращается с раной в живот — это становится моим делом. Моим, понимаешь? Антиной не сразу ответил. Он словно не ожидал, что Телемах выпрямится в полный рост и ударит в самое уязвимое. Улыбка с его губ исчезла — не растворилась, а словно сорвалась, как плёнка, за которой пряталась злость. Он откинул голову, медленно, будто размышляя, как именно укусить в ответ. В глазах вспыхнуло что-то острое, раздражённое, почти вызывающее. — А вдруг он просто… на меч накололся? — бросил он резко, почти с насмешкой, с тем хищным презрением, за которым всегда пряталась какая-то неудобная правда. — Ну, бывает. Подскользнулся. Бах — и вот он, меч в брюхе. Неловко. Глупо. Но не криминал. Телемах мгновенно застыл, как будто не ожидал, что Антиной ударит так — не прямо, а грязно, подло, намеренно тупо. Не потому, что верил в свои слова, а потому что хотел разозлить. Хотел оттолкнуть. Он смотрел на него несколько долгих секунд, тяжело дыша, и в груди всё крепче сжималось, будто кто-то кулаком сдавливал ребра. — Ты за идиота меня держишь? — голос его сорвался — не на крик, но на злость, срывающуюся с губ обжигающим металлом. — Он тренировался в стрельбе из лука! Лук, Антиной. Как бы он, по-твоему, мог наколоться на меч? Или кинжал? Или ты думаешь, он с луком в зубах навзничь падал на чей-то клинок? Он почти не моргал, глядя на него. Лицо его горело от злости. Такой ярости, что пальцы дрожали. — Ты вообще видел, как он держит лук? Антиной помедлил. Не потому что не знал, что сказать — а потому что играл. Смотрел на Телемаха как на марионетку, за чьи нитки дёргает сам, и в каком-то извращённом смысле получал от этого удовольствие. Его лицо снова расплылось в медленной, холодной ухмылке, почти ленивой. — Видел, — протянул он. — И, знаешь, если Ликона смог обойти такой сопляк, как ты, то, думаю, он стрелял с закрытыми глазами. Или вообще наоборот держал — тетивой вперёд. Его голос был низким, цепким. Не громким — от этого только злее. Он снова откинулся назад, будто снова занял оборону, но в этом движении была насмешка, открытое пренебрежение. Спокойствие хищника, который сделал первый выпад и теперь выжидает, не станет ли жертва биться в ответ. — …Стрелял он с закрытыми глазами, — насмешливо бросил Антиной, не сводя с Телемаха взгляда, словно намеренно разглядывая, как в нём нарастает раздражение. И раздражение действительно нарастало — быстро, стремительно, как вода, прорывающая плотину. Телемах отступил на шаг, резко развернулся от ярости, требующей выхода. Плечи вздымались, пальцы скребли воздух, будто хватались за что-то невидимое. Его голос был уже не просто резким — он почти сорвался на крик: — Вы… вы и так позволяете себе слишком много! — в голосе звенела дрожь, не слабость, нет — злость, горячая и почти жалящая. — Едите, пьёте, устраиваете пиры, как у себя дома! А теперь вы ещё и смеётесь над тем, что один из вас возвращается с клинком в брюхе? Он метнул взгляд на Антиноя, острый, как наконечник стрелы. — Ты! Всегда ты! Самый громкий, самый нахальный, самый… — он не закончил, слова застряли в горле, сменившись тяжёлым, бешеным дыханием. Антиной фыркнул — и в этом звуке не было ни грана лёгкости. Он шагнул вперёд, хищно, пружиня, как будто в теле что-то незаметно перещёлкнуло. — Ты вдруг решил, что корона выросла на голове, раз громче стал говорить, принц? — Я хозяин этого дома, — с нажимом сказал Телемах, уже почти сквозь зубы. — А ты здесь… всего лишь гость. Нахальный, неблагодарный, с грязным языком, который... — Ах ты, сучонок, — рявкнул Антиной, и в следующее мгновение пространство словно рванулось. Вспышка. Он пересёк расстояние за два шага и схватил Телемаха за шею, крепко, резко, и толкнул его к стене с такой силой, что воздух из груди юноши вырвался хрипом. Шум от удара гулко отдался в дереве, по комнате пронёсся сдавленный лай — Аргус, забытый в углу, сорвался на лапы, но не бросился, отогнанный кивком Телемаха. Телемах не ожидал — глаза его расширились, а лицо исказила боль, смешанная с яростью. Он почувствовал, как ботинки отрываются от пола — Антиной слегка приподнял его, вдавливая в стену, как будто намеревался вбить в неё целиком. Пальцы сдавили