Способы избавиться от надоедливого альфы

      Утро встречает Феликса на футоне. Под одеялом тепло, но от тела Хенджина жарко. Феликс повернут, почти прижат к стене, пока правая рука Хенджина обнимает его за плечо, касаясь ладони кончиками пальцев. В комнате пахнет ими двумя, но Феликсу все еще не достаточно любимого запаха, поэтому он разворачивается в объятиях и утыкается лицом в Хенджинову шею.       Приятно понимать, что никто не будет тревожить их эти три дня. Без Минхо, храпящего за тонкой стеной, без напоминаний родителей о презервативах, без тревоги и лишних мыслей. Это просто теплый футон, сплетенные с Хенджиновыми феромоны и ощущение чего-то очень важного, очень личного. Оказывается, доверять течного себя альфе совсем не страшно, особенно если этот альфа Хенджин.       Феликс полон энтузиазма. У него большие планы на сегодняшний день: построить гнездо, впервые позволить другому альфе побывать в этом гнезде и наконец узнать, каково это — лишиться девственности с человеком, в которого он так влюблен. Феликс знает, что это случится, потому что умом он этого хочет, а его тело готово.       «Но сначала надо поесть, хочу чего-нибудь сладенького, — размышляет Феликс, обводя подушечкой большого пальца родинку под глазом Хенджина. — А надо принимать душ перед сексом? А это случится днем или вечером? А вдруг ночью?»       — Моя рука... — рассуждения Феликса прерывает болезненный стон. Хенджин убирает руку из-под его головы и, приняв сидячее положение, начинает трясти ею. На левой лопатке Феликс вдруг замечает короткие и едва заметные полосы — это от его ногтей. Какой кошмар...       — Хочу сладенькое.       — Что?       — Хочу что-нибудь сладенькое на завтрак, — сев за Хенджином, Феликс устраивает щеку на его голом плече и мечтательно вздыхает. — Что-нибудь сладенькое и сытное. И чай. А потом я буду строить гнездо.       — М... как много информации, — Хенджин падает лицом в ладони, и оттуда раздается его охрипший голос: — хочешь панкейки?       Их утро проходит в размеренном темпе. Феликсу кажется, что это обычный субботний день обычной состоявшейся пары, которая пережила конфетно-букетный период, бытовые трудности и несколько крупных ссор, хотя это совсем не так. Но все вокруг привычно: и Хенджин, замешивающий простенькое тесто для панкейков из шоколадного пудинга, и две горячие кружки с чаем из парного комплекта, и поцелуи в перерывах между переворачиванием панкейков. Хенджин прижимает к себе так, что Феликс чувствует себя защищенным, но в то же время желанным. Ему хватает задерживающегося на профиле взгляда, тихого «Осторожно, можно обжечься» и всей той заботы, которую дарит Хенджин, чтобы понять, что он правда желанен. Хотя Хенджин ухаживает за Феликсом так, словно тот недавно вышел из комы. Даже вон не позволяет взять тарелку, а сам несет ее на стол.       — Вот малиновое варенье, папе на работе отдал кто-то из сотрудников, но он не любит варенье, — Хенджин забирается на стул с ногами — это совершенно так же, как привык делать Феликс — и открывает банку. — Еще есть греческий йогурт и...       Дальше Феликс перестает слушать, очарованный тем, как выглядит Хенджин в этот момент. Все еще опухший после сна, в мятой футболке, которую надел после пробуждения, с остатками зубной пасты в уголках губ — почему Хенджин такой очаровательный? Почему он так неряшливо, но мило окунает панкейк в греческий йогурт, почему так надувает губы, задумчиво уставившись в ответ? Феликс понимает, что не дышит, лишь когда грудь начинает распирать и сердце немного ускоряется. Внутри что-то тихо шепчет: «Скажи, что ты его любишь, скажи это прямо сейчас», и Феликс почти говорит, но из открытого рта не вылетает ни слова. Ладонь на щеке и робкий поцелуй — это то, что позволяет ему признаться в любви. А любовь у Феликса трепетная, сладкая, разрывающая и без того едва справляющееся сердце на тысячи кусочков.       — Это?..       — Просто у тебя тут зубная паста осталась, — как ни в чем не бывало Феликс стирает белый след с правого уголка Хенджиновых губ и возвращается к своей тарелке с панкейками. Они пахнут аппетитно и сладко. Наверняка получились вкусными, хотя ничего вкуснее малинового мороженого и губ Хенджина Феликс пока не пробовал.       Спустя полчаса после завтрака, насмотревшись видео с котиками и уборкой, Феликс понимает, что пришло время для самого главного.       — Я в душ, — бормочет он, вытаскивая из рюкзака свежее белье.       Нужно построить гнездо.       Мысль о том, что они могли бы сделать это в гнезде, оставляет Феликса в дрожащем предвкушении. Он слышал, так делают многие пары, говорят, мол, заниматься любовью в гнезде — это верх доверия и привязанности. Гнездо ведь самое священное место для омег, и они не пускают внутрь кого попало, а Феликс как раз относит себя к омегам, которым крайне важно личное пространство и доверие. Хенджину он... правда доверяет. В конце концов, они знают друг друга почти тринадцать лет.       «Он же никогда не видел, как строят гнездо? Ну конечно, у Хенджина не было омеги, он нигде не мог это увидеть...»       