Тень, ставшая явью. И явь, обернувшаяся в тень.

Телемах шел по тёмному коридору дворца, ощущая, как шаги отдаются в каменном полу глухим эхом. После зала, где только что оставались шум, вино и насмешки женихов, здесь царила полная тишина, будто само пространство выдохнуло и умолкло. Он держался прямо, но в плечах ощущалась усталость, а мысль о предстоящем разговоре с богами не отпускала его ни на секунду. Когда он вошёл в свою комнату, в полумраке уже угадывались знакомые очертания – простая кровать, стол с неубранными свитками, светильник, в котором догорал слабый огонь. Телемах прикрыл за собой дверь и на мгновение задержался, прикасаясь пальцами к косяку, словно пытаясь сбросить с себя тяжесть всех событий. Но тишина тут же ожила: в воздухе словно зазвенело, и он понял, что не один. Афина сидела у окна – её облик был и светел, и строг, лицо спокойно, но взгляд проницателен. Гермес стоял неподалёку, лениво опершись о стену, и с лёгкой улыбкой следил за тем, как Телемах снимает с плеч плащ. Их присутствие не требовало объяснений – он привык, что они приходят тогда, когда решение уже принято или когда требуется толчок к действию. – Ты сам удивил их, – первым заговорил Гермес, его голос прозвучал мягко, почти насмешливо. – Ещё недавно ты отвергал мою идею, а теперь объявил её перед всеми. Телемах медленно поставил светильник ближе к столу и зажёг дополнительный фитиль, чтобы комната осветилась ровнее. Он не спешил отвечать – ощущал, что каждое слово должно быть взвешено. – Я сказал это, потому что иначе они приняли бы моё молчание за слабость, – наконец произнёс он и сел на край кровати. – Мне нужно было заставить их самих замолчать хоть на миг. Но я всё ещё не уверен, что твой замысел не обернётся против меня. Афина слегка склонила голову, её волосы отлили бронзовым светом в отблеске огня. – Ты поступил правильно, – сказала она. – Но теперь у тебя нет пути назад. Если завтра не появятся купцы, женихи сочтут твои слова пустой бравадой. А если появятся – тебе нужно будет уметь использовать их присутствие так, чтобы это не показалось случайностью. Гермес оттолкнулся от стены и шагнул ближе, на лице его играла тень довольства. – Вот потому-то я и пришёл. Я знаю, кого и где можно найти. Купцы не откажут мне, и они появятся завтра. Но, Телемах, это твой шаг – не мой. Я могу привести их в зал, обеспечив беспрепятственный путь, а дальше всё должно выглядеть так, будто именно ты их пригласил и именно у тебя есть власть предложить им выгоду. Телемах нахмурился, задумчиво проведя рукой по виску. Внутри него боролось сразу несколько чувств – опасение, что хитроумная задумка Гермеса станет поводом для ещё больших насмешек, и вместе с тем тихое удовлетворение от того, что он сумел на глазах у женихов проявить твердость. – Мне нужно знать каждую деталь, – сказал он. – Что именно я должен сказать? Какая причина заставит их поверить, будто всё это давно спланировано? Афина поднялась со своего места, её шаги были бесшумны, но уверенность в каждом движении напоминала, что она привыкла направлять учеников. – Ты не обязан раскрывать им правду, – сказала она. – Скажи, что давно ждал случая позвать людей, которые привезут редкие вещи. Пусть думают, что ты хотел удивить их неожиданным зрелищем. Главное – держись спокойно. Они будут искать трещину в твоём голосе или взгляде. Ты должен показать, что хозяин здесь ты, а не они. Телемах поднял глаза к Афине и кивнул, хотя внутри ощущал, как сердце гулко ударяется о грудь. – Значит, завтра они придут, – подытожил он, обращаясь уже к Гермесу. Тот улыбнулся шире, почти мальчишески, и развёл руками. – Завтра ты увидишь, как в твоём зале окажутся те, кто не боится ни моря, ни торговых сделок. А твои гости – эти праздные мужчины – впервые увидят, что у тебя есть союзники. Телемах откинулся назад, опираясь на руки, и закрыл глаза на мгновение. В голове шумело – он понимал, что вступает в игру, где ошибка может стоить ему власти и чести. Но рядом были те, кто поддерживает его – и от этого внутри теплилась искра уверенности. Телемах долго сидел, чуть наклонившись над столом, и пламя светильника тянуло к нему узкую дорожку света. Мысли о женихах возвращались волнами, но теперь поверх их шумной пены проступала другая задача – как объяснить всё матери так, чтобы не ранить и не встревожить, и в то же время не уступить в принятом решении. Он мысленно раскладывал слова, как камешки на берегу: простые, ясные, без лишних обещаний. Сказать, что купцы придут не ради зрелища, а ради дела. Сказать, что ему нужен повод обнажить их пустословие и показать, что дом жив, что в нём ещё просчитывают, планируют, ведут хозяйство. Добавить, что он проследит за порядком, что ни один из женихов не получит права вмешиваться. Не задабривать и не оправдываться – лишь уверенно обозначить рамки. Афина стояла чуть поодаль, взгляд её был ровным, как гладь воды перед выстрелом стрелы. Гермес, будто не имея терпения сидеть на одном месте, перебирал пальцами завязку на плаще, едва заметно улыбаясь. – Скажи ей прямо, – тихо подсказала Афина. – Не скрывай риск, но покажи, что он просчитан. Твоя мать узнает ложь по дыханию, не по словам. – И не растягивай, – добавил Гермес. – Дай ей факты и опору, а не просьбу поверить тебе вслепую. Телемах кивнул. Он поднялся, подошёл к двери и легко приоткрыл её. В коридоре, на подушках, дремала молодая служанка – та, что всегда дежурила у его комнаты после шумных пиршеств. Девушка вздрогнула от света, поднялась, поправляя платок. – Позови Евриклею, – тихо сказал Телемах. – Быстро, пожалуйста. Служанка шёпотом кивнула и почти бегом растворилась в темноте. Телемах вернулся к столу, но не сел – прошёлся вдоль стены, чувствуя, как под согнутыми пальцами шершавит штукатурка. Он повторил про себя три опорные фразы – про порядок, про выгоду дому, про то, что не допустит самоуправства. Мысли двигались чётко, как поставленные фигуры, и от этого становилось спокойнее. Евриклея появилась без лишнего шума – в тёплой накидке, подпоясанной наспех, с волосами, спрятанными под старым, но чистым покрывалом. В её движениях была та заботливая деловитость, которую Телемах помнил с детства: она умела гасить любые пожары в доме, не поднимая голоса. Увидев его стоящим у стола, она прищурилась, всматриваясь в лицо. – Зачем звал, дитя? – спросила она, едва переступив порог и прикрыв дверь. – Ночь глубокая. Телемах сделал шаг навстречу и, как и решил, обошёлся коротко. – Завтра придут купцы, – сказал он. – Хочу поговорить с матерью до рассвета и попросить её о нескольких распоряжениях. Нужна твоя помощь, чтобы устроить встречу. Евриклея сначала будто не поняла смысл сказанного – взгляд её задержался на его руках, на лице, на гобелене на стене, словно ища скрытую причину. Затем смысл ударил сразу. Щёки её дрогнули, она поджала губы. – Какие ещё купцы? – голос сорвался на шёпот, в котором было больше тревоги, чем строгости. – Зачем впускать их в дом, когда здесь эти… – она не договорила, но слово висело между ними, тяжёлое и ясное. – Ты что задумал, Телемах? С