горло, воздух исчез, дыхание перехватило. — Что ты там о моём языке сказал, принц? — прошипел Антиной сквозь зубы, прямо в лицо ему. — Повтори, я не расслышал! Но Телемах не был из тех, кто сдаётся. Даже задыхающийся, с телом, вбитым в древесину стены, он ярился — и из-за этой ярости руки его не повисли бессильно, а наоборот — вцепились в предплечье Антиноя, сжимающее его шею. Он сжал изо всех сил, ногтями впиваясь в кожу. И в тот момент, когда почувствовал, как в голове начинает пульсировать кровь, резко поднял колено. Сухой удар в живот. Антиной вскинулся, рефлекторно отшатнулся чуть вбок, охнул, согнувшись — и потерял контроль. Телемах рухнул на пол, тут же опёрся на ладони, поднялся на колени — и с тем же размахом врезал коленом вторично, теперь в висок, со всего размаха. Глухой, грязный звук. Антиной отшатнулся, моргнул, как будто на миг потерял координацию, его дыхание сбилось. — Не смей… — прохрипел Телемах, уже нависая над ним, дрожащий, с глазами, в которых пылала огненная ярость. — Ты не смеешь трогать меня, ты не смеешь говорить со мной так! Он поднял ногу — намереваясь врезать в третий раз, с отчаянной силой, прямо в грудь. Но Антиной, даже пошатываясь, был быстр. Его рука выстрелила вперёд, схватила Телемаха за ногу — и с рывком дёрнула. Телемах потерял равновесие и рухнул. Воздух выбило из лёгких, спина ударилась о пол. Следом навалился Антиной, перехватив контроль — его колено упёрлось в бёдра Телемаха, рука снова нашла шею, но уже без полного захвата — просто фиксируя, злясь. Его волосы были растрёпаны, губа чуть рассечена, в глазах пылал чёрный огонь. — Что ты о себе возомнил, мальчишка?! — яростно бросил он. — Думаешь, ты вырос, раз пару раз попал в цель на стрельбище? Думаешь, можешь командовать, как отец? — Я не хочу быть как он! — рявкнул Телемах, пытаясь вырваться, сердце стучало так громко, что заглушало голос. — Я хочу, чтобы вы, твари, перестали вести себя, как будто вы хозяева здесь! Как будто вам всё можно! Они сражались взглядами, почти дыша друг другу в лицо — тяжело, рывками, с жаром на щеках и спинами, покрытыми испариной. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь их дыханием и еле слышным поскуливанием Аргуса, который, вжавшись в тень, наблюдал за дракой с тревожной настороженностью, но не смел вмешаться, пока Телемах не разрешит. — Ты понятия не имеешь, что можно, — прошипел Антиной, нависая, будто хотел не ударить, а расплавить своим гневом. — А ты понятия не имеешь, где границы, — огрызнулся Телемах, и в голосе его уже не было страха, только презрение и гнев. Телемах с трудом дышал под весом Антиноя, чувствуя, как пальцы того вновь обвивают его шею, грубо, намеренно сдержанно — не душа до конца, но и не давая простора. Его затылок покоился на холодном камне пола, скулы горели, грудь судорожно поднималась, а бедро ныло после падения. Аргус где-то в углу тихо зарычал, но не приблизился — возможно, не решаясь, возможно, ожидая команды. А может, просто знал, что вмешательство только разозлит обоих ещё сильнее. — Думаешь, он скажет тебе спасибо? — процедил Антиной, склонившись ближе, так что горячее дыхание обжигало лицо Телемаха. — Думаешь, проснётся, увидит твоё лицо и встанет на колени, благодарить? Телемах попытался освободиться, дёрнул плечом, снова вцепился пальцами в запястье Антиноя, но тот даже не шелохнулся. Рука его держала крепко, как капкан. — Что? — хрипло выдавил Телемах. — Ликон обвинит тебя, — прошипел Антиной, уголком рта криво усмехаясь. — Скажет, что ты его ранил. Что ты затаил злобу и подло ударил, когда он не ждал. Или наймёшь кого-то, чтобы избавиться от «опасного» противника. Придумай сам. Любой, кого победил бы такой… как ты, так бы сделал. — Почему ты… — начал Телемах, но кашлянул, поперхнувшись от давления на горло. Он сжал челюсти, пытаясь справиться с нарастающим гневом и слабостью. — Почему ты так думаешь? Антиной приподнялся, отпуская руку, но всё ещё нависая над ним. Его голос звучал теперь медленно, почти с сожалением: — Потому что ты — не герой. Ты просто сын своего отца, тщетно пытающийся быть им. А на таких, как ты, злятся больше всего. Завидуют. Презирают. Боятся. Телемах