Власть и извращения: Уроки от профессора Снейпа

Тишина в комнате стала почти осязаемой, плотной и тяжелой, как вода в самом сердце глубокого, давно забытого колодца. Даже заколдованные шторы, которые обычно мягко и убаюкивающе колыхались от невидимого сквозняка, сейчас замерли в неестественном, болезненном оцепенении. Они не просто висели безжизненными складками — они вжались в камень стены, словно живые существа, объятые первобытным ужасом, боящиеся выдать себя хотя бы одним неосторожным вдохом. Кодекс покоился на столе — мрачный, подавляющий своей древней мощью, закованный в переплет из абсолютно черной кожи, густо усеянной тусклыми кристаллами. Эти кристаллы не просто не отражали свет, падающий из высоких окон, — они жадно, с какой-то вампирической алчностью впитывали его, высасывая из этого угла само воспоминание о дне. Хотя за окнами вовсю сияло теплое полуденное солнце, здесь, в этой части библиотеки, сгустились самые настоящие, первозданные сумерки, напоенные могильным холодом и немым, давящим на барабанные перепонки ожиданием. Гермиона стояла, не в силах отвести взгляд от книги. Ее разум, обычно такой кристально четкий, выверенный и структурированный, сейчас представлял собой разворошенный улей. Мысли — быстрые, встревоженные, колючие, словно разъяренные пчелы, — метались в голове, отказываясь выстраиваться в привычную, спасительную логическую цепочку. Страх смешался с густым, почти удушающим запахом старинного пергамента, заставляя сердце колотиться где-то у самого горла. — Он… гудит, — раздался тихий, отрешенный голос Полумны, звучавший так, будто доносился откуда-то издалека. Она стояла с другой стороны массивного дубового стола — прямая и безмятежная, словно вовсе не замечала того липкого, гнетущего ужаса, что ледяными тисками сковал всех остальных. Ее легкие, почти невесомые волосы рассыпались по узким плечам, а большие, чуть навыкате глаза были полуприкрыты. Казалось, Полумна прислушивалась к чему-то далекому и запредельному, к некой неслышной никому другому мелодии, которая звучала исключительно в ее вселенной. — Что ты имеешь в виду — гудит? — спросила Джинни, застывшая рядом. Она вся подобралась, как натянутая до предела тетива боевого лука. В ее позе, в подрагивающих пальцах, готовых в любой момент сомкнуться на рукояти палочки, читалась отчаянная решимость человека, который готов либо броситься в бой, либо захлопнуть тяжелую дверь и бежать прочь без оглядки. — Вибрация, — ответила Полумна, не открывая глаз. Ее голос звучал ровно, почти безжизненно. — Очень низкая. Гораздо ниже, чем способно уловить человеческое ухо. Я чувствую ее зубами. Она отдается в костях, как далекий подземный гул перед землетрясением. Гермиона, подчиняясь импульсу, который она и сама не могла бы внятно объяснить, шагнула ближе. Ее сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в висках, когда она медленно, словно подбираясь к потревоженной спящей змее, протянула руку к шершавой обложке. Пальцы замерли в сантиметре от потемневшей кожи переплета, и она ощутила, как от книги волнами исходит ледяная стужа. — Ладно, — выдохнула она, сглотнув тугой, липкий комок животного страха и жгучего исследовательского любопытства. — Открываем. Она коснулась обложки. Ничего не произошло. Книга даже не шелохнулась, но в тот самый миг, когда подушечки ее пальцев встретились с холодной кожей, запястье пронзила короткая, острая боль — будто под кожу вогнали тонкую ледяную иглу. Гермиона дернулась, отдернула руку и увидела на внутренней стороне запястья тонкую фиолетовую линию, пульсирующую в такт ее собственному сердцу. Она поспешно одернула рукав мантии, пряча ее, и, нахмурившись, потянула за обложку сильнее, пытаясь скрыть замешательство за вспышкой раздражения. Кодекс оставался недвижим, словно был не книгой, а монолитным куском черной скалы, намертво вросшим в столешницу много веков назад. — Не поддается, — раздраженно бросила она, отдергивая руку. — Это какая-то древняя, незнакомая мне защита. Очень мощная. — Можно я попробую? — мягко спросила Полумна. Она не стала дожидаться ответа. Просто обошла стол с грацией сомнамбулы, и в ее плавных движениях не было ни капли страха или напряжения. Она положила раскрытую ладонь прямо в центр обложки, туда, где кристаллы сгущались в неровный, хаотичный узор, и просто… нажала. Книга открылась с тихим, почти интимным, ласковым вздохом, похожим на шелест опавших осенних листьев под порывом ветра. Словно древний кодекс узнал ее прикосновение, словно он томился веками в ожидании именно этих рук. — Ого, — выдохнула Джинни, и в ее голосе благоговение мешалось с суеверным страхом. Полумна открыла глаза и посмотрела на раскрытый кодекс. Лицо у нее было все таким же безмятежным, но в самой глубине ее зрачков мелькнуло что-то — короткая искра неподдельного удивления, смешанная с чем-то более темным, древним, как сама эта книга. Или, может быть, это была всего лишь игра света, боровшегося с фиолетовым мраком. — Странно, — сказала она, и в ее голосе впервые проскользнула задумчивая, почти тревожная нотка. — Он не сопротивлялся. — Не сопротивлялся? — Гермиона почти выкрикнула это, борясь с острым, почти детским желанием вырвать книгу из рук подруги и изучить ее самостоятельно. — Я чуть палец себе не сломала! Он был как каменная стена! — Ему просто не понравился твой подход, — без тени насмешки пожала плечами Полумна. — Ты пыталась его открыть, применить силу, подчинить его логике. А я просто… попросила. Она перелистнула тяжелую, будто налитую свинцом, первую страницу. Та была абсолютно пустой — кусок старого, грубого пергамента, покрытого ровной, благородной желтизной прожитых веков. Ни единой буквы, ни единого символа, лишь гладкая, безмолвная пустота, от которой веяло бесконечностью. — Я ничего не вижу, — сказала Джинни, подходя ближе и заглядывая через плечо Полумны. — И я, — нахмурилась Гермиона, чувствуя, как раздражение сменяется новым, еще более сильным приливом лихорадочного любопытства. — Подождите, — тихо, но твердо попросила Полумна. Она смотрела на пустой лист не отрываясь, и ее взгляд стал каким-то отсутствующим, направленным глубоко внутрь себя. Медленно, с видимым усилием, она начала водить по шершавой странице кончиком пальца. Пергамент под ее рукой оставался девственно чистым, но Полумна не останавливалась, вычерчивая невидимый узор. Прошло, наверное, секунд тридцать. Джинни уже открыла рот, чтобы ляпнуть какую-нибудь глупость и разрядить наэлектризованную до предела обстановку, как вдруг пергамент ожил. Сначала это были не буквы. Нет. Из глубины листа, из самой его сердцевины, начали проступать тени — размытые, бесформенные пятна, клубящиеся под поверхностью, словно что-то живое, темное и злобное пыталось вырваться наружу из заточения. А потом тени начали складываться в слова. Они были крупные, неровные и резкие. Казалось, их не написали, а выцарапали в приступе слепой ярости невидимым когтем. «Трое войдут. Одна заплатит. Две унаследуют». — Что за хрень? — выдохнула Джинни, чувствуя, как стайка ледяных мурашек бежит по спине. — Пророчество? — Гермиона наклонилась над кодексом так низко, что ее дыхание коснулось страницы, отказываясь верить собственным глазам. Ее рациональный ум трещал по швам. — Это не имеет никакого смысла! Книга не может просто так взять и выдать