женихами опасно и днём говорить, а ты о каком-то сборище на завтра. Оставь. Не надо. Он выдержал её взгляд и покачал головой. – Решение принято. Они придут как гости по делу, не как зрители. Я использую их присутствие, чтобы поставить границы и заставить женихов держаться в рамках. Мне нужна мать – её слово укрепит мои распоряжения. Евриклея всплеснула ладонями, но сразу опустила их – привычка не шуметь победила. Она шагнула ближе, подняла к нему глаза, в которых было то самое старое, неподкупное беспокойство, от которого ему в детстве становилось легче, а теперь – тяжелее. – Послушай старую, – сказала она мягко, но настойчиво. – Нельзя тебе лезть к ним самому. Пусть придут твои люди, пусть скажут от твоего имени, если уж так нужно, но ты держись в стороне. И Пенелопу не тревожь ночью – сердце у неё и так в ранах. Утро мудрее ночи, а ночь – самая худшая советчица. Я скажу ей, что ты просил поговорить, и перенесу разговор. Телемах остановил в себе первую, резкую реакцию и ответил ровно. – Мне нужно говорить с ней сегодня, Евриклея. До того как дворец проснётся и начнутся слухи. Я не стану прятаться. Если я хочу держать дом, мне надо говорить голосом хозяина, а не доносить шёпотом через пороги. Я попрошу её лишь о порядке и осторожности. Евриклея взяла его за запястье – лёгкое, привычное касание, как когда-то, когда он возвращался с разбитой коленкой. – Я боюсь за тебя, – тихо сказала она. – Эти люди ждут любой возможности унизить, спровоцировать, втянуть. Они будут смеяться, если ты оступишься хоть на шаг. А если Пенелопа услышит об этом от тебя, сердце её начнёт биться, как птица о прутья. Не делай этого ночью, не делай хотя бы сейчас. Он посмотрел на её пальцы – на синеватые жилки, на ломкий ноготь, на следы работы, которыми была помечена вся её жизнь рядом с этой дверью, с этой семьёй. И всё же осторожно высвободил руку. – Я ценю твою заботу, – сказал он так же тихо. – Но я прошу тебя не о разрешении, а о помощи. Организуй встречу. И, Евриклея, предупреди мать, что разговор короткий и необходимый. Она вздохнула – долгий, вытерянный годами службы вздох – и оглянулась на дверь, будто там могла быть помощь. Помощи не было. Она вернула взгляд Телемаху и, прежде чем ответить, всё же попыталась в последний раз повернуть его от задуманного. – Тогда хотя бы скажи ей не про купцов, а про хозяйство, – предложила она. – Про закупки масла, ткани, зерна. Начни с безобидного. А про остальное скажешь после, когда увидишь её лицо. Пощади её, дитя. Телемах кивнул, принимая форму, но не меняя сути. – Я начну с хозяйства, – согласился он. – Скажу, что нам нужны поставки и что я нашёл людей, которые не боятся рисковать морем. Потом объясню, зачем мне их присутствие в зале. И добавлю, что порядок буду держать я, а не они. Евриклея некоторое время молчала, изучая его, словно проверяя крепость вбитого клина. В глазах её что-то смягчилось – не согласие, но признание того, что он не отступит. – Хорошо, – сказала она наконец. – Я устрою встречу. Но я сама буду у дверей и не уйду, пока вы не закончите. – Сделай так, – кивнул он. – Спасибо. Она снова коснулась его рукава – раз, коротко – и уже деловым шагом повернулась к двери. – Я вернусь за тобой, как только всё будет готово, – сказала Евриклея и исчезла в коридоре, оставив в комнате лёгкий запах чистого льна и зольной щёлочи. Тишина вернулась, но теперь в ней было движение – невидимое, как ток под кожей. Афина сделала едва заметный знак, будто отмечая пройденный шаг. Гермес усмехнулся уголком губ. – Помни три начала, – напомнила Афина. – Порядок, польза дому, границы. Не оправдывайся и не угрожай – обозначай. – И не тяни, – добавил Гермес. – Говори чётко и короткими узлами. Телемах остался стоять у стола и несколько раз негромко произнёс про себя первые фразы, меняя порядок слов, добиваясь нужной тяжести и простоты. Он видел перед собой материнское лицо – усталые глаза, лёгкую складку у губ, ту внимательность, которая не прощает фальши. Он выровнял дыхание, положил ладонь на край стола и, не глядя, придвинул ближе светильник, чтобы пламя стало устойчивее. – Порядок, польза, границы, – тихо повторил он и поднял голову. – Ничего лишнего. Телемах ждал недолго. Евриклея вернулась сама, её шаг был быстрым, но в нём угадывалась осторожность. Она лишь слегка кивнула, не говоря ничего лишнего, и повела его через коридоры дворца. Тишина ночи висела в этих переходах особенно тяжело: за стенами слабо потрескивали факелы, где-то глухо скрипнула дверь, и каждый звук казался чужим. Служанка вела его не по широким лестницам, где могла встретиться любая из болтливых рабынь, а узкими ходами, где стены сжимались так близко, что плечи почти касались камня. – Она ждёт тебя, – сказала Евриклея, останавливаясь перед тяжёлой дверью с бронзовой ручкой. Голос её был тих, но в нём слышалась решимость – она, кажется, уже смирилась с тем, что спорить бесполезно. – И помни, Телемах, говори коротко. Он кивнул и, задержав дыхание, вошёл. Комната Пенелопы была освещена одним высоким светильником, поставленным возле резного кресла. Само кресло занимала она – в лёгком, но строгом покрывале, с волосами, спадавшими свободно на плечи. На её лице не было ни следа сна: глаза смотрели прямо и спокойно, в них читалась усталость долгих лет, но и твёрдое внимание женщины, привыкшей слушать так, что собеседник не мог спрятать ничего. Телемах сделал шаг вперёд, поклонился едва заметно и начал с того, о чём просила Евриклея: – Мам, я...хочу позвать купцов для хозяйственных дел. Нам нужны ткани, масло, новые запасы зерна. У нас заканчиваются многие вещи, и без пополнения дом не удержать в порядке. Он заметил, как её лицо чуть изменилось: складка у губ стала мягче, взгляд прищурился, словно она проверяла вес его слов. И всё же молчала. Тогда он продолжил, уже переходя к сути: – Но их присутствие нужно мне не только для этого. Женихи считают, что я говорю много, а делаю мало. Я хочу показать им, что могу вести дом. Купцы придут как мои гости, и я сам поставлю правила. Я не позволю женихам вмешиваться. Это шаг, который мне необходимо сделать. Он ожидал возражений – долгого, тревожного монолога, в котором мать начнёт предостерегать его от опасности, от того, что он слишком молод, что женихи только и ждут повода высмеять его. Но Пенелопа лишь слушала его, не перебивая, и когда он закончил, чуть заметно кивнула. Телемах растерялся. – Ты… согласна? – спросил он, не скрывая удивления. Пенелопа откинулась в кресле, её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнул отблеск твёрдости. – Согласна, – сказала она тихо. – Но при одном условии. Вместе с купцами ты пригласишь ещё одного человека. Он важен в делах Итаки и окрестных земель. Его присутствие нужно не меньше, чем товары. И провести его в дом нужно так, чтобы ни один из женихов не узнал о его появлении. Это цена моего согласия. Телемах почувствовал, как внутри что-то сжалось. Его удивление сменилось уколом обиды. – Но почему не я должен говорить с ним? – резко спросил он. – Мне нужно заручиться поддержкой таких людей, мам. Мне важно самому укреплять власть, а не быть в стороне, пока ты ведёшь тайные разговоры. Пенелопа не повысила голоса. Она смотрела на него так, как смотрела всегда – прямо, без суеты, без лишних эмоций. – Ты сделал свой выбор, Телемах, – спокойно ответила она. – Ты начал игру с женихами. Ты захотел выступить открыто, на виду, и этим связал свои руки. Ты не можешь быть везде и сразу. Это последствия твоего выбора. Я приму на себя разговор с человеком, о котором ты ещё слишком мало знаешь. А ты займись тем, что уже начал – держи в узде женихов и покажи им силу хозяина. Эти слова ударили сильнее, чем насмешки женихов днём. В её голосе не было ни осуждения, ни мягкой жалости – лишь констатация. Телемах почувствовал, что ему будто урезали пространство, лишили права на ту часть игры, которую он хотел бы вести сам. Он открыл рот, чтобы возразить, но остановился. В её глазах не было ни малейшего сомнения – и он понял, что спорить бесполезно. – И кто этот человек? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри дрожало раздражение. Пенелопа слегка покачала головой. – Узнаешь позже. Сейчас тебе важно одно – принять условия. Без этого купцы не войдут в наш дом. Телемах опустил взгляд. В груди боролись упрямство и необходимость. Он знал: она не отступит. Но и знал, что мама поступала правильно. Она была мудрой и всегда – честной с ним. И Телемах понимал, к чему эта показательная ситуация. Пробыв столько лет в тени, сейчас он не мог так просто из неё выбраться, и, раз уж решил ослушаться предостережений матери – должен идти своим путём. От начала и до конца, каким бы он не был. Телемах стоял молча, всматриваясь в лицо матери. В её глазах было что-то такое, что он редко встречал – твёрдость без единой трещины, спокойная уверенность в том, что её путь уже выбран. Он чувствовал внутри нарастающее сопротивление, желание возразить, отстоять своё право знать всё и действовать самому. Но вместе с этим понимал – её решение не поколеблется, и если он будет спорить, то только потеряет время и доверие. Он выпрямился, будто собираясь с силами, и коротко кивнул. – Хорошо, – сказал Телемах, сдерживая дрожь в голосе. – Я согласен. Я приглашу купцов и сделаю всё, чтобы они вошли в дом как мои гости. А ты встретишь того человека. Пенелопа чуть склонила голову, и в этом жесте не было ни победы, ни удовлетворения – лишь принятие. – Тогда у нас есть договор, – ответила она. – Я сама распоряжусь, как его провести. А ты, Телемах, помни – от того, как поведёшь себя завтра, зависит больше, чем ты думаешь. Купцы – не просто гости. Они будут твоим зеркалом. Если ты покажешь слабость, женихи увидят её вдвойне. Телемах опустил взгляд, почувствовав, как эти слова ложатся тяжёлым грузом. Но в глубине сердца вспыхнуло и другое чувство – не только давление, но и вызов. Он хотел доказать матери, что способен держать зал, что может быть хозяином, а не мальчиком, которому приходится скрываться за её решимостью. – Я не подведу, – тихо сказал он, и в голосе уже не было колебания. – Завтра они увидят, что я могу стоять сам. Пенелопа посмотрела на него долго – её взгляд был внимательным, словно она всматривалась не только в слова, но и в то, что скрыто за ними. Потом она кивнула, поднялась с кресла и подошла ближе. – Тогда иди, – сказала она спокойно. – Отдыхай, пока есть ночь. Телемах поклонился чуть ниже, чем вначале, и, уходя, ощущал, как внутри него борются обида и гордость. Он согласился на её условие, но теперь у него появилась новая цель – доказать, что он не просто юноша, которому дозволено лишь отвлекать женихов, пока мать ведёт тайные переговоры. Когда дверь за ним закрылась, он задержался в коридоре, вдохнул глубже и только тогда пошёл обратно – шаги его звучали увереннее, чем прежде.

***

Вечер уже окрасился мягким золотом заката, и внутренний двор дворца, сад, куда со всех сторон вели мраморные галереи, наполнился звуками голосов, смеха и тихих переборов лиры. На фоне зелени виноградных лоз и светильников, развешанных по колоннам, было расставлено множество низких столиков – каждый обрамлён подушками и коврами. Женихи, разделившись на свои привычные компании, уже расположились в разных углах, словно стаи хищников, каждая сама по себе, но всё же зависимые от общего движения и внимания. Телемах стоял у входа в сад, прямая спина, собранный взгляд – он будто вырезал из себя тревогу, чтобы никто не увидел её под ровной маской. Первых купцов он встретил сам: вышел навстречу, произнёс несколько вежливых слов, кивком головы и жестом рук показывая, что каждому здесь рады. Он сразу же отдал распоряжение ближайшим слугам – проводить гостей, позаботиться, чтобы за ними присмотрели, и чтобы каждому досталось место за столиком, достойное его положения. Слуги быстро сновали туда-сюда, наполняя кубки вином, принося блюда с мясом и фруктами. Телемах же не задерживался ни у одного человека дольше необходимого: он словно пытался быть всюду одновременно – в одном месте проверял, не обидели ли случайно почётных гостей, в другом – взглядом удерживал в узде компанию женихов, слишком громко переговаривающихся. Он шёл, проходя между столами, и сдерживал себя – пальцы рук слегка сжимались за спиной, скрытые от посторонних глаз, но лицо его оставалось спокойным, почти величавым. Никто не должен был заметить, как сильно сердце колотится в груди: ведь именно в этот вечер ему предстояло сыграть ту роль, которая могла определить многое. Иногда он бросал взгляд на купцов – те рассаживались осторожно, сдержанно, словно чувствуя, что оказались в логове хищников. Телемах тогда тут же подходил к ним, говорил что-то короткое, обнадёживающее, стараясь их успокоить и показать, что он здесь – их покровитель. И снова уходил, почти растворяясь среди людей, чтобы уже через миг оказаться в другом углу сада, где назревал спор между двумя женихами. Вечер постепенно оживал: зажигались новые светильники, усиливался аромат жасмина, перемешиваясь с запахами вина и жареного мяса. Но Телемах, ходя из угла в угол, ловил каждое движение, каждый взгляд – будто пытался удержать этот хаос в своих руках, не давая ему распасться. Однако вместе с этим тревога уступала место чему-то другому. Едкому чувству одиночества, которое оседало в груди назойливым, противным ощущением. Ему всегда не хватало кого-то рядом, кого-то, кто мог поддержать и помочь, но он был уверен, что давно справился с этим чувством. Однако сейчас оно было особенно ощутимым, к тому же – с новой силой. Конечно, у него были Афина и Гермес, но.. даже сейчас они, пусть и помогали ему, были не совсем рядом. Гермес следил за купцами, иногда посылая Телемаху знаки, всё ли в хорошо. Афина же была ответственна за общий порядок – она сообщала Телемаху, если начиналась драка или перепалка. Сейчас, на удивление, всё было достаточно спокойно. И всё равно он не мог позволить себе расслабиться в полной мере. Телемах уже собирался уходить от молодого слуги, которому только что велел пересесть к другому столу, когда услышал за спиной шаги. Он обернулся – и