Яшмовая ветвь и Лисий хвост

В уединении своей обители, где лишь призрачный свет луны проникал сквозь резные окна, Хуа Чэн, собиратель цветов под кровавым дождем, погрузился в размышления. Его взгляд, обычно полный безмятежной силы, теперь был прикован к алой жемчужине, что бесстыдно сияла на его только что сплетенной тонкой косе, у самого лица. В глубине его лисьей души бушевало пламя, сотканное из чистой радости и приторного облегчения. Радости от того, что его возлюбленный, принц, еще не обременен узами брака, и облегчения от того, что этот день еще не настал. Встав со своего места, он начал ходить кругами по просторному залу, словно дикий зверь, пойманный в золотую клетку. Мысли роились в его голове, как мотыльки вокруг пламени. "Что если я отправлюсь к нему сейчас?" – промелькнула дерзкая мысль. Но тут же другая, более осторожная, возразила: "Нет, это слишком поспешно. Он может счесть это навязчивым". Но желание увидеть его, услышать его голос, ощутить его присутствие было столь велико, что едва не сломило его решимость. "Нет, я не могу позволить себе такую слабость", – пытался он урезонить себя, но образ улыбки принца, такой светлой и искренней, вновь затуманил его разум. "Но что, если он подумает, что я ничтожен, недостоин его внимания?" В этих душевных метаниях Хуа Чэн совсем забылся. С одной стороны, его сердце рвалось от желания вновь увидеть эти яшмовые глаза, цвета мягкого шоколада, эти волосы, что струились, как шелк, и эти губы, манящие, как вкус лучшего персикового вина. Лисьи уши демона трепетали, улавливая малейшие шорохи, и он мечтал, страстно желал отдать всего себя этому человеку, стать его тенью, его опорой. Собравшись с мыслями, преодолев внутреннее смятение, он все же принял решение. Глубокой ночью, когда мир погрузится в сон, он снова отправится к окну принца. Не для того, чтобы говорить или просить, а лишь для того, чтобы, хотя бы на мгновение, взглянуть на него. Даже если тот будет спать. В этом безмолвном созерцании, в этой тайной встрече, он видел свое единственное утешение. И, возможно, даже лучше, когда принц спит, ибо тогда его взгляд не будет омрачен ничем, кроме покоя. Ибо в тишине ночи, когда даже звезды, казалось, замирали в своем вечном танце, чтобы не потревожить покой спящих, его присутствие могло остаться незамеченным, подобно легкому дуновению ветра, ласкающему лепестки ночного лотоса. Он не искал слов, не жаждал признания. Ему достаточно было лишь знать, что тот, кто занимал все его мысли, дышит рядом, жив и невредим. Он представил себе, как бесшумно скользнет по воздуху, словно тень, сотканная из самой тьмы. Как остановится у окна, приоткрытого лишь на самую малость, чтобы впустить прохладу ночи и, быть может, аромат цветущих слив. И тогда, затаив дыхание, он увидит его. Увидит, как ровное дыхание колышет тонкую ткань, покрывающую его грудь. Увидит, как свет луны, пробиваясь сквозь занавесь, будет играть на его лице, освещая черты, которые Хуа Чэн знал лучше, чем свои собственные. Эта мысль, подобно нежному цветку, распускалась в его душе, принося с собой не только волнение, но и странное, почти болезненное чувство умиротворения. Он знал, что не сможет удержаться от этого порыва. Желание быть рядом, даже в таком молчаливом, тайном виде, было сильнее всякой осторожности. Это было не просто влечение, а глубокая, всепоглощающая потребность, подобная жажде путника в пустыне, утоляющего ее глотком живительной влаги. И пусть принц никогда не узнает о его ночных визитах. Пусть эти мгновения останутся лишь его, Хуа Чэна, сокровенной тайной, драгоценным камнем, спрятанным в глубине его сердца. Ведь даже простое созерцание его спящего образа было для него высшей наградой, подтверждением того, что этот мир, столь прекрасный и хрупкий, все еще существует, и в нем есть тот, ради кого стоит жить, дышать и ждать. Ждать того дня, когда слова станут возможны, а тени рассеются, уступая место солнечному свету. Но до тех пор, ночные визиты будут его единственным, тихим признанием в любви, столь же древней и могущественной, как сама земля. Закончив мечтать о светлом будущем, Хуа Чен быстро собрал свои вещи и, полон решимости, вновь направился во дворец империи Сяньлэ. Его путь был недолгим, ибо скорость его была столь быстрой, что казалось, будто он сам стал частью ветра. Лишь час прошел, как он уже тихо пробирался к окну покоев наследного принца Се Ляня, словно тень, скользящая по ночному небу. Ветер шептал ему на ухо, наполняя сердце смелостью и надеждой. Хуа Чен знал, что его судьба переплетена с судьбой принца, и каждый шаг приближал его к исполнению задуманного. Взгляд его был устремлен вперед, а мысли о будущем, полном славы и величия, не оставляли его ни на мгновение. В ту ночь, когда луна, как серебряное блюдо, висела высоко на небосводе, освещая мир мягким светом, Хуа Чен, облачённый в тёмные одежды, тихо пробирался по коридорам дворца. Его сердце билось в унисон с