пророчество на пустой странице. Это противоречит всем законам магической герменевтики… — А что это тогда? — тихо спросила Полумна. Она все еще держала палец на странице, и слова под ним пульсировали. Но не светом, а чем-то иным. Тяжестью, давящей на сам воздух. Словно каждое предложение весило не меньше, чем вся эта огромная книга целиком, и могло раздавить реальность одним своим зловещим смыслом. — Я ничего не понимаю, — призналась Гермиона, и от этого признания ей стало почти физически больно. — Дай-ка я сама посмотрю. Она решительно протянула руку к кодексу, но стоило ее пальцам коснуться уголка страницы, как буквы начали расплываться, терять форму, превращаясь обратно в бесформенные тени. Они исчезли, растворились в желтизне, оставив после себя лишь гладкость ничем не примечательного пергамента. — Он закрывается для тебя, — спокойно заметила Полумна, наблюдая за ее попытками. — Хочешь, чтобы я продолжила? Гермиона отступила на шаг, чувствуя жгучую, почти детскую обиду. Ей это категорически не нравилось. Все это — и своенравная книга, и пугающе спокойное поведение Полумны, и та легкость, с которой она получила доступ к артефакту, едва не сломавшему Гермионе пальцы. Но жадное, ненасытное любопытство пересиливало уязвленную гордость. — Продолжай, — кивнула она, скрестив руки на груди, словно защищаясь от неведомой угрозы. Полумна перевернула страницу. И замерла. Ее лицо на мгновение исказила тень глубокой, древней тревоги. — Что там? — спросила Джинни, заглядывая ей через плечо и чувствуя, как от одного вида этой пустоты волосы на затылке встают дыбом. — Я опять ничего не вижу! — Там… — Полумна говорила медленно, водя пальцем по невидимому остальным тексту, и голос ее был каким-то чужим, лишенным привычной мечтательности. — Там написано, что Сердце Полуночной Искры — это не просто артефакт. Это сущность. Древняя и своевольная. Которая ищет себе… вместилище. — Вместилище? — переспросила Гермиона, и ее сердце пропустило удар. — В смысле — тело? Полумна кивнула, не отрывая взгляда от пустых страниц. Ее палец чертил невидимые линии. — Кодекс говорит, что Искра не может существовать без носителя. Ее создали как оружие, но оружие обрело волю. Оно осознало себя. Первый носитель — та самая Элара — пыталась сопротивляться, но проиграла. Искра поглотила ее, выпила без остатка и превратила в то чудовище из легенды. — А потом Мечтательница вырвала Сердце, — подхватила Гермиона, ее мозг лихорадочно восстанавливал картину. — И что? Оно все это время просто лежало в горах и ждало? — Не совсем, — ответила Полумна. — Кодекс говорит… что Сердце никогда не было полностью запечатано. Оно всегда было в контакте с кем-то. На очень тонком, неслышном уровне. Мечтательница не смогла его уничтожить, никто не смог бы, но она смогла его… ограничить. Она стала его добровольным стражем. И, умирая, передала эту роль тем, кто шел после нее. По непрерывной цепочке. — Стражем? — Джинни нахмурилась, пытаясь уложить это в голове. — Ты хочешь сказать, что кто-то все это время, столетиями, знал, где находится Сердце, и следил за ним? — Следил… или общался с ним, — тихо ответила Полумна. Гермиона заметила, как ее палец дрогнул на странице. Слишком быстрая, слишком нервная реакция для человека, который просто читает древний текст. Это была реакция на прикосновение к чему-то живому. — Полумна, — спросила она медленно и очень спокойно, тем самым тоном, каким спрашивают, когда уже догадываются об ответе, но отчаянно хотят ошибиться. — Ты читаешь что-то, чего мы не видим, да? Тишина, повисшая в комнате, стала звенящей, оглушительной. Полумна подняла глаза от кодекса. Ее лицо было бледным, но не испуганным. Скорее — до странности сосредоточенным, как у человека, который наконец решился признаться в том, что знал слишком долго, и это знание давило на него невыносимым грузом. — Оно шепчет, — сказала она. — В моей голове. Когда я прикасаюсь к кодексу, я слышу слова, которых нет на этих страницах. Текст, который вы не видите, — это просто… тени. Эхо. Настоящее послание всегда звучит у меня внутри. — И давно это началось? — спросила Гермиона, чувствуя, как в груди медленно разгорается холод ужаса и понимания. — Когда я была ребенком, — просто ответила Полумна, и в ее голосе прозвучала вековая усталость. — Сразу после того, как мама умерла. Я тогда не понимала, что это. Думала, я просто схожу с ума, что мое горе говорит со мной разными голосами. А потом привыкла. Джинни открыла рот, но не смогла выдавить ни звука, и снова закрыла его. — Ты… — она сглотнула, переваривая услышанное. — Ты хочешь сказать, что кодекс с тобой разговаривает? Почти всю твою жизнь? — Не кодекс, — покачала головой Полумна, и в этом жесте было столько терпеливого смирения. — Кодекс — только ключ доступа для чужих, просто канал связи. Разговаривает Сердце. Оно всегда где-то рядом со мной. Просто… не здесь. Не в этой реальности. Раньше я не всегда могла разобрать его слова и понять их смысл, но теперь кодекс позволяет мне слышать его так, будто оно находится с нами в одной комнате. Гермиона медленно опустилась на ближайший стул. Ноги внезапно стали ватными, чужими, а весь мир, такой понятный и логичный, покачнулся. — И о чем же вы говорите? — спросила она охрипшим голосом. — Ты и Сердце? Полумна посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом — тем самым, что заставлял однокурсников нервно перешептываться, а учителей — подозревать неладное. В ее огромных глазах отражался не свет свечей, а какая-то своя, внутренняя бездна. — Оно говорит, что устало, — ответила она. — Безумно, бесконечно устало. Оно хочет найти покой. Но не может, потому что его создали как оружие, а не как живое, чувствующее существо. И оно ищет того, кто сможет его… завершить. — Завершить? — переспросила Джинни, и ее рука машинально потянулась к палочке. — Убить, что ли? — Не убить, — Полумна покачала головой. — Смерть для него — не освобождение. Принять. Стать его новым носителем, но не для того, чтобы сражаться. Чтобы… переписать сам код. Изменить саму природу Искры, ее суть. Сделать ее не орудием разрушения, а чем-то совершенно иным. Чем — не знает даже оно. Гермиона открыла рот, чтобы задать следующий, самый главный вопрос, но кодекс вдруг захлопнулся с глухим, тяжелым, утробным звуком, от которого жалобно зазвенели стекла в оконных рамах. Кристаллы на обложке вспыхнули яростным, фиолетовым светом — один раз, второй, третий — и погасли, оставив после себя лишь запах озона и гулкую, звенящую тишину. — Кажется, оно сказало все, что хотело, — пробормотала Полумна. — По крайней мере, на сегодня. Гермиона кивнула, но взгляд у нее был отсутствующий — она смотрела куда-то сквозь кодекс, сквозь стол, сквозь толщу каменных стен. Джинни что-то спросила, но ее голос доносился как будто сквозь толстый слой ваты. — Гермиона? — позвала Джинни, касаясь ее плеча. — Эй, ты в порядке? — Да, — слишком быстро, слишком резко ответила та. — Я просто… Мне нужно кое-что срочно проверить. В библиотеке. Я скоро вернусь. Она выбежала из комнаты, забыв попрощаться. Джинни и Полумна переглянулись. — С ней что-то не так, — сказала Джинни, и в ее голосе звучала глубокая, сестринская тревога. — Да, — тихо ответила Полумна, глядя на закрывшуюся дверь тем самым взглядом, который видел гораздо больше, чем ему показывали.