увидел мужчину средних лет, крепкого телом и с лицом, отмеченным морскими ветрами. Его одежда, хоть и простая, выглядела добротной. Купец улыбнулся, слегка склонил голову в приветствии. – Ты, должно быть, Телемах, – сказал он низким, немного хрипловатым голосом. – Я давно хотел взглянуть на тебя. Юноша ответил ему сдержанно, но вежливо, как подобало хозяину. И всё же в глазах его мелькнул живой интерес – человек явно был не из тех, кто ищет выгоду за каждым словом. – Моё имя Феркион, – продолжил купец. – Я знал твоего отца ещё тогда, когда он только готовился отправиться к стенам Трои. И могу сказать одно – такого ума и решительности, как у Одиссея, я не встречал ни в ком другом. Телемах при этих словах будто замер, стараясь не выдать слишком сильных эмоций перед слугами и гостями вокруг. Но сердце его кольнуло радостью – редкой и почти незнакомой. Ведь так мало тех, кто мог говорить об Одиссее не как о легенде или мифе, а как о живом человеке. – Вы были рядом с ним перед походом? – спросил Телемах негромко, словно боясь спугнуть этот дар рассказа. – Рядом, – кивнул Феркион. – Я помню, как он колебался – идти ли ему. Он любил ваш дом, и каждый раз говорил, что оставлять жену с маленьким сыном ему нестерпимо. Но долг и клятвы звали его туда. Он был не только хитер умом – он умел быть человеком среди людей, и, поверь, именно это всегда выделяло его среди других. Телемах слушал, забыв на миг обо всём – о смехе за столами, о суете слуг, о тяжёлом дыхании женихов. Впервые за долгое время он чувствовал, что с ним говорят не из расчёта, не для лести и не для наживы. Перед ним стоял человек, который видел его отца живым, настоящим – и готов был разделить это знание. Юноша чуть улыбнулся, и улыбка эта была искренней – редкой для него в последнее время. – Спасибо вам, – тихо сказал он. – Для меня это много значит. Феркион положил руку ему на плечо, крепко и просто, как делают старшие с теми, кто им дорог. – Иди своей дорогой, Телемах. Твой отец был бы горд видеть тебя хозяином в собственном доме. Телемах молча кивнул, с трудом скрывая, что в груди у него поднялось нечто горячее и светлое. Купец протянул Телемаху небольшой свёрток, аккуратно обёрнутый тканью с золотыми нитями. Он наклонился ближе и сказал с тихой, уважительной улыбкой: – Царевич, отец твой гордился бы тобой. И не только за умение вести дела, но и за то, как ты держишь себя среди людей. Уверенность твоя… редкость для столь юного лица. Телемах принял подарок, слегка поклонившись, и развернул свёрток. Внутри лежала изящная статуэтка, вырезанная из редкого дерева – символ процветания и защиты. Купец объяснил, что эту статуэтку, ещё давно, они делали вместе с Одиссеем. Телемах улыбнулся ещё шире, крепко сжимая подарок в пальцах. Он поднял взгляд на купца, не стирая улыбки с лица. – Благодарю... это... – он развел руками в стороны, не в силах подобрать нужных слов. – Я очень.. ценю то, что мне удалось поговорить с вами. Мужчина, перенимая настроение принца, улыбнулся и сам, а после, похлопав его по плечу и пожелав удачи, удалился, растворяясь среди толпы. Он стоял среди женихов и купцов, не замечая их толкотни и голосов, – в груди ещё теплилось редкое ощущение лёгкости, почти радости. Улыбка сама держалась на его лице, глаза блестели, будто мир хотя бы на миг перестал давить своей тяжестью. Он позволил себе забыться, позволил себе быть свободным от взглядов и ожиданий. Но движение рядом вернуло его к реальности – шаг, взгляд. Антиной. Тот самый, чьё присутствие всегда отзывалось внутри чем-то острым. Телемах ощутил, как внутри всё резко напряглось. Улыбка сошла с лица мгновенно, словно её и не было. Щит. Привычный, быстрый, тяжёлый, вырастающий между ним и тем, кто смотрел так дерзко. Больше не осталось и следа от той искренней радости, что ненадолго заняла место в его сердце. На своё место вернулась прошлая тревога, а вместе с ней – стойкое желание обороняться. – Смешно, как все пытаются вырастить из тебя героя. Хотя ты в лучшем случае – его копия. Слаба, глуха и глупа. Как звон пустого щита. Телемах сжал губы, крепко, до боли. Сердце болезненно толкнулось о рёбра. Он хотел ответить сразу, но слова будто запутались. И тогда Антиной шагнул ближе, не давая времени собраться. – Хочешь знать правду? Он не пришёл бы за тобой. Ни сейчас. Ни тогда. Телемах почувствовал, как дыхание перехватило – словно его ударили, но удар был не по телу, а прямо в сердце. В глазах промелькнула искра гнева, но он удержал взгляд прямым, твёрдым, даже слишком. Он не должен был дрогнуть. Ни перед ним. Ни перед кем. – Как ты смеешь… – голос сорвался, неровный, между злостью и удивлением, – Что ты знаешь о моём отце? О том, кем я должен быть? Он вскинул подбородок резким движением, будто этим хотел удержать себя в равновесии. Пальцы сами собой сжались, пряча дрожь, губы стиснулись в тонкую линию. Всё тело отзывалось на каждое слово Антиноя, и чем ближе он был – тем труднее становилось дышать спокойно. – Забавно наблюдать, – звучало рядом, – Как ты пытаешься доказать себе и всем вокруг, что способен быть… больше, чем тень своего отца. Но на самом деле всё ещё мальчишка, который только учится владеть гневом. Телемах моргнул, но взгляд не отвёл. На миг глаза вспыхнули огнём, полным решимости и упрямства, – тем самым, что всегда рождалось в нём на грани боли и ярости. Телемах уже собирался ответить Антиною – слова стояли на краю языка, горячие и резкие. Но прежде чем он успел произнести хоть что-то, рядом раздался голос Ктесиппа. Он прозвучал мягко, почти дружелюбно – настолько непривычно, что юноша замер. – Царевич, – сказал Ктесипп, слегка кланяясь. – Идея с купцами была мудрой. Не ожидал от тебя. Глаза Телемаха расширились, губы едва заметно приоткрылись. В груди что-то сбилось с привычного ритма. Похвала из уст Ктесиппа звучала так неожиданно, что он не сразу нашёл в себе силу на какую-либо реакцию. Он напрягся, не доверяя – слишком хорошо знал этих людей и их игру. Но улыбка всё же прорвалась сквозь его сдержанность – лёгкая, осторожная, едва заметная. Она появилась сама собой, как искра, которую невозможно погасить, даже если она может обернуться пожаром. Телемах не понимал, зачем Ктесипп сказал это, но сам факт признания был слишком сильным, чтобы остаться без ответа. Особенно – в такой момент. Ктесипп шагнул ближе, указывая в сторону дальнего стола, где громко смеялись и переговаривались женихи. – Пойдём, – сказал он. – Сядешь с нами, выпьем. К словам Ктесиппа почти сразу присоединился другой жених, с широкой улыбкой, будто ждал удобного момента поддержать эту инициативу. – И правда, Телемах, – сказал он. – Ты должен быть среди нас, а не стоять тут в стороне. Телемах чувствовал, как всё внутри смешивается – осторожность, тревога, но и странное, не ведомое ранее ощущение, будто его признают, принимают. Он успел лишь ощутить, как взгляды на него меняются, как внезапная тишина разрослась в груди, когда всё оборвалось. Чьё-то плечо резко толкнуло рядом, и Телемах почувствовал, как прохладные брызги разлетелись по коже. Кубок