Феликс разбирается с прокладкой на новом белье, затем вешает одежду на крючок и включает воду. Плитка под ногами холодная, из хвоста выпадают пряди челки. Почему-то здесь, за закрытой дверью, отделяющей Феликса от Хенджина, Феликсу кажется, что его самочувствие становится хуже. Словно он долгое время пребывал в эйфории, а потом эффект пропал.       «Наверное, это от волнения, — Феликс кивает сам себе и прижимается горячим лбом к ледяной плитке. Вода падает ему на спину, скатывается по ногам и утекает в слив. Не кипяток, но и не слишком холодная. Когда на ощупь удается найти гель для душа, Феликс ощущает озноб. Перед глазами немного плывет, и очень трудно удержать равновесие — приходится упереться в стену и сесть на выступ. — Не от волнения...»       Течка дает о себе знать, и это совершенно не приятно, но на то она и течка. Похоже, то блаженное и полусонное состояние рядом с Хенджином было лишь коротким мигом, напоминанием «Пока ты с альфой, тебе не больно». Сейчас Феликс осознает это, и потому он чувствует себя беспомощным и нуждающимся, но в то же время ненавидит себя за мысль о том, что без альфы рядом он правда слабый. Нельзя быть слабым, даже если это течка, нельзя показывать себя таким. Феликс справится сам — это же просто дурацкий душ. Быстро намылился, все смыл и вытерся полотенцем.       Но на деле это не так-то и просто. Сил и энергии не хватает на то, чтобы вылить немного геля в ладонь. Феликс жмурится, делает глубокий вдох и ощущает первые спазмы внизу живота. Плевать. Уж лучше он покажет себя слабым, чем упадет в обморок и разобьет себе голову. Поэтому он, держась за стену, ковыляет к выходу из ванной и давит на дверную ручку.       — Хенджин, — собственный голос звучит жалко и глупо, Феликс кусает губу и набирает побольше воздуха в легкие. — Хенджин!       В звоне посуды из-за дверного проема кухни выглядывает светлая макушка.       — Ты оставил что-то в комнате?       Феликс опускает голову, о пол разбивается капля воды, упавшая с подбородка.       — Нет, просто... не мог бы ты помочь?       — Что? — Хенджин преодолевает метр расстояния между ними и теперь задумчиво стоит напротив. — Я не расслышал.       Решая не повторять фразу снова, Феликс протягивает ладонь вперед и обнимает запястье Хенджина. Тот застывает на месте испуганным зверьком, но все равно легко поддается. Они оказываются в излишне душной, крошечной и светлой ванной.       — Хенджин, помоги мне помыться, — Феликс теребит большую теплую ладонь в своих двух и, вздрогнув от нового приступа озноба, поднимает голову. — Пожалуйста, Хенджин.       — Ты плохо себя чувствуешь? — Хенджин смотрит в ответ так, словно перед ним не Феликс, а маленький ребенок, который не может справиться с элементарной задачей, и от этого внутри что-то напрягается. Феликсу не нравится быть немощным, особенно когда это Хенджин. — Ты бледный, Шоколадка. Может, лучше не будешь мыться?       — Буду. Ты... Боже, Хенджин, просто не задавай глупые вопросы, ладно? — Феликс замолкает и застывает на месте, заметив в глазах напротив замешательство. Кажется, только что он прозвучал очень грубо. — Прости, я...       — Нет, это ты прости, — Хенджин прочищает горло, — я сегодня немного туплю.       О, Хенджин. Эти щенячьи глаза, этот пропитанный неловкостью запах, эти руки, словно касающиеся не тела, а хрусталя... Хенджин не заслуживает терпеть идиотские капризы Феликса.       — Мне придется раздеться, но, если хочешь, я останусь в трусах.       Феликс обнаруживает себя сидящим на выступе и моргает. Кожа покрывается мурашками. Шурша тканью, Хенджин раздевается почти догола, на нем остаются лишь темно-серые боксеры, а одежду он вешает на соседний крючок рядом с Феликсовой. Феликсу хочется опустить взгляд — все-таки это очень стыдно и странно, он буквально просит альфу, пусть и своего, помочь с мытьем. В моменты особо тяжелых течек Феликс все равно справлялся в одиночку, потому что Минхо просить о помощи было крайне сомнительной идеей, но... сейчас здесь нет Минхо. Сейчас здесь есть только Хенджин, стекающая по его спине вода и его ласковые ладони, которые размазывают гель для душа по бедрам.       — У тебя что-то болит? — Хенджин останавливает пальцы под дрожащими от озноба коленями и поднимает голову. Здесь, в этой маленькой душной ванной, его феромоны ощущаются четко, и оттого Феликсу начинает казаться, что спазмы потихоньку утихают.       — Живот, и... мне холодно, — Феликс нахмуривается и задерживает дыхание. Горячие ладони вдруг скользят вниз по ногам, обводят щиколотки и обнимают стопы. В моменте сердце Феликса так и норовит выпрыгнуть из груди, потому что он никогда не мог подумать, что однажды альфа будет сидеть перед ним на коленях, совершенно не противясь тому, что происходит. Хенджин моет даже ноги Феликса, и в выражении его лица нельзя заметить ни отвращения, ни раздражения. — Зачем ты это делаешь?       — Ты ведь попросил меня помочь тебе.       — Но ведь это же противно.       