***

Гермиона не пошла в библиотеку. Она почти бежала по пустым, гулким коридорам Хогвартса, сжав кулаки так, что ногти до боли впивались в ладони. В голове стоял неумолчный гул — дикая, взрывоопасная смесь из липкого страха, обжигающего любопытства и того самого темного, порочного возбуждения, которое всегда, всегда появлялось, когда она думала о Снейпе. Она не хотела признаваться в этом даже самой себе. «Просто расспросить про Сердце» — это звучало бы разумно и логично. Снейп знал о темных искусствах больше, чем кто-либо в школе, больше, чем, пожалуй, кто-либо вообще. Но Гермиона прекрасно понимала всю лживость этого оправдания. Если бы ей нужна была только информация, она могла бы зарыться в книги. Или спросить у Полумны еще раз, надавить посильнее. Но она шла к нему. Потому что после ожившего кодекса ей отчаянно, до дрожи, нужно было снова почувствовать себя под контролем. Или наоборот — с облегчением потерять его, передать бразды правления в чужие, жесткие руки. Она сама до конца не знала, чего именно хочет. Ее душа металась между желанием власти и потребностью в подчинении, и этот внутренний конфликт разрывал ее на части. Снейп принял ее без тени удивления. Он сидел в своем потертом кресле, с бокалом виски в руке, и смотрел на пляшущий в камине огонь. Когда Гермиона, запыхавшаяся и решительная, вошла без стука, он даже не повернул головы. — Мисс Грейнджер, — произнес он тем своим тягучим, обволакивающим голосом, в котором угроза всегда звучала как ласка. — В моем кабинете, без приглашения. Снова. Я уже начинаю к этому привыкать. — Мне нужно кое о чем вас попросить, — выпалила она, закрывая за собой тяжелую дверь и накладывая заглушающие чары. Рука ее при этом предательски дрожала. — Проси, — разрешил он, делая неторопливый глоток. Она подошла ближе, остановилась напротив него, не в силах отвести взгляд от того, как оранжевые отблески пламени играют на его бледном, резко очерченном лице. — Расскажите о Сердце Полуночной Искры все, что знаете. Снейп замер. Всего на долю секунды, на крошечный, почти незаметный сбой в его безупречном контроле — но Гермиона заметила. И эта секунда сказала ей больше, чем сотня книг. — Хорошо, — ответил он, снова делая глоток. — Древний артефакт. Чрезвычайно опасный. Абсолютно бесполезный для большинства — он открывается только тем, кто готов сгореть дотла. Он повернул голову и посмотрел на нее в упор, пронзая своим черным, гипнотическим взглядом, потом поставил стакан на подлокотник с тихим, зловещим стуком и встал — медленно, плавно, с грацией хищника, разминающего лапы перед решающим прыжком. — Раздевайся, — приказал он. — И рассказывай мне все, что ты узнала о нем сама. Я знаю, что ты уже что-то нашла. Гермиона колебалась лишь секунду. Потом, подчиняясь уже выработанному рефлексу, начала расстегивать блузку. Снейп смотрел на нее в упор, и в его темных, бездонных глазах разгоралось то самое знакомое, холодное пламя, от которого у нее внутри все переворачивалось и плавилось. — Мы нашли Кодекс Разбитых Душ в запретной секции, — сказала она, стаскивая блузку с плеч. — Джинни, Полумна и я. Он открылся только Полумне. И он написал нам пророчество про троих — что одна заплатит, а две унаследуют. И еще он сказал, что Сердце ищет носителя. — Мы? — переспросил Снейп, и в его вкрадчивом голосе зазвенел металл. — Джинни Уизли? И эта… Лавгуд? — Да, — кивнула Гермиона, спуская юбку на пол. Она осталась в одном белье, чувствуя себя уязвимой и странно свободной. — И вы втроем, три безрассудные девчонки, решили поиграть в древних магов? — его губы искривила жестокая усмешка. — Без моего ведома? Без присмотра? — Вы были заняты, — огрызнулась она, задетая его тоном. Снейп шагнул к ней так быстро, что она не успела даже вскрикнуть. Его пальцы, жесткие и сильные, впились ей в подбородок, задирая голову вверх. — Что ты скрываешь, Грейнджер? — прошипел он ей в самое лицо. — Я же вижу, ты что-то прячешь. Что-то, что пугает тебя до усрачки. Или… наоборот, заводит до мокрых трусов? Он не стал ждать ответа. — Легилименс, — прошептал он, выхватив свою палочку, и мир вокруг Гермионы разлетелся на миллион острых осколков. Он увидел все. Кодекс, с готовностью открывающийся под рукой Полумны. Пустые страницы, на которых проступают выцарапанные невидимым когтем слова пророчества. А потом — другое. То, что Гермиона прятала глубже всего, за семью замками стыда и возбуждения. Пальцы Джинни, ласкающие ее грудь. Горячий, ищущий язык Полумны у нее между ног. Волшебный член, который она сама себе наколдовала, и то, как Джинни, ее лучшая подруга, исступленно кричала, когда Гермиона входила в нее. Их голоса, сплетающиеся в едином стоне. Живот Полумны, раздутый от магической спермы. Они втроем на смятых, влажных простынях, переплетенные телами и душами, мокрые от пота, потерявшие счет времени. Снейп вышел из ее сознания так же внезапно, как и вошел. Гермиона стояла перед ним, дрожа. В одном лишь кружевном белье — трусиках, промокших насквозь, и лифчике, который она так и не успела снять. Ее трясло. Не от холода подземелий. От невыносимого, обжигающего стыда. И от того, насколько сильно, насколько чудовищно сильно этот стыд ее заводил. Снейп молчал. Очень долго. Целую вечность. Потом он сделал шаг назад. Потом — еще один. И вдруг — рассмеялся. Негромко, с каким-то хриплым, лающим надрывом, как будто не мог поверить в то, что увидел, но находил в этом изощренное, извращенное удовольствие. — Грейнджер, — произнес он, качая головой с видом мрачного восхищения. — Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер… Я-то думал, ты просто непослушная, похотливая шлюха. А ты, оказывается, еще и режиссер-постановщик собственного порнофильма. — Это не смешно, — прошептала она, чувствуя, как горло сдавливает спазм унижения. — Смешно, — возразил он, и его улыбка стала еще шире и опаснее. — Я ревновал. Представляешь? Северус Снейп, мастер зелий, бывший Пожиратель Смерти, правая рука Темного Лорда, ревновал грязнокровку к рыжей девчонке из клана Уизли и этой странной Лавгуд с ее выпученными глазами. — Он выдержал паузу, наслаждаясь звуком собственных слов и ее реакцией. — А потом я увидел, что ты сделала с ними. Членом, который ты сама себе наколдовала. И как они кричали. И как ты улыбалась при этом. — Он наклонился так близко, что его дыхание обожгло ей ухо. — Ты была сверху, Грейнджер. Ты доминировала. Обеими руками. И обеими… другими частями тела. Моя маленькая грязнокровка оказалась не просто шлюхой. Она