дрогнул в чужой руке. Вино вырвалось наружу – густое, тёмное, и сразу расплескалось по его одежде. Он ощутил тяжёлую липкость на ткани, увидел, как пятно разрастается, как красная струйка блестит в свете факелов, сползая вниз по бедру и оставляя тёмные следы на ногах. Телемах не отшатнулся. Не попытался убрать руку, не сорвался на крик. Он просто смотрел вниз, следя за тем, как вино растекается по телу, будто пытаясь разглядеть в этом случайном пятне некий знак. Лицо оставалось ровным, спокойным – слишком спокойным для столь явного унижения. И всё же в этом молчании ощущалось напряжение – словно воздух вокруг стал тяжелее, плотнее. Его взгляд медленно поднимался вверх, и в этой тишине он был острее любого слова. Внутри него всё горело, но ни одно пламя не вырывалось наружу. Он стоял неподвижно, ровно, с прямыми плечами. Дыхание оставалось спокойным, голос молчал. Но молчание это было опасным – оно держало в себе всё то, что он решил пока не выпускать. Все, стоявшие в этот момент рядом, умолкли, настороженно следя за его лицом. Каждый ждал хоть какой-то реакции, но воздух тянулся тягучей тишиной, пока наконец она не разорвалась. – Да катитесь вы все к чёрту, – едко, но скорее с тенью усталости, чем с настоящим раздражением, выдохнул Телемах. Голос прозвучал так, будто внутри него уже давно копилось раздражение, и теперь он сорвался, не сдержавшись. – Два самовлюблённых идиота. Антиной, кажется, только теперь обернулся, уловив, что рядом с ним стоит кто-то ещё. Тот, кто секунду назад едва заметно толкнул его плечом. Ликон. Но собственный голос снова вырвался наружу. На этот раз – чётче, твёрже, не оставляя сомнений в том, что каждое слово он произнёс осознанно. – Вы в очередной раз подтвердили, что не стоите даже попыток. Он шагнул вперёд, решительно, будто готов был пробить дорогу собственным телом. И так и вышло – плечами он задел их обоих, так что короткий и грубый стук отозвался в их телах. Те не выдержали неожиданности и чуть отшатнулись, машинально освобождая ему проход. Телемах даже не оглянулся – сразу же растворился в толпе, оставив их с гулким молчанием позади. Дыхание у него было тяжёлым, но шаги не замедлялись. В груди что-то горело – смесь досады, обиды и странной пустоты. Он чувствовал, что в этот момент каждое движение видят десятки глаз, и позволить себе сорваться окончательно он не имел права. На поляне, среди гостей, он заметил одного из старших слуг – сухопарого, сдержанного мужчину, которому доверял. Подойдя к нему, Телемах, будто ни в чём не бывало, велел негромко, но отчётливо: – Следи за порядком. Вечер должен пройти без ссор. Никто не должен ничего испортить. Слуга кивнул, покорно принимая распоряжение, и тут же отошёл выполнять приказ. Телемах же задержался на месте чуть дольше, чем следовало – дыхание постепенно приходило в норму, но усталость давила сильнее, чем раньше. Он бросил короткий взгляд на сад, где всё ещё звучали голоса, где смех и разговоры мешались с гулом музыки. Шаги уводили его прочь от сада, в прохладный вечер, туда, где ветер мог хоть немного остудить голову. Ему необходимо было уйти, иначе собственное раздражение вспыхнуло бы снова и обернулось бы ещё одной вспышкой. Телемах шёл прочь, не позволяя себе остановиться, зная, что иначе останется среди этих лиц, разговоров, взглядов. А он больше не хотел их ни видеть, ни слышать. Гул голосов и стук барабанов постепенно стихали, оставляя суету прошедшего вечера позади. Но ни капли не оставляя мыслей. Чужой смех отдавался звоном в ушах, фоновым шумом в голове. Влажная одежда неприятно липла к телу, сковывая движения. Напоминая о том, что ему ещё долго не отмыться от этих взглядов. Вино стекло по бедру, мерзко защекотав кожу. Нет. Он не отмоется от этого никогда. Потому что не позволит себе. Он оставит зерно этих чувств в себе, пока те не пустят корни. Позволит ненависти проростать. А после сделает то, что должен. – Не потеряй в этом себя. Знакомый голос разрезал воздух. Телемах обернулся, встречаясь с пристальным, внимательным взглядом. Афина стояла у деревьев, скрестив руки на груди. От её присутствия вдруг стало спокойнее. – Как ты? – её голос заметно потеплел. Богиня не нуждалась в том, чтоб осматривать его, и всё же сделала это, пробежавшись по нему взглядом. – Я имею ввиду... Телемах вскинул руки вверх, освобождая её от дальнейших объяснений. – Я понял, что ты имеешь ввиду, – он выдохнул, чуть закусив губу. – Всё в порядке. Афина вскинула бровь. Она направила взгляд сперва на потемневшую из-за вина тунику, после – на напряжённо сжатые кулаки. Ну конечно. От богов нельзя было что-то скрыть. Нельзя было оставить недосказанности. – Это – порядок? – в её голосе не считывалось агрессии или недовольства. Больше было похоже на обеспокоенность. Телемах оценил бы это, не вымотайся он настолько сильно за этот день. – Это – стабильность, – кивнул он, продолжая отдаляться от поляны празднования. – Здесь все мои идеи и доброта каждый раз разбиваются о презрение и напоминания, кем я являюсь. Мне не станет хуже от того, что это случилось вновь. – Однако это меняет тебя. С нашей первой встречи и сегодняшнего вечера прошло не так много времени, но даже за него...ты изменился. – Считаешь, что это плохо? – Считаю, что ты к этому не готов. Телемах сжал кулаки чуть сильнее, останавливаясь. Он собирался ответить, что, по такой логике, он не готов ни к чему. Он не способен защитить себя, не способен позаботиться о матери, не может отстоять сохранность своего же дома, да он вообще ничего не... Телемах резко остановил накативший поток мыслей, прислушиваясь. Помимо общего гомона женихов, который доносился даже сюда, было что-то ещё. Где-то недалеко слышались чужие голоса, звуки глухих ударов, скрип мокрой травы. Вместе с тем – в воздухе оседал запах влажной земли и металла. Крови. Он хотел было отмахнуться, посчитав, что это просто очередная драка, не стоящая его внимания, однако, когда он уже собрался продолжить разговор – узнал знакомый голос. Точнее – крик. Болезненный. Он нахмурился, переглянувшись с Афиной, а после сделал шаг в сторону, опираясь рукой о крону одного из деревьев, выглянув из-за него. Перед его глазами открылась весьма странная картина. Поваленный на землю Ликон, вдоль тела которого безвольно опустилась его рука. Тяжёлая, чужая хватка, до побеления стиснувшая его шею. Над ним нависал Ктесипп, придавив его ногу к земле тогда, когда парень попытался двинуть ею вперёд, чтоб отстраниться. Губы Ликона приоткрылись в немом хрипе, в то время как всё его лицо уже было перепачкано кровью. – Ты, никчёмное создание, – низким, злостным рычанием отозвался Ктесипп, со всей силы толкнув Ликона назад. Тот ударился головой о камень, на пару секунд прикрывая от силы удара глаза. – Ты не смог сделать того, о чём я тебе говорил ни тогда, ни сейчас. Ктесипп надавил ногой на израненный бок Ликона, заставляя того со сдавленным стоном прийти в себя. Одной рукой он пытался сбросить с себя чужой вес, однако получалось крайне неудачно. Жених лишь надавил сильнее, заставляя его всего