Хенджин расцветает в улыбке и, натерев кончики пальцев на ногах Феликса гелем, возвращается к икрам. Его прикосновения до неприличного нежные, когда массируют кожу. Тогда пропадает почти вся боль — спазмы сходят на нет, больше не так холодно, а голова словно проясняется. Взгляд бегает по крошечной бежевой плитке, прежде чем сталкивается со взглядом Хенджина.       — Знаешь, я бы спокойно целовал каждый участок твоего тела, если бы ты мне разрешил, — с полной серьезностью в голосе говорит Хенджин. Феликс смотрит на него немного нерешительно.       — Даже здесь? — он приподнимает пальцы ног, и пена от геля опускается на плитку.       Хенджин усмехается.       — Везде, Шоколадка. Везде, где ты хочешь, чтобы я тебя целовал.       Невесомые прикосновения плавно перетекают на живот и грудь, но обходят интимные места. Чем ближе подбирается Хенджин, тем ощутимее его феромоны. В промокшем насквозь белье он все еще остается слишком ласковым, слишком добрым и любящим, и, просто глядя на это, Феликс хочет пустить слезу.       — Ты говоришь так только потому, что у тебя гон? — он наклоняет голову, чтобы позволить намылить свою шею, но не чувствует касания. Хенджин останавливается в нескольких жалких сантиметрах.       — Такие мысли посещают меня не только во время гона, Феликс. Не потому, что я тебя хочу, а потому, что ты нравишься мне, мне нравится все, что я успел увидеть в твоем теле. Разве так не считает каждый альфа, состоящий в отношениях?       Феликс подставляется под струи воды, наблюдая за тем, как серые боксеры падают на пол слева от него. Хенджин стоит сзади — наверняка это для того, чтобы не смущать, — но Феликс все равно чувствует его дыхание на своей щеке.       — Нет, Хенджин, не каждый. Просто ты особенный альфа.       — Если я особенный альфа, значит, у меня должен быть особенный омега?       Феликс поворачивается.       — Нет, ты особенный альфа, у которого абсолютно обычный омега.       Как ни в чем не бывало Феликс смывает гель с плеч и груди Хенджина, но где-то глубоко внутри все-таки остается осадок, потому что Хенджин действительно особенный. Он такой привлекательный, спортивный, с прекрасными манерами — пусть и с ужасным чувством юмора, — с великолепным запахом и распирающей его грудь любовью. Такой альфа заслуживает другого омегу, подходящего ему как внешне, так и внутренне. А Феликс... куда ему с этими...       — Даже не смей об этом думать.       ... непонятными веснушками, жутким характером и...       — Феликс.       Вода резко выключается, и в ванной повисает тишина. Она неуютная, отдающая звоном в ушах и такая хрупкая, что, кажется, один тихий вздох способен разрушить ее, ударившись эхом о стены.       — Если бы у тебя был близнец, который ведет себя, пахнет и выглядит совершенно так же, как и ты, то я бы все равно отличил вас друг от друга, — Хенджин прячет Феликса в объятиях. Ладони уверенно и твердо ложатся на спину. — Потому что ты особенный омега. Для меня, Шоколадка.       Феликс не знает, сколько времени они стоят в объятиях, но в его горле образовывается комок, а перед глазами встает пелена слез. Он прижимается щекой к шее наклонившегося для него Хенджина и зажмуривается. Так хрупкая тишина, которую было страшно разрушить, перестает существовать — хватает одного всхлипа, вмиг обнявших крепче рук и заботливого запаха хлеба.       — Перестань, — шмыгнув носом, Феликс отстраняется от Хенджина, но Хенджин остается непреклонным.       — Я бы хотел, чтобы ты видел себя моими глазами… чтобы ты чувствовал все, что чувствую я, глядя на тебя, Феликс, — Хенджин делает вдох, и уже в следующий миг Феликс почти беззвучно мычит в его губы. Вроде бы хочется оттолкнуть, потому что стыдно, но вроде бы хочется остаться здесь, в теплых и надежных руках альфы, который никогда не подводил.       Феликс выбирает второе, когда позволяет Хенджину обтереть себя полотенцем, одеть и невесомо поцеловать в лоб. Они молча перемещаются в спальню и ложатся на футон. Феликс отодвигается к стене, гипнотизирует ее взглядом и пытается восстановить сбившееся после слез дыхание. Зачем он вообще ведет себя так в этот интимный период? Феликс пришел к Хенджину не для того, чтобы рыдать из-за безысходности и собственной никчемности, он пришел сюда, чтобы любить и быть любимым — узнать, каково это, когда мышцы сводит не от боли, а от удовольствия.       Хенджин осторожно прислоняется сзади.       — Давай построим гнездо? — шепчет он, поглаживая ладонь Феликса настолько аккуратно и трепетно, что тело невольно отзывается на прикосновение. Феликс протирает глаза рукавом лонгслива и садится.       — Да, наверное, стоит попробовать...       Пока солнце пробивается сквозь серые шторки, Феликс рассматривает футон. Подушки остались на месте, но одеяло пришлось сдвинуть к ногам, чтобы расположить гнездо по центру. Теперь, когда придется ютиться в гнезде вдвоем, Феликс понимает, что оно должно быть больше привычного ему размера. Да и одежды много. И вся она пахнет Хенджином — вот что важно.       Позволив Хенджину наблюдать за собой, Феликс неловко берет в руки растянутую футболку, найденную во второй стопке. Она действительно огромная — может быть, даже для Хенджина это уже слишком.       «Скорее всего, он просто прочитал в интернете, что для основания гнезда нужна крупная вещь, вот и положил.»       — Ты правда раньше не видел, как это делается?       Хенджин, сидящий перед футоном, лишь растерянно хлопает глазами и улыбается как дурак.       — Ты у меня первый.       — Господи, это так двусмысленно звучит...       — Но ты первый у меня во всех смыслах, так что это звучит верно.       Феликс прикусывает губу — «Как я мог об этом забыть?» — и прислоняет синюю футболку к носу. Он всегда нюхает каждый элемент одежды, прежде чем положить его в гнездо, ведь важно убедиться, тот ли запах пропитал ткань или нет. Но пахнет Хенджином. Немного залежавшейся одеждой и Хенджином, причем так, словно он оставил свои феромоны здесь недавно. Феликс расправляет футболку на матрасе, затем разглаживает складки и, стараясь не зацикливать внимание на заинтересованном взгляде Хенджина, берет еще парочку вещей.       — Кажется, ты сказал, что мы будем строить гнездо? Может, попробуешь?       Хенджин тут же спохватывается, взяв в руки любимое худи — оно, разумеется, яркое, — а затем замирает. Феликс, потирающийся пахучей железой о желтую футболку, смотрит в ответ.       — Что-то не так?       — Зачем ты... делаешь так?       — Каждая вещь должна пахнуть и мной тоже. Видимо, насчет этого тебе на форуме ничего не сказали.       — Ой, заткнись...       Хихикнув, Феликс сворачивает футболку и кладет в пока еще не сформированное гнездо. Потом процесс идет сам собой — Хенджин, словно маленький ребенок, повторяет за ним и оставляет на одежде как можно больше своего запаха, а потом помогает положить вещи так, чтобы создать овальную форму. Получается не очень ровно, но зато они точно смогут поместиться в гнездо вместе. Феликса одновременно и смущает, и радует понимание того, что они делают это вдвоем и что Хенджин так охотно спешит на помощь, а не оставляет Феликса разбираться с гнездом в одиночку.       В свои первые течки Феликс еще не умел строить гнезда, поэтому Минхо, одежда которого была использована для этого, помогал со строительством, но совсем скоро Феликс начал делать все сам. Говорят, что обычно омеги разрешают участвовать в процессе создания гнезда только своим альфам, вот он и смутился, решив, что брату больше не стоит участвовать в этом. Но теперь у Феликса есть альфа. И рядом с альфой все ощущается иначе — интимнее и сокровеннее.       — Красивое, — Хенджин почему-то говорит так тихо, словно в доме помимо них есть кто-то еще. — И ты сейчас пахнешь по-другому.       — Ты тоже, — Феликс поправляет последний элемент одежды, отправленный в гнездо, и смотрит на Хенджина. Хенджин выглядит потрясенным, узнав, каково это, когда омега не просто строит гнездо при нем, а приглашает его сделать это вместе.       — А нам не надо подушки положить или еще что-то?       — Надо.       Когда Хенджин тянется за подушками и устраивает их внутри гнезда, Феликс понимает, как много бережности в его действиях. Не все альфы так делают. Феликс читал на форуме про отношения, что некоторые отказываются принимать участие в построении гнезда, считая, что это исключительно омежье дело. Но не Хенджин. Хенджин совершенно не такой, как все остальные. Он так улыбается, когда рассматривает гнездо, так счастливо и чудесно выглядит, что это заставляет Феликса задержать дыхание. Внутренности словно скручиваются в один крепкий узел в самом низу живота, а в груди становится так тепло, как не было никогда. Феликс просто смотрит на Хенджина, наверное, самым очарованным взглядом из всех возможных.       — Блин, мне нравится, такое классное гнездо! — Хенджин источает сладкий-сладкий аромат орехов, проводя кончиками пальцев по нескольким вещам. Феликс делает глубокий вдох, ладони дрожат.       — Я люблю тебя.       Взгляд Хенджина в ту же секунду устремляется к Феликсу. С губ слетает пораженный вздох.       — Что?       — Я люблю тебя, — уже громче повторяет Феликс и поворачивается к гнезду. Такое ощущение, словно у него поднялась температура. Просто щеки такие горячие, а сердечный ритм достиг ста ударов в минуту. Нужно срочно перевести тему. — Ладно, теперь надо...       — Я тоже люблю тебя.       Хенджин залезает на футон, и его ладонь опускается на колено Феликса. В уголке комнаты, скрытом от солнца, которое ушло за облака, становится жарко. Феликс бы открыл окно, но здесь так вкусно пахнет Хенджином... он просто не может сдвинуться с места, тело будто оцепенело, а взгляд приковался к глазам Хенджина. В них так много всего — желания, благодарности, любви, но нет ни капли лжи. Он только что сказал, что любит тоже.       — Правда? — Феликс сжимает в ладони ткань своих-Хенджиновых штанов и пытается не радоваться слишком рано, хотя улыбка так и норовит добраться до губ. Ладонь у Хенджина такая теплая, вспотевшая от волнения, которое проявляется в его феромонах.       — Ага, — Хенджин энергично кивает и поднимает ладонь Феликса, чтобы прижать к своей груди. И тогда Феликс чувствует: его сердце бьется настолько же быстро. — Очень. А еще очень хочу лечь в гнездо.       