ритмом ночи, а в голове витали мысли о том, что ждёт его впереди. Он знал, что его цель близка, и, увидев спящего Се Ляня, не смог сдержать вздоха, который вырвался из его груди, как ветер, пробирающийся сквозь листву. Сменив свою истинную сущность лисьего демона на облик человека, Хуа Чен осторожно перелез через окно, словно тень, не оставляя следов. Лунный свет играл на его лице, придавая ему загадочность и таинственность. Он медленно и тихо подошёл к постели, где, как будто в сладком сне, покоился принц. Ночная рубашка, лёгкая и воздушная, задралась чуть выше колен, открывая великолепные ноги, которые, словно произведение искусства, привлекали внимание своей элегантностью и грацией. Хуа Чен, в облике Саньлана, склонился над постелью Се Ляня, его дыхание стало едва слышным, как шёпот ветра. Он протянул руку, почти невесомо касаясь ладонью лица спящего. Кожа принца была нежной, как лепестки цветка, а его губы, приоткрытые в безмятежном сне, излучали невинность и чистоту. В этот миг Хуа Чен ощутил, как его сердце наполнилось нежностью, которую он давно забыл. Казалось, Се Лянь спал крепким сном, но прикосновение к щеке заставило его зашевелиться. Медленно, словно выбираясь из густого тумана, он начал открывать глаза. Над его кроватью склонился Хуа Чэн, пристально смотря на него и не отдергивая руку от лица принца. — Здравствуй, геге, — прошептал Хуа Чэн. — Здравствуй, Саньлан. Почему ты снова здесь? — сонно спросил Се Лянь. — Я соскучился по геге и решил снова заглянуть. Прости меня, я совсем не хотел тебя будить, — покаялся юноша, опустив взгляд. – Саньлан, всё хорошо. Я совсем не сержусь на тебя. – Се Лянь искренне улыбнулся Хуа Чену своей светлой, лучезарной улыбкой. – Как прошёл твой день, геге? – тихо спросил Хуа Чен, нежно заправляя прядь волос за ухо уже сидящему на кровати принцу. – Как обычно, ничего милого и интересного. На прогулке нас оповестили, что теперь у нас с принцессой Ши будет охрана на случай нападения. — Значит, сегодня снова было грустно, да? — спросил Хуа Чен, с легкой ноткой озорства в голосе. — Нет, Саньлан, сегодня мне позволили немного отдохнуть и провести время с принцессой. Я показал ей то, что не успел в день приезда семьи князя Ши, — ответил Се Лянь, словно это не имело особого значения. — Лучше расскажи, как прошел твой день, — предложил он. — Все ли в порядке? — Да, сегодня день просто замечательный, — с улыбкой ответил Хуа Чен. — Но мне жаль, что я снова не даю тебе выспаться. Просто не могу удержаться и не прийти к тебе, геге. Он нежно взял руку принца и поцеловал тыльную сторону его запястья. — Но, знаете, ваше высочество, вы всегда прекрасны, даже в таком виде, — произнес он с игривой интонацией. Се Лянь прикоснулся к щеке Саньлана. Кожа была прохладной, но от неё исходило какое-то внутреннее тепло. Он провел рукой от щеки к виску, а затем медленно скользнул вниз по длинному, собранному на боку хвосту черных волос. В полумраке они казались густыми и блестящими, словно смола. — Саньлан, удивительно, но для воина у тебя очень мягкие волосы, как и кожа, — тихо произнес Се Лянь. — Можно мне заплести их? Хуа Чэн улыбнулся и накрыл руку принца своей. — Конечно, геге. Как я могу отказать тебе в такой мелочи? Он повернулся спиной к Се Ляню и снял алую ленту, удерживавшую волосы. Пряди рассыпались по плечам и спине. — Прошу, геге, я готов к твоему шедевру, — произнес Хуа Чэн с игривыми нотками в голосе. Словно тонкие нити, пальцы юноши осторожно перебирали пряди волос своего спутника, создавая из них изящное плетение. Когда работа была завершена, он аккуратно закрепил на конце косы крошечное серебряное украшение. – Вот так. Пусть это тоже будет моим маленьким подарком, Саньлан, – произнес он с легкой улыбкой. Хуа Чен, ощупывая новую прическу, с восхищением взглянул на результат. – У геге просто золотые руки, когда дело доходит до косичек, – заметил он, его голос был полон тепла. – Саньлан, это совсем не так. Я сделал ее очень небрежно, – смущенно ответил Се Лянь, слегка опустив голову. Хуа Чен, взглянув на принца чуть внимательнее, мягко приподнял его подбородок рукой. – Никогда так не говори, геге. – тихо, но твердо произнес он. – Лучше я расскажу тебе какую-нибудь историю, чтобы ничто не омрачало твой сон. Се Лянь согласился, устраиваясь поудобнее, чтобы лучше слышать, и неловко прислонился щекой к плечу Хуа Чена. Не успел Хуа Чен и половины истории рассказать, как Се Лянь уже полностью уснул, облокотившись на него. Хуа Чен, наблюдая за этим трогательным моментом, медленно и аккуратно перенёс принца на постель. Он накрыл его шёлковыми простынями, стараясь не разбудить, и поправил выбившиеся из прически волосы. Сердце Хуа Чена наполнилось нежностью, когда он снова наклонился и легко поцеловал спящего в губы. — Спокойной ночи, геге, — тихо произнёс он, словно боясь нарушить тишину ночи. Развернувшись, Хуа Чен растворился в воздухе, будто его и не было в покоях наследника.