вздрогнуть от новой волны боли. – Твоей задачей было – обвинить в этой ране царевича, – Ктесипп перехватил того за волосы, заставляя поднять голову выше. – Показать всем, насколько он жалок, раз не признаёт соперников и пытается избавиться от них такими методами. Или я не доходчиво объяснил в тот раз? Нужно было продырявить твою шкуру копьём, а не кинжалом? Телемах нахмурился, сильнее сжав крону дерева под пальцами. Он обернулся, чтоб переговорить с Афиной, услышать её совета, или, в крайнем случае – просто встретиться с ней взглядом. Но той не было. Рядом с ним были непролазные заросли, деревья, но не она. Телемах негромко выругался, вновь оборачиваясь к драке. Ликон, сжав губы, всмотрелся в лицо Ктесиппа, а после, не думая ни мгновения, плюнул в него. Слюна, перемешанная с кровью, вязко стекла по чужой коже. Вслед за этим тут же раздался звонкий звук пощёчины. – Стервец, – соскалился Ктесипп, наблюдая за тем, как Ликон потирает щёку. – Зачем ты вылил на него вино? Он почти пошёл со мной! Неожиданно проникся к нему жалостью? Телемах вздрогнул, замечая, что взгляд Ликона перевёлся прямо на него. Он смотрел слишком пристально, чтоб это не стало заметным для его соперника. Ктесипп, явно недовольный тем, что Ликон отвлёкся от разговора, уже собирался проследить за его взглядом. Телемах уже было напрягся, приготавливаясь быть втянутым в драку, но... Ликон, неожиданно, со всей силы ударил Ктесиппа ногой по колену. То подкосилось, и этого как раз хватило для того, чтоб Ликон успел отползти назад. Ктесипп, зарычав, перехватил его за ногу, вновь подтягивая к себе. Однако Ликон, будто ожидая этого, среагировал достаточно быстро – вторую ногу он вскинул вперёд, толкая Ктесиппа чуть ниже живота. Тот рефлекторно согнулся, пока Ликон, видимо, потратив на это действие всю свою силу воли, поднялся на ноги, и, схватив его за волосы, одним чётким, резким движением зарядил коленом по лицу. Ктесипп опустился на одно колено, тяжело дыша. Ликон, теперь нависая над ним, сплюнул кровь рядом, придерживаясь за израненный бок. Под одеждой на том месте теперь вновь разрасталось пятно крови. – Я ни к кому не испытываю жалости. – резко отозвался Ликон, не сводя с него взгляда. – И если ты хочешь разобраться с принцем – делай это своими рука... Ликон не успел договорить. Он согнулся, что-то невнятно прохрипев, а после медленно, пошатываясь, осел на землю. Телемах присмотрелся, только теперь понимая, что произошло. Из живота парня теперь торчала рукоять кинжала. Ктесипп поднялся на ноги, едко усмехаясь. – Трусливый щенок. Теперь я понимаю, почему Антиной вышвырнул тебя...– выплюнул тот, пнув его в бок. – Ещё раз попадёшься мне на глаза – убью. Телемаху пришлось зайти в тень деревьев, чтоб не попасть на глаза Ктесиппу, уходящему с поляны. Он простоял так ещё какое-то время, прожигая взглядом уходящую фигуру, а после, вздохнув, вышел из своеобразного укрытия. Принц прошёлся вперёд, останавливаясь в паре шагов от распластавшегося на земле Ликона. Тот сжимал рукоять кинжала, явно намереваясь вытащить его из себя. – Не советую, – коротко бросил Телемах, вскинув бровь. – Если лезвие задело внутренности – ты всё ещё жив только потому, что оно до сих пор в тебе. – Ты говорил, что больше ни на шаг не приблизишься ни к одному из нас, – Ликон закашлялся кровью, болезненно поморщившись. – Вот и чеши отсюда. Телемах нахмурился, рассматривая рану, из которой сочилась кровь. Её было не так много, поскольку кинжал всё ещё оставался внутри, не давая ей хлынуть. – Ты помог мне, когда пролил вино и заставил уйти, – хмуро заметил Телемах, высматривая в выражении лица Ликона ответ. – Почему? Тот усмехнулся, облизнув пересохшие губы. – Не возомни о себе слишком многого, – едко хмыкнув, он сильнее прижал ладонь, стараясь остановить кровь. – Услуга за услугу. Ты помог мне – я помог тебе. Не люблю быть должником. Телемах вздохнул, кажется, переваривая услышанное. А после, приходя к логичному выводу, обратился к нему вновь. – Сегодня...– он запнулся, а после вздохнул, словно подыскивая нужные слова. – Сегодня Ктесипп собирался меня убить? Ликон, не думая ни секунды, сощурил глаза, уверенно встречая выискивающий взгляд напротив. – Не убить. По спине пробежалась лёгкая волна дрожи. Сказанные слова отдались в ушах неприятным гулом. – Ты унизил его, – совершенно легко произнёс Ликон, пожав плечом. – Услуга за услугу – помнишь? Телемах едко фыркнул, нахмурившись. Надо же, каким обидчивым оказался один из «главных» женихов. И как с такими принципами ещё никто не сверг его с нагретого места? Обиделся из-за того, что принц пролил на его колени вино? Что ж, тогда ему стоило знать, что Телемах сделал бы так ещё с сотню раз, а после, вдоволь насладившись, одним движением разбил бы медным кубком его голову. – Я ведь унизил и тебя, – вдруг отозвался Телемах, прямо посмотрев на парня. – Ты был расстроен моей победой в состязании по стрельбе. Почему тогда ты не расплатился со мной за это? Ликон растянул губы в улыбке, склонив голову набок. – Я расплатился, – весело заметил он. – Чтоб помочь мне – тебе пришлось обратиться за помощью к Антиною. Разве просить помощи у захватчика твоего дома, в любой момент готового выступить против тебя – не достаточно унизительно? Телемах сжал челюсть, пока лицо исказилось в гримасе ненависти. Ликон был прав. То, что он обратился за помощью к Антиною было самым унизительным, что Телемах мог бы себе представить. Пусть эта помощь и не нужна была ему самому...нет. Антиной говорил о том, что спасти Ликона – желание исключительно Телемаха. И тоже был прав. Телемах пошёл против своих принципов, в один день помогая одному жениху, и прося помощи у другого. Он сам унизил себя. – Поэтому ты согласился на предложение Ктесиппа подставить меня? – догадался Телемах. – Для того, чтоб использовать эту ситуацию в своих целях? Откуда ты знал, что я помогу тебе? И что Антиной поспособствует этому? Ликон хмыкнул, явно довольный этим вопросом. – Ты никогда не задерживаешься в столовой надолго, – начал Ликон, не стирая с лица самодовольной улыбки. – А Антиной всегда оказывается рядом с тобой. Особенно тогда, когда ты находишь себе проблемы. – Потому что он и есть одна из этих проблем. – Не без этого. Телемах закатил глаза, недовольно вздыхая. – И всё же – всё ведь могло пойти не по плану. – Телемах нахмурился, сжав кулаки. – Я мог не пойти по тому коридору, Антиной мог не пойти за мной... – Но ведь всё прошло так, как мне было нужно, разве нет? – И как с таким умом и назойливостью Антиной не взял тебя к себе? – Телемах вскинул бровь, поджав губы. – Почему ты оказался под крылом Ктесиппа? Ликон поморщился, словно услышал что-то назайливое, и коротко цыкнул. – Не твоё дело. – И к кому ты метнёшься теперь? К Евримаху? – Это не твоё дело. – Ликон повторил это, выделяя каждое слово по-отдельности. Но Телемах не желал терять такого шанса. Ликон, с воткнутым в живот кинжалом, был на удивление разговорчив. – Почему, попадая сюда, первым делом вы спешите попасть в ряды шестёрок Антиноя? – не унимался Телемах. Он шагнул ближе, присев на корточки рядом. – Вторым вы выбираете Ктесиппа. Евримах – всегда третий. Каждый из вас. Именно в такой последовательности. – А кого выбрал бы ты? – Ликон резко поднял голову вверх. – Никого. – Нет. – Ликон мотнул головой. – Если ты хочешь слышать мои ответы – за это я хочу слышать твои. Телемах нахмурился, на пару секунд задумавшись над вопросом. Кого он бы выбрал? Если думать об этих женихах, то...