посмотрел ему в лицо, в глаза — ища, не врёт ли тот, не провоцирует ли просто ради удовольствия. Но в словах Антиноя было что-то настоящее. Как будто он это уже видел — в других, в себе, в Ликоне. — Значит, и ты бы так сделал? — голос Телемаха был сухим, но в нём дрожала почти детская потребность в ответе. Антиной сдавленно хмыкнул и снова склонился ниже, почти касаясь лбом его: — Я? — шепнул он, и в этом вопросе буквально было всё — и язвительность, и упрёк, и насмешка. — Да ты бы даже не подошёл ко мне, если б я истекал кровью. Ты бы просто смотрел. Издалека. Ждал, пока сам выживу. Или нет. Эти слова ударили больнее, чем любая драка. Телемах резко дёрнулся, стараясь сбросить с себя вес врага, но тот снова поймал его движение, прижал локтем к полу, ногой придавил бедро. — Отпусти, — прошипел Телемах. — А если не хочу? — Тогда ты такой же, как и те, кого ты презираешь, — сказал он резко. — Жестокий, жалкий и, в конце концов, один. Антиной не ответил сразу. Несколько мгновений он молчал, дыша тяжело, будто сдерживая порыв — то ли ударить снова, то ли сказать что-то, что не должен. Его пальцы, до этого судорожно сжимавшие горло Телемаха, наконец разжались. Он выпрямился, с трудом отрываясь от тела под собой, будто эта близость что-то в нём...изменила? Телемах кашлянул, глотая воздух, переворачиваясь на бок. Он чувствовал, как горит лицо, как от напряжения дрожат руки. Но больше всего в груди сжималось не от страха, не от гнева, а от чувств. Странных, нарастающих, мешающих. Пол под боком Телемаха был прохладным, но казался раскалённым — от стыда, злости, боли. Он лежал, опершись на локоть, сгорбившись в судорожном кашле, тяжело втягивая в лёгкие воздух, словно сам воздух был пропитан чем-то вязким, враждебным, требующим усилия, чтобы дышать. Горло саднило, словно его царапали изнутри ржавым ножом, а голос всё ещё не хотел слушаться. Антиной стоял рядом, едва отстранившись, но не делая ни шага назад. Его тень по-прежнему падала на тело Телемаха — резкая, прямая, будто он продолжал держать того не физически, а властью. Он смотрел сверху вниз, слегка опираясь рукой на бедро, дышал глубоко, как после боя, но лицо его вновь вернулось к той самой странной, холодной усмешке. В этот момент с лежанки, в дальнем углу комнаты, донеслось глухое, хриплое движение. Слабый вдох, приглушённый стон, движение руки по ткани, будто кто-то неуверенно пытался опереться и подняться. Телемах резко приподнял голову, закашлялся сильнее, стиснув зубы от боли в горле. Антиной, наоборот, даже не повёл бровью — только повернул голову, лениво, будто предчувствовал, кто именно подаёт признаки жизни. — А вот и он, — протянул он насмешливо, глядя на всё ещё полусидящего Ликона, тот медленно моргнул, дёрнул плечом, будто очнулся в середине разговора, о котором не знал. Ликон выглядел бледным, у него дрожали пальцы, а правая сторона хитона была тёмной от запёкшейся крови. Он поднял взгляд — затуманенный, растерянный — сначала на Телемаха, затем на Антиноя. Его губы были чуть приоткрыты, он пытался что-то сказать, но не сразу смог выдавить хоть звук. Антиной наклонился вперёд, склонив голову набок, как человек, не способный сдержать удовольствие от надвигающегося зрелища: — Ну же, — сказал он почти дружелюбно. — Расскажи нам, Ликон. Как ты получил эту рану? Телемах напрягся, повернувшись через плечо, посмотрел на юношу. Воздух вокруг будто стал гуще — плотный, предвкушающий, тянущийся. Ликон моргнул, явно всё ещё не до конца в сознании, его взгляд метался между ними, ища, как будто подбирал правильную реакцию. Он перевёл глаза на Антиноя, затем вновь на Телемаха. Антиной не двигался. Он всё так же смотрел, словно знал, каким будет ответ. Ликон замер, прикусил губу, потом вдруг коротко, почти незаметно, кивнул в сторону Телемаха. Тишина. Только тяжёлое дыхание Телемаха, и в углу — тихое сопение Аргуса. Антиной хмыкнул. Ни торжества, ни удивления — только сдержанная усмешка, будто всё шло так, как он и ожидал. Телемах же не ответил. Он просто развернул голову обратно, устремив взгляд в пол. В ноздри ударил терпкий запах камня, крови и пыли. Он хмыкнул, не то устало, не то с горечью. Глухо.