Феликс облегченно выдыхает. Пусть попытка Хенджина разбавить неловкую атмосферу и выглядит глупо, но она работает, а потому Феликс отпускает его ладонь, а затем забирается в гнездо и тянет Хенджина за собой. Они будто оказываются в вакууме, в небольшом месте, где безопасно и спокойно, и сейчас это абсолютно не так, как обычно. Не так, как когда Феликс лежит один в гнезде, дыша любимым запахом, который остался лишь на одежде. Теперь запах настоящий, можно прижаться к телу Хенджина не во сне, а наяву, можно наконец прикрыть глаза и устроиться на его груди. И живот уже не болит, а поясницу не тянет — Хенджин гладит ее левой рукой.       А потом они долго и медленно целуются. Дыхание у Хенджина горячее, ладони, которыми он цепляется за Феликсовы, точно такие же. Только вот ладони Феликса дрожат от предвкушения, да и сам он становится вдруг излишне чувствительным, ведь отзывается на каждое прикосновение, даже самое крохотное. Одно невесомое поглаживание шеи около пахучей железы, один хриплый вдох — тогда внизу становится влажно. Феликс может отпрянуть, они много раз делали так, когда поцелуи неожиданно перетекали во что-то большее, но не хочет. Феликс понимает, что это прекрасный момент. Прекрасный момент, который нельзя упускать. Он отстраняется, но лишь для того, чтобы слезть с футона, открыть рюкзак и вытащить пеленку.       — Зачем это?       — Как «зачем»? Чтобы заниматься любовью, — Феликс перестает улыбаться, заметив замешательство на Хенджиновом лице. — Ты... не хочешь, да?       Хенджин сначала молчит, размышляя над чем-то, и эти секунды растягиваются в целую минуту. Наверное, это все-таки не прекрасный момент.       — Ну ладно... — Феликс стискивает пеленку в пальцах. — Я просто подумал, что ты хочешь.       — Я хочу! — Хенджин подрывается с места. — Хочу. А ты?       — Я тоже.       Очередная неловкая тишина сопровождается тихими вздохами неуверенности. Это ведь их первый раз. Феликс не знает, как это должно быть в реальности, он никогда не испытывал что-то подобное, но с Хенджином хочется попробовать. Даже если будет очень больно, Феликсу правда хочется. Не из-за каких-то там инстинктов, бурлящих в нем по причине течки, а из-за искреннего желания и интереса.       Поэтому, собрав всю свою в кулак, Феликс возвращается на футон и кладет пеленку поверх гнезда, чтобы не испачкать одежду своей смазкой, когда это случится.       Все происходит само собой: медленные поцелуи плавно перетекают в более уверенные и глубокие, руки начинают касаться немного интимнее и серьезнее. Феликс чувствует, что в этот момент он, как никогда раньше, готов отпустить себя и вверить в руки Хенджина. Ему нравится, что Хенджин тоже чувствительный и так сладко и вкусно пахнет, принимая ответную ласку, хотя это всего лишь легкие поглаживания плеч и груди. Хенджин отзывчивый, ласковый, такой... настоящий, такой, каким должен быть альфа. И Феликс без ума от него.       Когда хочется наконец стянуть с себя какой-нибудь элемент одежды, Хенджин вдруг останавливается. Феликс знает этот испуганный взгляд, знает, какие слова последуют за ним.       — Ты хочешь…       — Да, — Феликс сглатывает накопившуюся слюну. — По-настоящему, как все остальные делают это.       Лицо Хенджина, нависающего сверху, покрывается румянцем.       — Типа с… презервативом? Ну, прям с участием моего члена?       Феликс закрывает лицо ладонями и пускает смущенное:       — Ну хватит уже! Просто возьми эти дурацкие презервативы и все!       Затем в напряженной тишине слышатся шорохи: тело Хенджина исчезает с футона, шуршит молния аптечки в шкафу, в гнездо к Феликсу падает пачка презервативов — он понимает это, когда находит в себе смелость убрать руки от лица. Рядом с ним лежит белая пачка без обертки, название фирмы ярко-красное.       — Говорят, что они хорошие, — Хенджин устраивается на коленях в гнезде, все еще выглядя смущенным. — Ну, ты же просил подобрать хорошие, поэтому… в смысле… не думай, что если бы ты не сказал мне выбрать хорошие, то я бы взял плохие, я…       — Хенджин, — Феликс останавливает поток слов одним прикосновением своей ладони к Хенджиновой. — Просто заткнись и поцелуй меня.       Хенджин вздыхает, но все-таки возвращается на свое законное место: между ног Феликса, где тепло и не так тревожно.       — Прости, я волнуюсь… Не хочу выглядеть глупо в такой важный момент.       — Если ты начнешь тараторить без остановки, то тогда точно будешь выглядеть глупо, — хихикает Феликс. Ладони ложатся на щеки Хенджина, взгляд перемещается на ворот его свободной черной футболки, но совсем скоро устремляется к глазам. Зрачки расширенные, светлые волосы Хенджина неряшливо спутаны. — Я тоже волнуюсь.       — Ладно, давай попробуем, но… есть кое-что, что я бы хотел разъяснить: ты же скажешь мне, если тебе будет больно? Не будешь молчать?       Феликс ощущает тянущий прилив тепла внизу живота. Хенджин правда спрашивает его об этом. Он мог бы ничего не говорить, не просить предупредить, если что-то пойдет не так, но сказал. И то, что Хенджин сделал это, значит для Феликса многое.       — Не буду, — он качает головой и против воли расплывается в робкой улыбке.       — И я хочу, чтобы ты не стеснялся, если тебе станет хорошо. Хочу, чтобы ты показывал это, потому что я точно буду показывать.       Дождавшись утвердительного мычания, Хенджин забирается под лонгслив на Феликсе. Он дотрагивается смело, будто делает это каждый день, но в то же время деликатно. Но этих касаний достаточно для того, чтобы Феликс ощутил теплую волну наслаждения в своем теле и вздохнул. Он без ума от того, с какой любовью Хенджин исследует доступные ему участки тела: мягкий из-за течки живот, бока, запястья. Хенджин не торопится, хотя Феликс прекрасно различает в хлебно-ореховых феромонах возбуждение. Хенджин сдерживает собственное желание, хотя в самый разгар гона это очень сложно.       Музыка, включенная на фон, наличие гнезда, закрытая дверь — это все лишь делает атмосферу более личной, и потому Феликсу не страшно. Это место только для них. Несмотря на немного неудобный футон, Феликс чувствует себя счастливым, отвечая на поцелуй. Он не сопротивляется пальцам, стягивающим штаны и трусы, лишь приподнимает бедра навстречу. Хенджин столько раз видел его тело голым, что это уже не в новинку и не пугает, но у них еще никогда не было полноценного секса, поэтому некоторое волнение присутствует. Феликс переживает из-за того, что ему может быть очень больно, а Хенджин переживает из-за того, что может сделать больно.       Но тем не менее, когда губы Хенджина ласкают низ живота, а руки оглаживают бедра, Феликсу совсем не больно. Ему приятно так сильно, что хочется попросить еще, но страшно показаться навязчивым, поэтому Феликсу остается вплетать пальцы в волосы Хенджина и смотреть в потолок. Кожа горячее, а тело благодаря течке давным-давно готово. Смазка впитывается в пеленку, причем ее много — тело возбуждено лишь благодаря наличию любимого альфы рядом.       — Ты так прекрасно пахнешь, — бормочет Хенджин в опасной близости к паху. От его дыхания волоски на теле встают дыбом, Феликс тихо сглатывает и смотрит вниз. Хенджин, оголенный по пояс, улыбается ему. По-прежнему находится в легком замешательстве, но все равно взбудораженный. Феликс такой же — он знает, каково это, когда внутри все тянет и сжимает, а тело становится похожим на один большой оголенный нерв.       — Ты тоже, — шепотом отвечает Феликс. Хенджин облизывает губы и, словно спрашивая разрешения, бросает взгляд на небольшой член Феликса. — Только если тебе не противно.       — Ты ведь делал это со мной. Почему мне должно быть противно?       Одно невесомое прикосновение заставляет прогнуться в спине. У Хенджина теплый и мокрый язык, и, вопреки незнанию техники, он доставляет Феликсу удовольствие. Феликсу вообще плевать, умеет ли кто-то из них делать это правильно, здесь важнее эмоциональная близость. А она есть — Феликс точно это знает, когда тянет Хенджина к себе для поцелуя. Во рту вкус его собственного возбуждения, одновременно и сладкий, и соленый. До слуха доносятся слова из песни на английском, и Феликс понимает каждое, но почти не слушает. Те поцелуи в шею, которые дарит ему Хенджин, и два пальца внутри вынуждают перестать думать о чем-либо еще. Феликс обнимает Хенджина ногами, напряженно дыша в самое ухо, и окончательно расслабляется морально. Он мог бы принять три пальца или даже четыре, но Хенджин не спешит. Прислушивается, но не спешит.       То, что они правда делают это, не вызывает ни грамма отвращения, наоборот — тепло внизу живота превращается в самый настоящий пожар. Феликс не понимает, хочет он целоваться, обниматься или делать что-то еще, он просто прижимается к Хенджину как можно ближе, впивается короткими ногтями в плечо и старается показать, как ему приятно. Уже крепкое возбуждение Хенджина, утыкающееся в бедро Феликса, помогает понять: он точно делает все верно.       Найдя пачку презервативов на ощупь, Феликс открывает ее одной рукой — выходит коряво, в некоторых местах появляются заломы. Хенджин отвлекается от дела и помогает вытащить блестящий квадратик с презервативом.       — Если честно, я еще не пробовал надевать это, — сняв красные штаны вместе с боксерами, Хенджин садится на колени и вертит в ладони упаковку. — Ты же поможешь мне?       Феликс хлопает ресницами.       — Надеть презерватив?       — Да.       Хенджин прочищает горло, неловко разрывает упаковку на месте специального разреза, и тогда в его ладони оказывается мутно-прозрачный презерватив. Феликс неуверенно садится напротив. Он прошерстил кучу статей и видео, где говорилось о том, как правильно надевать презерватив, поэтому облажаться не должен. Взявшись двумя пальцами за выпирающий кончик презерватива, Феликс проверяет, правильной ли стороной он вывернут, а затем, стараясь не обращать внимания на собственное смущение, кладет презерватив на головку члена Хенджина. Руки дрожат от волнения, и кажется, что если Феликс попробует раскатать латекс по длине, то он просто соскользнет, но вдруг на помощь подключаются пальцы Хенджина. Под напряженное молчание удается надеть презерватив. Феликс пускает облегченный выдох и утыкается лицом в шею Хенджина.       — Боже... это было странно.       — Со временем мы привыкнем, — Хенджин отвечает коротким смешком и оставляет поцелуй в волосах. — Ты точно хочешь?       — Да, — Феликс устраивает ладонь на своей груди и делает глубокий вдох. Дрожат не только руки, дрожит даже что-то внутри, но мягкий взгляд Хенджина, наполненный готовностью, прибавляет уверенности и Феликсу. Он возвращается на подушку, ерзает на пеленке в попытке лечь удобнее и говорит: — Там... ну, на твоем этом форуме говорят, что лучше в этой позе, как сейчас мы лежали.       Хенджин согласно качает головой и придвигается. Его пальцы собирают природную смазку и распределяют по презервативу. Хенджин выглядит так, будто делает это не впервые, но покрасневшие щеки выдают его неопытность. Оттого и Феликсу становится спокойнее — приятно понимать, что они нервничают вместе, что это взаимно.       Когда в комнате становится совсем душно из-за закрытого окна, сплетенных в гармонии феромонов и дыхания друг другу в губы, Феликс находит своим ладоням место на шее Хенджина.       — Ты хоть дыши, — с усмешкой произносит Хенджин. Одна его рука приподнимает ногу Феликса, вторая упирается в футон. Каждое прикосновение отзывается огнем по коже, обжигает, но Феликс держит зрительный контакт, хоть это и стыдно. Под поясницей лежит небольшой сверток из Хенджиновой футболки, чтобы было удобнее. — Так я могу?..       — Да, — Феликс поднимает уголки губ в слабой улыбке. Сердце вот-вот сломает ребра — так быстро оно бьется. Словно почувствовав появившееся волнение, Хенджин втягивает Феликса в длинный поцелуй, нежно гладит по щеке и отстраняется.       Хватает последнего немого вопроса и короткого кивка в ответ — и тогда Феликс ощущает давление от головки члена внутри. Оно не болезненное, каким могло быть, если бы не течка, но все-таки неприятное.       — Расслабься, иначе правда будет больно.       «Даже если будет больно, я все равно хочу...»       Ткнувшись лбом в лоб Хенджина, Феликс прикрывает глаза и глубоко дышит. Внутри него уже были пальцы, но член — это совершенно другое. Он намного крупнее и длиннее, и потому дискомфорт присутствует. Феликсу лишь нужно вдохнуть побольше успокаивающих его феромонов и привыкнуть. Пока по комнате разносится другая песня той же группы — очередные строки про любовь и романтику и медленная мелодия, заслушанная до дыр, — все это кажется сном. Хенджин осторожен, когда входит на несколько сантиметров и снова замирает, давая возможность прислушаться к ощущениям. Вопреки страхам Феликса, его тело привыкает к Хенджину довольно быстро, давление уже не такое значительное — оно просто необычное.       — Ты в порядке? — Хенджин шепчет в самые губы так тихо и лично, словно это что-то действительно важное, а Феликс гладит кончиком большого пальца родинку под его глазом. От понимания того, насколько они близки сейчас — как физически, так и эмоционально, — в груди проскакивает секундная щекотка. — Мне можно...       — Можно.       Хенджин делает пробный медленный толчок, кончик его носа утыкается Феликсу в щеку, а с раскрытых губ слетает напряженный выдох. Когда шея находится рядом, Феликс может поймать еще больше запаха Хенджина — он терпкий, сладковатый, с легкой ноткой геля для душа, которым они пользовались недавно. Так приятно и сильно пахнет... кажется, будто Феликс в невидимом коконе, который отделяет его с Хенджином от внешнего мира. Просто за окном стоит полная тишина, нет ни одной птички, ни одного гудка велосипеда — покой. Но Феликс вслушивается в дыхание Хенджина, в каждый шорох постельного белья и пеленки под ними. Она влажная от выделившейся смазки, но эта влага никуда не пропадает, с каждым аккуратным толчком Хенджина тело реагирует соответствующе и выделяет дополнительную смазку.       Не сразу, но становится хорошо, даже приятно. Феликс прижимает Хенджина как можно крепче к себе за спину и тычется коленкой в бок — не знает, стоит ли обнимать его ногами, но Хенджин почти сразу сжимает его бедро в ладони, затем соскальзывает к колену и подталкивает все же сделать это. Феликс не может скрыть мимолетную улыбку. Ему правда хорошо, очень тепло и хорошо. Лонгслив прилипает к телу, пальцы Хенджина, когда это бывает удобно, гладят разгоряченную кожу, а взгляды сталкиваются. Хенджин немного напряжен из-за такой позы, однако Феликс замечает удовольствие не только в себе, но и в глазах напротив. Это действительно что-то удивительное, интимное и сакральное — Феликс никогда не понимал, как люди занимаются сексом в местах, где их могут застать, или прямо на публике. Это ужасно и некрасиво, потому что должно оставаться лишь между любящими друг друга людьми. Слишком личное. Хенджин тоже так считает, и это главное, потому что Феликс никогда бы не захотел делить нечто подобное с кем-то другим.       — Мне кажется, что я могу... — Хенджин прерывается на середине предложения, хрипло охнув рядом с ухом, и выходит на несколько сантиметров. Его кожа влажная, а кончики волос щекочут Феликсу лицо. Это тоже приятно. — Могу быстро кончить.       — Ничего страшного, — Феликс прижимается к уху Хенджина щекой и закусывает губу. Во рту появляется вкус крови. Просто хочется застонать еще громче и сжать случайную вещицу из гнезда в кулаке. Или сжать подушку. Или сжать предплечье Хенджина. — Я тоже мо...       К хлюпам смазки и шумному дыханию прибавляется короткий стон — Феликс удивляется сам из-за себя и чувствует, как начинают краснеть его уши. Он прокашливается. Какой позор. Это было просто ужасно громко.       — Ты правда хочешь, чтобы я кончил быстрее? — Хенджин нахмуривается, мажет губами по виску. — Если будешь так стонать, то я... реально не смогу...       Слова Хенджина с трудом различаются в учащенном дыхании, его тело вспотело настолько же, насколько вспотело тело Феликса. Так жарко, душно и замечательно. Феликс прячет лицо в шее Хенджина, желая надышаться им до боли в легких, и выдавливает хрип. Он сам такой податливый, разум умоляет попросить набрать темп и крепко-крепко обнять. Феликс удивленно вздыхает, стоит Хенджину убрать свою футболку из-под поясницы, чтобы заменить ее рукой. Прямо под одеждой. Это прикосновение заставляет Феликса сжаться и потечь — казалось бы, всего лишь маленькое прикосновение, но оно приносит столько эмоций, что сдерживать себя становится труднее.       — Хенджин... — Феликс облизывает пересохшие губы, впивается ногтями в загривок под светлыми волосами и ловит взгляд Хенджина. Он мутный, с большими зрачками, внимательный. Феликс никогда не мог подумать, что однажды Хенджин будет смотреть на него вот так. — Пожалуйста...       — Что?       — Можешь... немного быстрее?       В легких почти не хватает кислорода — Феликс дышит их с Хенджином феромонами. Ускоренные и короткие толчки каждый раз заставляют его нечленораздельно мычать и хмуриться. Потолок перед глазами расплывается в тот момент, когда Хенджин делит с Феликсом свой последний стон, самый громкий и длинный. И оттого внизу живота как будто что-то снова загорается. Феликс понимает, что это оргазм, который обрушивается на него через несколько секунд. Он не как взрыв и яркая-яркая вспышка, а как приятный и долгожданный подарок, не слишком сильный, но и вовсе не слабый. Феликс обмякает в Хенджиновых руках, застыв пальцами в его волосах.       Чувствительное тело дрожит от малейшего касания, взгляд едва фокусируется — тогда Феликс видит перед собой Хенджина. Внутри пусто, а на оголенном животе следы выделений. Феликсу кажется, что он вот-вот заплачет из-за тех эмоций, которые испытал только что, и поэтому он прислоняется лбом к плечу Хенджина и шмыгает носом. Ноги опускаются обратно на футон.       — Шоколадка... — Хенджин перебирает влажные волосы Феликса пальцами, до сих пор не может восстановить дыхание. — Как ты?       Феликс надувает губы и смотрит в ответ стеклянным взглядом.       — Хорошо.       — И ты... плачешь?       — От радости тоже плачут.       Хенджин пускает смешок, глупо хрюкает в конце и сжимает Феликса в крепких объятиях. Они лежат настолько долго, что музыкальный плейлист, включенный на ноутбуке, обрывается. Феликс переводит взгляд на ноутбук — тот погас, видимо, разрядился. Но это не важно, совсем не важно, когда дыхание Хенджина теплое и спокойное, а руки нежно оглаживают бока под лонгсливом. Это не важно, когда Хенджин здесь, не оставляет Феликса в тишине и одиночестве.       Затем Хенджин отстраняется, садится напротив и старается как можно осторожнее снять презерватив, чтобы завязать его и задумчиво уставиться на шкаф. Точно, там же влажные салфетки. Феликс сводит ноги.       — Хочу мороженое, — немного неуверенно шепчет он. Теперь, когда возбуждение спало, Феликс не знает, как должен вести себя с Хенджином. Стоит ли ему оставаться таким же ласковым и податливым, как некоторое время назад, или лучше немного покапризничать, или все-таки неплохо было бы сделать вид, словно ничего не изменилось?       Хенджин, вернувшийся на футон с пачкой салфеток, усмехается. Его волосы растрепаны, на лопатках остались следы от ногтей, а лицо румяное. Феликс разглядывает Хенджина несколько секунд, всматриваясь в каждую деталь голого тела, и в конце концов смущенно вздыхает. Хенджин такой красивый... такой приятный и родной.       — Тебе повезло, что я купил целое ведро, — вытащив одну салфетку из пачки, Хенджин вытирает живот и ягодицы Феликса. В его прикосновениях, во взгляде и запахе нет ни капли отвращения. Только тепло. Нежное и сладкое тепло. — Можем посмотреть фильм. Если хочешь.       — Хочу.       Опустив лонгслив, Феликс аккуратно принимает сидячее положение и улыбается — просто Хенджин улыбается тоже, глядя в ответ как-то совсем глупо. Так же, как смотрел, когда Феликс впервые пришел к нему на поле со спортивной сумкой. Или когда они сидели в ресторанчике на автовокзале, ожидая Минхо с едой.       Это правда произошло. То, что Феликс мог представлять ночью в своей комнате, случилось с ними только что. Это было по-настоящему, не во сне и не так, как показывают в порно. Это было... великолепно.       — И поцеловать тебя хочу, — добавляет Феликс. Феромоны Хенджина вспыхивают миндальной сладостью, и он моментально тянется вперед, чтобы позволить их губам встретиться.       «Я люблю тебя.»       Так потрясающе звучит.