Антиной и Ктесипп были резкими. Ты всегда знаешь, что от них следует ожидать удара, если только ненадолго завлечься. Это, конечно, не было нормальной коммуникацией, зато было весьма предсказуемо. Ктесипп был проще, поскольку от него можно было точно знать, какой именно удар последует. Он вспыльчив, а потому – предсказуем. Антиной и вовсе редко срывался на драки с женихами и вёл себя с ними достаточно... нормально? Все тумаки от него, кажется, доставались именно царевичу. Признавать не хотелось, однако он согласился бы с их последовательностью. Первым, к кому он попытался бы попасть – стал бы Антиной. – Евримах когда-то причинял тебе вред? – не дождавшись ответа, Ликон заговорил сам. – Бил, может, ударял? Телемах нахмурился, искренне не понимая, к чему клонит Ликон. – Нет. – коротко ответил Телемах. – Почему ты.. – Но из них трёх – он ведь всё равно оказался ближе всех к твоему убийству, ведь так? Телемах, ошеломлённый вопросом, не знал, что на это ответить. Он инстинктивно поднял руку вверх, легко коснувшись кончиками пальцев протянутого вдоль уха шрама. Не составило труда вспомнить тот день, когда стрела Евримаха, промчавшись в опасной близости, разрезала ему это ухо, оставляя после себя отвратный рубец. Он каждый раз напоминал о том, каким не осмотрительным в тот день оказался принц. И насколько невнимательно в тот день он себя повёл. Да. Среди всех Евримах действительно подобрался ближе. – Потому мы и выбираем их в такой последовательности, – пожал плечами Ликон, хмыкнув. – Антиной и Ктесипп – агрессивные и бойкие, однако, достаточно...прямолинейные. Так проще. Телемах внимательно рассмотрел его, задумавшись. Всё же, слова Ликона не были лишены смысла. Если отбросить все предубеждения, то он и сам руководствовался бы той же логикой. Почти. К Ктесиппу он бы не пошёл. Уж слишком его методы звенели агрессией и... мерзостью. Однако все трое, кажется, уже много лет держали нейтралитет друг с другом. Интересно, план с тем, чтоб подставить Телемаха, использовав для этого раненого Ликона – тоже их общий? Им всем на руку, если принц вернётся в привычную тень. Никому из женихов не было выгодно, чтоб он заимел последователей и поддержку. Однако... что-то не сходилось. Когда Телемах в тот раз спросил Антиноя о Ктесиппе – тот, конечно, ничего ему не ответил, но он выглядел удивлённым. Словно никогда раньше не рассматривал вариант, что Ктесипп осмелиться нарушить устоявшийся между ними «порядок». – Антиной знал о том, кто тебя ранил? – неожиданно поинтересовался Телемах. – И зачем? Ликон не ответил сразу. Он нахмурился, стирая с лица улыбку, а после недовольно фыркнул. – Ты как всегда слышишь лишь то, что хочется тебе, царевич, – всё же отозвался тот. – Откуда ему было знать, если он меня вышвырнул? Или ты думаешь, все мы мило беседуем о своих планах за чашкой чая со сладостями? Вот оно. Это было именно то, что нужно. Раздор среди этой троицы. Когда один из главных женихов планирует покалечить принца – наверняка об этом должны знать и остальные, разве нет? Желание Ктесиппа действовать в одиночку шло вразрез с их принципами. И могло сыграть на руку. Ведь если в лесу поджечь одно лишь сухое полено и дать огню разростись – постепенно сгорит весь лес. Телемах, усмехнувшись, приблизился к Ликону. Неожиданно он уложил руку на рукоять торчащего из него кинжала, искренне наслаждаясь выражением лица, которое вызвало это действие. Непонимание и страх. Таким он сам выглядел для женихов, загоняющих его в угол? Он немного отклонил кинжал в сторону, так что кровь неприятно хлюпнула, а сам Ликон закусил губу, чтоб не закричать. – Что ты..– Ликон зашипел, когда Телемах надавил чуть сильнее, и заткнулся, чтоб набрать в рот воздуха. – Делаешь?.. Он не мог пошевелиться. Любое резкое движение – и кинжал, сжатый чужой рукой, мог распороть ему всё брюхо. И Ликон прекрасно осознавал это, предпочитая не двигаться. Кажется, он предпочитал даже не дышать. – Получаю моральную компенсацию. Телемах как-то странно улыбнулся и в одно резкое, точное движение, крепче обхватив рукоять, вытащил длинное лезвие из чужого тела. Ликон тут же открыл рот в протяжном стоне, всхлипнув, и со всех сил прижал руки к кровоточащему животу. – Ты же сказал, – Ликон закашлялся кровью, продолжая. – Что его нельзя было... вынимать. – Нельзя, – согласно кивнул Телемах. – Если сделать это неправильно. Он усмехнулся на крайне удивлённое лицо напротив, и направил перепачканное кровью остриё кинжала на живот, как бы показывая. – Перед тем, как вытащить, его нужно было отклонить в сторону, чтоб лезвие не задело внутренности, – неторопливо объяснил принц. – Ктесипп оказался весьма метким, чтоб оставить тебе на выживание не больше шанса. Ликон нахмурился, вперив взгляд на Телемаха. Было заметно, что такая резкая потеря крови ослабляла его, и силы постепенно начинали угасать. Но не дерзость. Она не оставляла его даже в таком состоянии. – Зачем ты помог мне? – Не возомни о себе слишком многого, – с дружелюбной улыбкой повторил Телемах его же слова, сказанные чуть ранее. – Услуга за услугу. Ликон склонил голову набок. На его лице читалось искреннее непонимание. – О чём ты? – Я использую ситуацию с тобой и Ктесиппом в своих целях. – легко пожав плечами, Телемах окинул его взглядом. – Это – моя цена за помощь. – Почему ты...– Ликон закашлялся, болезненно морщась. – Рассказываешь мне это? Телемах хмыкнул, ненадолго умолкнув. – Сегодня ты был честен со мной, отвечая на вопросы. Будет честно, если я отплачу тебе тем же. – Ты не считаешь нас честными. – Не считаю. Ликон, вдруг, неожиданно рассмеялся. Его пальцы, до этого крепко сжимающие рану, вдруг разжались, безвольно опускаясь вдоль тела. Он не сводил с Телемаха глаз. – Ты быстро учишься. – заметил парень. – Принципам, имею ввиду. Телемах всмотрелся в его лицо, только сейчас отмечая для себя странную деталь. Ликон, обычно, не смотрел на него так внимательно, предпочитая изучать пространство вокруг – может, тоже привык ждать ото всюду опасность. В таком случае, было бы логично, если бы он делал так же, пока перед ним стоит человек, что сжимает в руке окровавленный кинжал. Но он ни разу не опустил взгляда ни на лезвие, ни на собственную рану. Даже тогда, когда остриё всё ещё было внутри, а рука Телемаха сжимала рукоять. А ещё он неожиданно слаб от ран каждый раз, когда переставал сражаться. В битве он выглядел энергичнее, даже несмотря на то, что серьёзность ран была одинаковой. Телемах вздрогнул, замечая, что Ликон, больше не реагируя, начинает медленно закрывать глаза. – Эй...