еще и лесбийская повелительница. Трахнула Уизли. Трахнула Лавгуд. Обеими дырами. Обоими членами. Гермиона молчала. Ей нечего было сказать. Она не знала, что чувствовать, кем быть. Стыд и возбуждение смешались в ней в такую гремучую, взрывоопасную смесь, что перед глазами начало темнеть. — Профессор Снейп, — выдохнула она. — Пожалуйста… — Пожалуйста — что? — перебил он. — «Пожалуйста, продолжайте меня унижать?» «Пожалуйста, трахните меня так же жестко?» Или «пожалуйста, не трогайте, мне и так слишком стыдно смотреть вам в глаза?» — Его палец провел огненную дорожку по ее щеке, спустился ниже, к шее, задержался на бешено бьющейся жилке. — Ты пришла ко мне за информацией, Грейнджер. Так вот она: я не знаю о Сердце Полуночной Искры ничего такого, чего бы ты уже не узнала сама. Твой хваленый кодекс уже сказал тебе больше, чем любой древний свиток. Ты уже носишь часть Сердца в себе — я вижу эту фиолетовую дрянь у тебя на руке. — Его палец скользнул к ее запястью, сильно надавил на пульсирующую линию. — И ты хочешь знать, что делать дальше? Ответ до идиотизма прост: ничего. Ты будешь сидеть и ждать. И смотреть в оба. И когда Сердце позовет тебя по-настоящему — ты сама поймешь, примешь ты его или нет. — А если я скажу ему «нет»? — Не скажешь, — усмехнулся Снейп с абсолютной, непоколебимой уверенностью. — Но я тебя не тороплю. Мне даже интересно, какая мерзость из этого выйдет. Темная Гермиона Грейнджер, — он произнес это раздельно, пробуя слова на вкус, как дорогое вино. — Звучит чертовски многообещающе. Он замолчал, но его руки уже не спрашивали разрешения. Они скользнули под ее бюстгальтер, грубо, требовательно сжали грудь. — А теперь, — сказал он, и от его голоса не осталось ни намека на смех, только ледяная, безжалостная похоть, — ты получишь то, за чем на самом деле сюда пришла. Раздевайся догола, — приказал он. — У тебя три секунды. Или я просто порву это жалкое тряпье сам. Гермиона, дрожащими, непослушными пальцами расстегнула лифчик, стянула трусики и бросила их на каменный пол. Теперь она стояла перед ним абсолютно голая, уязвимая, с пульсирующей фиолетовой линией на запястье. — Хорошая девочка, — одобрил Снейп, но в его голосе не было ни грамма тепла. Только голод. — А теперь — на четвереньки. И поползла к моему столу. Медленно. Я хочу насладиться видом. Гермиона опустилась на колени. Холодный, шершавый камень обжог кожу. Она поползла, чувствуя, как его взгляд впивается в ее голую спину, в ягодицы, в то, как влага с ее киски оставляет на полу блестящий, постыдный след. — Остановись, — скомандовал он, когда она доползла до его кресла. Он не встал. Вместо этого он откинулся на спинку кресла, неторопливо расстегнул ширинку и вытащил наружу член — уже тяжелый, твердый, с набухшими венами и темной от крови головкой. — Подползи ближе. И соси, — коротко бросил он. — Но на этот раз не как безрукая, неумелая дура. А как шлюха, которая отлично знает свое дело. Потому что ты теперь такая, Грейнджер. Шлюха. И не только моя. Гермиона подползла вплотную, взяла его горячий, пульсирующий член в обе руки и провела языком по самой головке, собирая выступившую каплю смазки. Снейп зашипел, втягивая воздух сквозь зубы. — Не нежничай. Жестче. Она раскрыла рот шире, вбирая его до самого корня, чувствуя, как головка упирается в небо, а потом проскальзывает в горло. Снейп схватил ее за волосы и сам задал ритм — быстрый, жесткий, безжалостный. Он загонял член в ее рот так глубоко, что она начала давиться, захлебываться им, и горячие слезы брызнули из глаз. — Вот так, — рычал он, не сбавляя темпа. — Смотри на меня, когда сосешь. Я хочу видеть твои заплаканные глаза. Она подняла взгляд и Снейп застонал от удовольствия. — Такая красивая, когда унижаешься, — пробормотал он. — Мокрое лицо, мокрый рот, мокрая пизда. Я чую твой запах отсюда. Он резко вытащил член, проигнорировав ее судорожный кашель и хрип, схватил за волосы и перекинул через свой заваленный бумагами стол. Пергаменты, баночки с чернилами, перья — все полетело на пол. — Руки за спину, — приказал он, тяжело дыша. Она подчинилась. Снейп связал ее запястья грубым узлом магической веревкой, раздвинул ей ноги носком своего ботинка, задрал ее задницу вверх так, что ее истекающая соками киска и темная звездочка ануса оказались полностью открыты и беззащитны. — Сейчас я трахну тебя так, как ты на самом деле хочешь, — сказал он, нависая над ней сзади. — Но сначала ты мне расскажешь. Что ты чувствовала, когда трахала их? — Я… — она запнулась, потому что горячая, скользкая головка его члена уже касалась ее распухших половых губ, дразнила, не проникая внутрь. — Говори, — он слегка надавил, и она почувствовала, как ее мышцы растягиваются. — Или я высушу твою пизденку и трахну тебя без смазки. — Власть! — выкрикнула она, не выдержав этой пытки. — Я чувствовала власть! Как они смотрят на меня снизу вверх! Как дрожат, когда я вхожу в них! — И тебе понравилось? — Да! — она уже почти кричала. — Безумно понравилось! Снейп вошел в нее. Одним мощным, глубоким толчком, до самого конца. Гермиона заорала от внезапного сладкого растяжения. — А сейчас, — прорычал он, погружаясь до упора, и его тяжелые яйца шлепнулись о ее мокрый клитор, — ты тоже чувствуешь себя властной? — Н-нет… — прохрипела она, потому что он уже начал двигаться — жестко, размашисто, с такой силой, что массивный дубовый стол содрогался. — Правильно, — усмехнулся он, входя в нее снова и снова, с влажным, непристойным звуком. — Потому что сейчас власть здесь. У меня. А ты — просто кусок мяса, который я использую. Как ты использовала их. Разница только в том, что я делаю это гораздо лучше. Его пальцы скользнули вперед и нашли ее клитор, начав тереть его грубо, требовательно, в такт своим безжалостным толчкам. Гермиона взорвалась. Оргазм накрыл ее через тридцать секунд — такой силы, что она зашлась в крике, забилась в своих путах, и ее горячие соки хлынули ему на член, на яйца, на стол. Снейп даже не подумал остановиться. — Мало, — бросил он, продолжая долбить ее сквозь конвульсии оргазма. — Ты получишь столько, сколько я, мать твою, захочу. А я хочу много. Он вытащил член — мокрый, скользкий от ее соков — и с силой, не предупредив и не подготовив, вогнал его в ее узкий анус. Гермиона закричала так, что этот крик, наверное, услышали в гостиной Слизерина. Дикая, нестерпимая боль смешалась с невыносимым удовольствием, глаза закатились, изо рта потекла слюна. Она чувствовала, как он разрывает ее изнутри, и это было именно то, чего она так жадно искала. — Да, — прошипел Снейп, входя в ее задницу по самые яйца. — Так и надо. Кричи, шлюха. Пусть все слышат, кто тебя трахает. Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нравишься, когда становишься такой. Жадной. Властной. Похотливой. — Он двинулся быстрее, и его голос сорвался на утробный рык. — Моя маленькая темная шлюха. Скоро ты будешь править миром. Или сгоришь в нем к чертям. Я хочу посмотреть. Он двигался в ней с неистовой, звериной скоростью, одной рукой сжимая ее бедро до багровых синяков, второй — наматывая на кулак ее волосы и запрокидывая ей голову назад. Гермиона уже не кричала — она выла. Слезы, слюни, сопли — все смешалось на ее пылающем лице, но Снейпа это лишь заводило сильнее. — Ты сейчас кончишь снова, — прорычал он, чувствуя, как ее измученный анус начинает конвульсивно сжиматься вокруг него. — Кончишь на один только мой член в заднице. Как последняя, грязная шлюха. Она кончила. Сразу. Его слова работали безотказнее любых заклинаний. Волна за волной, оргазм разрывал ее на части, и она чувствовала, как мир заволакивает черной, сладкой пеленой. Снейп кончил следом — глубоко, в самую глубину ее задницы, наполняя ее горячей, густой спермой. Он остался внутри, тяжело дыша и прижимаясь к ее спине, а потом провел языком по ее уху — лениво, почти что нежно после всего того зверства, что он учинил. — Чувствуешь, — прошептал он ей в самое ухо. — Я наполнил тебя до краев. Как ты наполняла их. Мы квиты. Он вытащил член — медленно, с видимым наслаждением наблюдая, как его белая, густая сперма вытекает из ее растянутого, разорванного ануса, капает на его стол, смешивается с ее соками, после чего развязал ей руки. Гермиона сползла со стола на ватных, дрожащих ногах. Голова кружилась так, что стены плыли. — Сердце? — прошептала она, цепляясь за край реальности. — Что мне делать с Сердцем? Снейп посмотрел на нее сверху вниз, и в его черных, бездонных глазах не было ни капли жалости. — Ничего, — отрезал он. — Ты уже сделала все сама. Кодекс тебе все рассказал. Я могу добавить только одно: твои подружки, Уизли и Лавгуд, — далеко не случайность. Пророчество про троих — это про вас. Одна заплатит — это, скорее всего, будешь ты, когда согласишься принять Сердце. Две унаследуют — это они. Власть. Или проклятие. Время покажет. Он отвернулся к шкафу, налил себе еще виски, сделал большой, жадный глоток. — Мне нужно подумать о том, как использовать тебя в своих интересах, когда ты станешь тем, кем должна стать. Гермиона замерла, не веря своим ушам. Ее сердце пропустило удар. — Что значит — в своих целях? Снейп обернулся, и на его лице играла та самая холодная, опасная, всезнающая улыбка, от которой у нее внутри все обрывалось в бездну. — Ты думаешь, я просто так трахал тебя все эти ночи? — усмехнулся он. — Думаешь, я помогал тебе из доброты душевной? — Он допил виски и со стуком поставил стакан на стол, прямо в лужу из ее соков. — Ты — оружие, Грейнджер. И я наточил тебя своими руками. А теперь ты становишься еще сильнее. Зачем мне мешать этому процессу? Чем темнее ты станешь, тем полезнее будешь для меня. — Вы хотите, чтобы я приняла Сердце? — Я хочу, — он подошел к ней почти вплотную, нависая над ней своей высокой, мрачной фигурой, — чтобы ты стала той, кто сможет сделать для меня то, что я не могу сделать сам. А уж примешь ты Сердце или нет — решать тебе. Но если спросишь моего совета… — он провел пальцем по фиолетовой линии на ее запястье, и от его прикосновения линия вспыхнула ярче, — я бы на твоем месте не отказывался от такой силы. Даже если она сожрет тебя изнутри. Особенно тогда. Гермиона смотрела на него, и внутри нее насмерть схлестнулись первобытный страх, глубочайшее отвращение и это странное, липкое, неистребимое возбуждение. — Вы чудовище, — прошептала она. — Знаю, — ответил Снейп. — Именно поэтому тебе со мной так хорошо. Гермиона потянулась к своей одежде, желая убежать и запереться в своей комнате как минимум на месяц. — Стоять, — рявкнул Снейп. Она замерла, как послушная собака, услышавшая окрик хозяина. — Ты что, думала, я отпущу тебя после одного жалкого раунда? — усмехнулся он, начиная неторопливо расхаживать вокруг нее. — Я только начал, Грейнджер. Ты пришла ко мне, голая, мокрая, с рассказами о том, как ты жестко трахала своих подружек, и с этим… — он коснулся фиолетовой линии на ее запястье кончиком палочки, и та засияла, словно неон, — с этим подарочком от древнего артефакта. И ты вообразила, что я позволю тебе уйти просто так? — Я… я больше не могу, — прошептала она, чувствуя, как тело, повинуясь какой-то адской магии, снова начинает оживать. Боль притуплялась, уступая место липкому, голодному, почти болезненному желанию. — Профессор, пожалуйста… — «Пожалуйста, остановитесь» или «пожалуйста, продолжайте»? — спросил он, останавливаясь прямо перед ней, так близко, что она чувствовала жар его разгоряченного тела. — Смотри мне в глаза, когда врешь. Она подняла голову. Влажные, красные от слез глаза, следы слюны на подбородке. Она выглядела как проститутка после ночной смены в самом грязном притоне Лютного переулка. И Снейп смотрел на нее с неприкрытым, хищным голодом. — Продолжайте, — выдохнула она, сдаваясь. — Пожалуйста, продолжайте. Уголок его рта дернулся в торжествующей усмешке. — Умница. Он щелкнул пальцами — и тяжелая дверь в его личные покои распахнулась сама собой. Он схватил ее за затылок, сжав волосы так сильно, что голова дернулась назад, и грубо потащил ее за собой. — Ты проведешь эту ночь в моей постели, — сказал он, вталкивая ее в полумрак спальни. — И ты не заснешь, пока я не скажу. Ты будешь брать все, что я тебе дам. И если ты хотя бы раз закричишь «нет»… — он сделал паузу, толкнул ее на кровать, так что она упала лицом в черные шелковые простыни, — я не остановлюсь. Я сделаю в два раза больнее. Он медленно, с откровенным, показным наслаждением разделся — не магией, а руками, чтобы она смотрела. Сюртук полетел на пол. Рубашка последовала за ним. Свой ремень он вытянул из брюк с тихим, зловещим свистом кожи. — Ты знаешь, что это такое? — спросил он, сложив ремень пополам и плотоядно поглаживая его. — Ремень, — прошептала она в подушку. — Не просто ремень, — поправил он наставительно. — Это инструмент для воспитания непослушных, распоясавшихся шлюх. Каждый удар будет оставлять след на твоей заднице несколько дней. Ты будешь сидеть на уроках, и каждый раз, когда сменишь позу, будешь с болью и стыдом вспоминать меня. Он подошел к кровати, схватил ее за талию, перевернул на живот, задрал бедра вверх так, что ее задница оказалась в самой высокой точке. Ремень со свистом рассек воздух. — Считай, — приказал он. Первый удар обжег кожу так, что искры посыпались из глаз. — ОДИН! — закричала она, вцепившись в простыни. Второй пришелся по другой ягодице. — ДВА! Третий — ниже, туда, где кожа была самой нежной. — ТРИ! О, БЛЯ… — Не материться, — холодно прервал ее Снейп, нанося четвертый удар по тому же месту. — Еще раз — добавлю десять. — ЧЕТЫРЕ, — выдохнула она, уже не крича, а воя. Снейп остановился ровно на десяти. Ее задница горела огнем — красная, исполосованная, с уже наливающимися багровыми синяками. Но там, между ног, все было мокро. Так мокро, что черный шелк под ней пропитался насквозь. — А теперь, — Снейп отбросил ремень в сторону, наклонился и провел языком по горящей коже ее ягодиц, — я залечу твои раны. Не магией. Своей слюной. Он лизал ее избитую задницу медленно, с чувством, впитывая ее боль, как извращенный, редкий наркотик. Она всхлипывала в подушку, чувствуя, как нестерпимое жжение от ударов сменяется прохладой от его скользкого языка. — Переворачивайся, — скомандовал он, закончив. Она послушно перевернулась на спину. Теперь он видел все — ее красное, заплаканное лицо, распухшие соски, мокрую, пульсирующую киску, из которой все еще капали ее соки. — Живописная картина, — одобрил он. — Достойна того, чтобы вставить в рамку и повесить в гостиной. Он встал на колени над ней, нависая скалой, и приставил головку своего снова твердого члена к ее распухшим, искусанным губам. — Теперь ты будешь лизать меня. Чистить, как кошка вылизывает своих котят. Я весь в твоих соках и своей сперме. Ты будешь вылизывать меня до тех пор, пока я не стану чистым, как новорожденный младенец. А потом — ты будешь делать это снова. Потому что мне безумно нравится, как ты это делаешь. Она провела языком по его члену, ощутив на вкус себя, его сперму и соль пота. Снейп застонал. — Глубже. Под яйцами. Не пропускай ни одного сантиметра. Она лизала его тяжелые яйца, впадины под ними, основание члена, головку — снова и снова, пока ее челюсть не заболела, а язык не онемел. Снейп стоял над ней, как изваяние, иногда подавая бедра вперед, чтобы резко засунуть член в ее послушный рот и тут же вытащить — дразня, не давая насытиться. — Хватит, — сказал он наконец, отодвигаясь. Он взял свою палочку, лежавшую на тумбочке, и пробормотал заклинание. Из воздуха соткался кожаный ошейник — черный, с блестящими металлическими заклепками и стальным кольцом спереди. — Ты хотела власти, Грейнджер, — произнес он, застегивая ошейник на ее шее, затягивая его так туго, что стало трудно дышать. — Трахала своих подруг, воображая себя на вершине мира. Но власть — это не только трахать. Это еще и умение подчиняться. Ты будешь моей собакой сегодня. И если окажешься хорошей, послушной сукой — я, возможно, позволю тебе кончить еще раз. Он пристегнул к ошейнику длинный кожаный поводок и резко дернул. — На четвереньки. И поползла за мной в гостиную. — В гостиную? — переспросила она, не веря своим ушам. — Но там же портреты… — Они уже видели и не такое, — усмехнулся он. — Ползи. Или я выведу тебя голой в общий коридор замка. Она поползла. Он вел ее на поводке через свои покои в мрачную гостиную, где горел камин, а со стен взирали портреты предыдущих деканов Слизерина — некоторые отворачивались с брезгливыми лицами, другие смотрели с откровенным, неприличным интересом. — На колени, — приказал он, указывая на шерстяной ковер перед камином. Она встала на колени, голый, исполосованный зад на весу, его сперма все еще капала из нее на дорогой ворс. Снейп налил себе бокал вина и сел в кресло напротив, закинул ногу на ногу. — А теперь, — сказал он, отпивая глоток, — ты будешь смотреть на огонь и ждать. Молча. Если я услышу хотя бы звук — ты проведешь ночь голышом запертая в каморке для швабр. Будет забавно, когда утром тебя найдет Филч и решит по-тихому трахнуть. Гермиона содрогнулась, представив себе эту картину. Снейп усмехнулся. Она смотрела на огонь. Минуту. Пять. Десять. Ее колени горели от боли, спина затекла. Из распухшей киски все еще текло. Фиолетовая линия на запястье пульсировала в такт сердцу — или в такт огню, она уже не различала. Снейп молчал, смакуя вино и зрелище. Голая, униженная, послушная Гермиона Грейнджер на коленях с ошейником на шее — это зрелище было прекраснее, чем любой трофей Пожирателей Смерти. — Иди ко мне, — сказал он наконец. Она подползла. Он взял ее за ошейник, притянул к своим коленям и провел рукой по ее мокрым от пота, спутанным волосам. — Ты хорошо играешь роль собаки, — похвалил он. — Может, оставить ошейник насовсем? Чтобы все в этой школе знали: гриффиндорская принцесса — не больше, чем цепная сучка Северуса Снейпа. — Пожалуйста, — прошептала она, глотая унижение. — Я больше не могу… — Не можешь что? — он снова дернул за ошейник, заставляя ее запрокинуть голову и смотреть на него снизу вверх. — Не можешь терпеть? Или хочешь кончить? — И то, и другое, — выдавила она. — Тогда кончай, — разрешил он с милостивой усмешкой. — Прямо здесь. У моих ног. Как сука во время течки. Он не прикасался к ней. Ни рукой, ни ногой, ни палочкой. Он просто смотрел. И она кончила. Оргазм ударил так, что она забилась в конвульсиях на коленях, не касаясь себя, просто от его взгляда, от кромешного унижения, от того, как ошейник сдавливал шею, и как фиолетовая линия на запястье вспыхнула нестерпимо ярко, на миг осветив всю комнату призрачным светом. Снейп смотрел на этот колдовской свет, играющий на ее коже, и улыбался. — Хорошая девочка, — сказал он, когда она, обессиленная, рухнула у его ног. — Очень хорошая. Он поднялся, отстегнул поводок от ошейника, но сам ошейник снимать не стал. — Ты проспишь в нем до утра, — сказал он. — Как напоминание. Чтобы, когда проснешься, ты четко знала: власть — это иллюзия. Я всегда буду над тобой. Он подхватил ее на руки — легкую, как перышко — и отнес обратно в спальню. Уложил на кровать лицом вниз, накрыл одеялом, сам лег рядом. Гермиона уже засыпала, чувствуя, как его тяжелая, собственническая рука ложится на ее голую спину. — Профессор, — прошептала она, проваливаясь в сон. — Вы правда думаете, что я стану темной? — Ты уже стала, — ответил он в темноту. — Ты просто еще не осознаешь, насколько. Он погладил фиолетовую линию на ее запястье, и та пульсировала в ответ — спокойно, ровно, как спящий до времени зверь.