Эй! – принц воскликнул, присев ближе. – Не отрубаться. Если ты думаешь, что в этот раз я потащу тебя, то.. Но ответа не последовало. Телемах подавил в себе желание устало закатить глаза, когда Ликон, растеряв все силы, начал плавно падать. И успел подхватить его как раз до того, как он почти клюнул носом в землю. Телемах нахмурился, а после, выцепив какую-то невозможную мысль среди остальных, неожиданно весело хмыкнул, одним рывком приподнимая голову Ликона. Резкий, звонкий звук раздался по поляне. Пощёчина быстро привела Ликона в себя, и он возмущённо засопел, жмурясь, но всё же открывая глаза. – Поэтому Антиной не взял тебя? – Телемах, неожиданно даже для самого себя, крайне весело задал этот вопрос. – Ты боишься крови? Ответа не последовало. Однако его и не требовалось. Подтверждение этих слов буквально читалось на лице напротив. Телемах, не ожидавший подобного, вдруг звонко рассмеялся. Он опустил руку ниже, теперь самостоятельно зажимая чужую рану. Пальцы тут же перепачкались горячей кровью, однако он не обращал на это внимания. – Ещё кто-то знает? – уточнил принц. – Антиной рассказал кому-то? Ликон, сведя брови к переносице, мотнул головой. – Нет. – спустя какое-то время он всё же отозвался. – Это бы значило, что меня не примет никто из оставшейся троицы. Телемах растянул губы в улыбке, вскинув бровь. – Надо же, – весело хмыкнул он. – Какой благородный. Ликон закатил глаза, фыркнув. – Кто бы говорил. Телемаха развеселило и это. Он чуть сильнее придавил порез рукой. – Будешь и дальше бодаться или примешь мою помощь? Ликон, вместо ответа, лишь молча поджал губы. Телемах хмыкнул, размотав ленту со своего запястья. Вместе с этим он, уже машинально, оторвал край туники. Ликона. Тот, кажется, хотел возмутиться, однако в последний момент передумал. Принц ловко перемотал кровоточащее ранение, использовав свою ленту поверх лоскута ткани для того, чтоб сильнее утянуть – так кровь остановится быстрее, хоть потом и всё равно придется размотать, чтоб обработать рану. Он подхватил руку жениха, перекидывая её себе через плечо, – и, несильно придерживая его за бок, – поднялся сам, помогая, тем самым, встать на ноги и ему. – Не забудь вернуть мне ленту, – всё так же весело заговорил Телемах, медленно начиная путь ко дворцу. – Если, конечно, не рвёшься умереть... Но ты можешь мне сказать, если всё-таки рвёшься – тогда я брошу тебя прямо тут. Ликон прокряхтел, немного прихрамывая. – О чём ты? – О том, что другие женихи могут подумать, словно я покровительствую тебе, – пожал плечами принц. – И не всем это понравится. Про око за око я уже запомнил – какие у вас принципы в сторону тех, кто незаслуженно занял чужое, по их мнению, место? Ликон нахмурился, но тормозить не стал. – Пожалуй, я просто верну тебе ленту. Телемах звонко рассмеялся, одобрительно кивнув, перехватывая парня покрепче.

***

Телемах ждал до самой ночи. Сад успокоился, голоса гостей стихли, и только редкие смешки или звон посуды доносились из отдалённых покоев. Он шагал почти бесшумно, зная короткие пути и тёмные коридоры, по которым редко ходили слуги. В груди всё ещё звенело от перенесённого вечера – раздражение и усталость переплетались с решимостью. Он не до конца понимал, что именно собирается сделать, но знал, что откладывать больше нельзя. Комната Антиноя находилась чуть в стороне от остальных, и это место было для Телемаха чем-то вроде логова зверя, куда заходить стоит с предельной осторожностью. Он остановился перед дверью, набрал воздуха в грудь и тихо постучал. – Входи, – услышал он в ответ, и в голосе, будто предугадавшем чужое присутствие, уже звучала насмешка. Телемах толкнул дверь и шагнул внутрь. Антиной поднял голову от кубка, сидя в полутьме, освещённой лишь колеблющимся пламенем лампы. Удивление скользнуло в его взгляде, но тут же уступило место привычной хитрой улыбке. – Какая честь, – протянул он, поднимаясь. – Ты, значит, всё-таки решился пожаловать? Что же тебе нужно в такое время? Телемах не ответил сразу. Он выдержал паузу, почти нарочно, позволяя Антиною всматриваться в него, пытаясь прочесть выражение лица. Потом, наконец, тихо, но твёрдо произнёс: – Сотрудничество. – он сделал шаг ближе, не сводя глаз. – Мы можем работать вместе. Антиной рассмеялся коротко, но весело, словно услышал нечто абсурдное. – Ты? – он наклонил голову, прищурившись. – Ты пришёл предлагать это мне? Когда же ты успел так осмелеть? Телемах не шелохнулся. Его молчание раздражающе тянулось, и Антиной, не получив привычной вспышки ответа, продолжил, чуть изменив тон, уже серьёзнее: – Хорошо. Скажи, и какая, по-твоему, лично мне от этого выгода? Теперь уголки губ Телемаха дрогнули, и впервые за весь разговор он позволил себе улыбку. Хитрую, тонкую, больше похожую на тень выражения, чем на открытую насмешку. – А разве ты умеешь правильно подбирать себе друзей или врагов? – его голос прозвучал почти мягко, но в нём таился скрытый вызов. – В вашем привычном «порядке» уже есть трещина. Он сделал ещё один шаг, сокращая расстояние между ними. Свет лампы скользнул по его лицу, подчеркнув резкость взгляда. – И ты прекрасно знаешь, что любой треснувший камень рано или поздно рушит всё здание. Телемах заметил, как на лице Антиноя на мгновение промелькнуло настоящее непонимание – словно тот не сразу уловил суть намёка. Улыбка жениха дрогнула, в глазах на короткий миг скользнула тень сомнения. И именно в этот момент Телемах чуть наклонил голову, позволив свету лампы за его спиной подчеркнуть едва уловимую хитрую искру в собственных глазах. Его губы разомкнулись, и уголки их приподнялись – улыбка вышла почти дерзкой, чуждой той прежней сдержанности, какой он так долго цеплялся за собственную маску. Не торопясь, словно намеренно давая Антиною время ощутить всё нарастающее напряжение, Телемах медленно вытянул вперёд руку. Его пальцы уверенно сжимали рукоять кинжала, и только тогда Антиной заметил то, что заставило его глаза прищуриться – по клинку густо стекали тёмные капли крови. Они тянулись тонкими нитями, цепляясь за металл, а затем падали вниз, оставляя алые следы на полу. Телемах ни на секунду не отвёл взгляда. Его глаза, острые и внимательные, словно прожигали в Антиное невидимую трещину. Он не произнёс ни слова, позволив говорить самому жесту. И всё же в этой молчаливой демонстрации звучало вызова больше, чем в длинной речи. Он слегка повернул запястье, выставив клинок так, чтобы Антиной не мог не узнать его. В отсвете масляного света кинжал словно зазмеился – не просто оружие, а знак, явленный намеренно. Тот, кому принадлежал этот кинжал. Ктесипп. Это имя в этот миг висело в воздухе, хотя Телемах его и не произнёс. Улыбка на его лице осталась такой же – спокойной, загадочной, почти вызывающей. В ней читалось: он больше не тот юноша, которого можно было толкнуть плечом в коридоре или усмехнуться в лицо, не опасаясь ответа. Его рука с кинжалом была доказательством перемены, а блеск в глазах – обещанием того, что эта перемена уже необратима. Антиной замер – и Телемаху даже показалось, что он впервые в жизни видит его не играющим, не насмешливым, а по-настоящему настороженным.