***

Ночью Гермионе снилась пещера. Не та, что в подземельях Хогсмида, и не та, что на старых картах Запретного леса. Эта пещера была чужой, древней и злой. С низким, давящим потолком, с которого капала не вода, а что-то густое и тягучее, пахнущее железом и тысячелетиями. В самом центре, на шершавом каменном постаменте, пульсировало искаженное кристальное сердце. Темно-фиолетовое, почти черное по рваным краям и светящееся изнутри болезненным, неестественным светом. Оно пульсировало не как человеческое сердце — слишком медленно, слишком тяжело. Скорее, как легкие умирающего зверя, который уже смирился с концом, но все еще упрямо дышит. Гермиона не помнила, как здесь оказалась. Только что она спала в кровати Снейпа, и вот уже стоит перед кристальным сердцем, протянув к нему руку, хотя не давала себе такой команды. — Ты пришла, — сказало оно. Не голосом. Не звуком. Это было чистое ощущение — вибрация, которая проникла в нее сквозь кончики пальцев, поднялась по руке, сжала горло и заставила сердце пропустить удар. — Кто ты? — спросила Гермиона. Или только хотела спросить. Она не была уверена, шевелятся ли ее губы. — Ты знаешь, — ответила вибрация. — Вы читали обо мне сегодня. Полумна тебе рассказала. Джинни удивилась. А ты… ты испугалась. Но не так, как надо. — Что значит — не так? Кристальное сердце вспыхнуло — на секунду ярче, и Гермиона увидела в его глубине собственное отражение. Но не то, которое ожидала. Отражение улыбалось. Хотя на ее лице улыбки не было. — Ты испугалась не меня, — продолжала вибрация. — Ты испугалась себя. Того, что я могу в тебе пробудить. И это правильно. Потому что именно этого я и хочу. — Чего ты хочешь? — выдавила Гермиона, чувствуя, как ее затягивает этот болезненный свет. — Тебя, — просто ответило сердце. — Ты думаешь, что охотишься за мной? Что ищешь, чтобы остановить Малфоя, чтобы защитить друзей? Нет. Тысячи лет прошло в ожидании той, кто скажет «да» не потому, что ее принудили, а потому, что она сама захочет. — Я не хочу, — прошептала Гермиона, сама не веря своим словам. — Пока нет, — согласилось сердце. — Но захочешь. Осталось недолго. Гермиона хотела отшатнуться, но тело ей не повиновалось. Кристальное сердце пульсировало все быстрее, его свет становился все ярче, и в этом ядовитом свете ее отражение начало тянуть к ней руки — сквозь грань, сквозь камень, сквозь сон. — Проснись, — приказало отражение чужим, низким голосом. Гермиона проснулась от собственного крика, застрявшего в горле. Она села на кровати, хватая ртом воздух, и тут же посмотрела на свое запястье. Линия никуда не делась. Тонкая, фиолетовая — как вена, проступившая под кожей. Но теперь она изменилась: стала ярче, длиннее, и пульсировала уже не в такт ее сердцу, а в каком-то своем, чужом ритме — тяжелом и неотвратимом. Гермиона ткнула в нее пальцем. Кожа была обычной — теплой, гладкой. Линия не исчезла, не расплылась, не изменила цвет. Она просто… была. И то, что раньше казалось случайной реакцией на прикосновение к кодексу, теперь ощущалось совсем иначе. — Эванеско, — прошептала Гермиона, наведя палочку Снейпа, потому что своя осталась в мантии в кабинете. Ничего. — Фините инкантатем. Тот же результат. — Очищающие чары. Линия дернулась — на секунду ей показалось, что она стала светлее, — но нет. Фиолетовый остался фиолетовым, пульсация не замедлилась. Гермиона замерла, опустив палочку. Сердце колотилось в горле, и она вдруг с острой, почти физической ясностью поняла: это не проклятие. Не порча. Не результат чьего-то колдовства. Это часть нее. Нечто, что кристальное сердце оставило в ней в тот самый миг, когда ее пальцы впервые коснулись древней кожи переплета. То, что она прятала под рукавом, оказалось не просто меткой, а врастающим в нее обещанием. — Черт, — выдохнула она в темноту. Рядом спал Снейп, на другом этаже — Гарри, Рон и Джинни, которые ни о чем не догадывались, а в соседней башне спала Полумна, которая знала слишком много. А в далеких горах, о которых никто не помнил, в пещере, куда не ступала нога человека тысячи лет, Сердце Полуночной Искры билось все быстрее. — Ты уже носишь меня, — прошептала тьма. — Осталось только согласиться. Гермиона закрыла глаза и уснула до самого утра.

***

Гермиона проснулась от того, что не могла дышать. Не то чтобы кто-то душил ее — просто на шее лежало что-то тяжелое, давило, не давало сделать полный вдох. Она дернулась, закашлялась, и только тогда вспомнила. Ошейник. Черный, кожаный, с заклепками. Он все еще был на ней. Снейп не снял его. — Проснулась, — раздался низкий, хриплый со сна голос. Снейп лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Он был обнажен, лишь тонкая простыня прикрывала его бедра, но и та сползла почти до паха. Его член, полувозбужденный, лежал на животе — толстый, тяжелый. — Который час? — прохрипела Гермиона. — Раннее утро. Он повернул голову и посмотрел на нее. — Я сказал вчера, что ты будешь моей собакой. А собаки просыпаются раньше хозяев и лижут им руки. — Он усмехнулся, и в его глазах зажглись знакомые холодные огни. — Но мне не нужны твои поцелуи в руку. Угадай с одного раза, что мне нужно. Она посмотрела на его член. Тот, словно почувствовав ее взгляд, дернулся, наливаясь кровью. — Снейп… — начала она. — Профессор Снейп, — жестко поправил он. — Или «хозяин». Выбирай. Но если ты назовешь меня просто по фамилии — я надену на тебя намордник и отведу в Большой зал на завтрак. Поняла? — Поняла, — прошептала она. — Профессор Снейп. — Умница. А теперь — работай. Он не тронул ее. Не направил, не подтолкнул. Просто лежал и ждал, глядя сверху вниз. Гермиона перевернулась на живот, подползла к нему на четвереньках — ошейник звякнул кольцом, и этот звук показался ей самым унизительным из всех. Она остановилась у его бедер, чувствуя жар его тела и запах — мускусный, мужской, вчерашний, смешанный с утренним. — Не торопись, — приказал он. — Я хочу насладиться процессом. Она наклонилась и провела языком по головке. Горько. Солоно. Вкус вчерашней спермы, ее соков, пота. — Собери слюну во рту, — скомандовал он. — Сделай его мокрым. Я не люблю сухой минет. Она набрала полный рот слюны и снова взяла его член, глубже, распределяя влагу по всей длине. Снейп застонал. — Так лучше. Продолжай. Она начала двигать головой, но его член был слишком толстым — даже после всего, что было, челюсть болела. — Не умеешь, — констатировал он. — Ладно. Я помогу. Он сел, схватил ее за ошейник и дернул вниз, одновременно подавая бедра вверх. Член вошел в горло так глубоко, что у Гермионы закатились глаза, из них брызнули слезы. — Дыши через нос, — спокойно посоветовал Снейп, не ослабляя хватки. — И не вздумай блевать. Я не уберу простыни, пока ты не вылижешь их дочиста. Она дышала. Снейп начал трахать ее горло — медленно, почти лениво. Влажные, хлюпающие звуки заполнили комнату. — Смотри на меня, — приказал он. Она подняла заплаканные глаза. Снейп смотрел на нее с чем-то, что она не могла прочитать. Удовольствие? Власть? Или странное, почти нежное удовлетворение? Он отпустил ошейник и запустил пальцы в ее волосы, нежно. — Хорошая девочка, — прошептал он. — Очень хорошая. Она застонала вокруг его члена — от этих слов, от того, как сильно она хотела услышать их снова. — Теперь быстрее. Она двигала головой так быстро, как могла, чувствуя, как его член становится тверже. — Я сейчас кончу, — предупредил он. — Ты будешь глотать. Все. Если хоть одна капля упадет на простыню — ты вылижешь ее. Ясно? Снейп кончил с низким стоном, и его сперма ударила ей в горло — горячая, густая, обильная. Она глотала, давилась, глотала снова, чувствуя, как он заполняет ее изнутри. Когда он кончил, то не вышел сразу. Остался внутри, позволяя ей облизать его член, собрать остатки спермы, сделать его чистым. — Покажи, — приказал он. Она открыла пустой рот. — Сглотни еще раз. Она сглотнула. — Теперь оближи губы. Она облизала. Он наклонился и поцеловал ее — глубоко, властно, пробуя себя на ее языке. — Идеально, — сказал он. — Ты быстро учишься. Он встал с кровати, потянулся — голый, не скрываясь, давая ей рассмотреть каждую линию своего тела. Она смотрела, чувствуя, как внизу снова становится влажно. — А теперь — в душ. Ты помоешь меня. Руками. Языком. Чем хочешь. А потом я решу, заслужила ли ты позавтракать. Он взял ее за ошейник и повел в ванную, как собаку на поводке. В душе было горячо, пар заволок зеркало. Снейп стоял под струями воды, позволяя ей намыливать его тело. — Не пропускай места, — лениво командовал он. — Подмышки. Между ягодиц. Пах. Я хочу чувствовать себя свежим. Она намыливала его мочалкой там, где он приказывал. — Нравится? — спросил он, заметив, как она задержалась на его паху. — Да, — прошептала она. — Словами, Грейнджер. — Мне нравится ваш член, профессор Снейп. — Что именно тебе в нем нравится? Она замерла, чувствуя, как унижение сжигает ее. Но правда вырывалась наружу, обжигающая и грязная. — Он толстый. И длинный. Он заполняет меня так, как никто и никогда не заполнит. И когда вы входите в меня… когда вы трахаете меня… я чувствую, что я — ваша. Полностью. Без остатка. Снейп молчал. Потом усмехнулся — по-настоящему, с теплом, которого она не ожидала. — Выйди из душа и встань на колени на коврик. Лицом ко мне. Она вышла, мокрая, дрожащая, встала на колени. Вода стекала по его телу, капала с его члена ей на лицо. — Я хочу, чтобы ты запомнила это утро, — сказал он, обхватив свой член рукой. — Запах пара, вкус моей спермы на губах, тяжесть ошейника на шее. Потому что такие утра будут повторяться. Каждый день. Ты будешь просыпаться и знать: первое, что ты сделаешь — возьмешь мой член в рот. Это твоя работа. Твое призвание. Твоя жизнь. Он кончил снова — прямо ей на лицо, покрывая щеки, губы, веки густыми, липкими струями. Фиолетовая линия на ее запястье пульсировала ярко, как маяк во тьме. Снейп вышел из ванной, вытерся, оделся — неторопливо, методично, не глядя на нее. Гермиона все еще стояла на коленях на коврике, мокрая, дрожащая, не смея подняться без разрешения. Вода капала с волос на плечи, стекала по спине, и она чувствовала себя бесконечно уязвимой в этой наготе. Наконец он застегнул сюртук и соизволил обратить на нее внимание. — Одевайся, — бросил он коротко. Она вытерлась полотенцем и потянулась к стопке своей одежды, заботливо уложенной на комоде домовиками прошлой ночью. Пальцы еще дрожали после всего пережитого, и крючки на бюстгальтере никак не хотели застегиваться. Снейп наблюдал, прислонившись к дверному косяку. Когда она потянулась за трусиками и юбкой, он остановил ее движением руки. — Стой. Дай сюда. Гермиона замерла, не понимая. Тогда он сам подошел к комоду, взял ее кружевные трусики — те самые, что еще хранили влажные следы их ночи — и поднес к лицу. Вдохнул их запах медленно, с откровенным, показным наслаждением, не сводя с нее глаз. — Еще мокрые, — заметил он с холодной усмешкой. — И пахнут самой грязной похотью. Хороший знак. Он аккуратно сложил их и сунул в карман своей мантии. — Теперь одевайся. Юбку, блузку, чулки — все, что положено примерной гриффиндорской старосте. Но под юбкой у тебя сегодня будет пусто. Весь день. На уроках. В Большом зале. Рядом с Поттером и Уизли. — Он шагнул ближе и кончиком палочки приподнял ее подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Пусть твоя киска дышит. Пусть помнит, кому принадлежит и кто решает, что тебе позволено носить, а что — нет. Ты поняла? — Да, профессор Снейп, — прошептала она, чувствуя, как от этого приказа внутри разливается жар, смешанный со жгучим стыдом. — Вот и умница. А теперь — завтракать. И не смей сжимать колени. Я буду смотреть. Гермиона быстро оделась и выскочила за дверь, а Снейп, оставшись один, допил виски и долго смотрел на пустой стакан. — Она становится сильнее, — сказал он пустоте. — Быстрее, чем я рассчитывал. В его голове уже складывался план. Если Сердце выберет Гермиону — а судя по фиолетовой линии, оно уже сделало выбор, — он сможет использовать ее. Не как пешку. Как оружие. Как рычаг. Волан-де-Морт считал, что Снейп служит ему. Малфой — что он марионетка. Дамблдор при жизни — что он искупает вину. Все они ошибались. Снейп всегда служил только себе. — Хорошо, — прошептал он в темноту. — Это даже лучше, чем я планировал.

***

До завтрака оставалось совсем немного времени, но Гермиона не могла ждать. Она почти бежала по пустому коридору, чувствуя, как холодный замковый воздух касается ее голых половых губ. Каждый шаг — и ткань юбки трется о клитор. Каждый шаг — и она вспоминает, как кончала вчера. Ей нужно было хоть на минуту остаться одной, спрятаться, перевести дух. Она надеялась найти Полумну. Полумна нашлась в библиотеке, заваленная свитками. — Ты плохо спала, — сказала она вместо приветствия. — Откуда знаешь? — Круги под глазами. И ты сжимаешь левое запястье. Гермиона отдернула ладонь. Слишком быстро. Она не знала, что Полумна заметила тот мимолетный жест еще там, у кодекса, когда она прятала запястье в рукав. — Все в порядке. Мне нужно поговорить о кодексе. — Прямо сейчас? Без Джинни? — Джинни не нужно это слышать. Ты сказала, что Сердце ищет носителя. Объясни подробнее. Полумна посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. — Оно выбирает не того, кто сильнее. Не того, кто умнее. Оно выбирает того, кто… резонирует. У кого с ним совпадает вибрация. — Вибрация? Ты серьезно? — Абсолютно. Сердце — это не просто кристалл. Это энергия. И она ищет носителя с похожей частотой. Как камертон. Ты ударяешь по одному — и второй начинает звучать сам. — И что определяет эту частоту? — спросила Гермиона, уже догадываясь. — Желания, — просто ответила Полумна. — Самые глубокие. Те, о которых человек боится сказать даже себе. Темные. Эгоистичные. Те, что живут в подкорке и шепчут: «Я хочу власти, я хочу контроля, я хочу, чтобы все вокруг боялись и уважали меня». Гермиона почувствовала, как тонкая полоска под рукавом начинает нагреваться, и инстинктивно прижала руку к груди. — И ты думаешь, у меня такие желания? — Я думаю, — Полумна вернулась к записям, — что ты зря скрываешь запястье. Я заметила его еще вчера. Гермиона замерла. — Линия. Фиолетовая. Тонкая. Она появилась, когда ты коснулась кодекса. Ты думала, никто не видел, но у меня хорошее зрение. — Полумна подняла глаза, и в них была странная, почти материнская усталость. — Ты уже носишь часть его в себе, Гермиона. Вопрос только в том, как долго ты сможешь делать вид, что ничего не происходит. Гермиона вышла из библиотеки и поспешила на завтрак. По пути она толкнула тяжелую дверь женского туалета на втором этаже — того самого, куда редко кто заходил по утрам, — и, убедившись, что кабинки пусты, подошла к большому, в полстены, зеркалу над рядом раковин. Линия на запястье стала чуть ярче. Или ей казалось? Она задрала рукав мантии и поднесла руку ближе к стеклу. Фиолетовый пульсировал в такт дыханию, и с каждым часом Гермиона чувствовала, что линия… растет. От запястья вверх, к локтю. Она попробовала все заклинания, какие приходили в голову. Ничего не работало. — Ладно, — сказала она своему отражению, опуская палочку. — Допустим, это правда. Допустим, Сердце выбрало меня. Что дальше? В туалете было тихо — лишь мерно капала вода из плохо закрученного крана. Гермиона подняла глаза и посмотрела на себя в зеркало. В отражении, за ее спиной, стояла фигура в темно-фиолетовом плаще. Она резко обернулась — никого. Только пустые кабинки и влажный кафель. Снова посмотрела в зеркало. Фигура стояла на том же месте. Лица не было видно — только силуэт и пульсирующий свет там, где должно быть сердце. Такой же, как линия на ее запястье. — Ты не можешь меня коснуться, — сказала фигура ее собственным, но низким, вибрирующим голосом, от которого пошла рябь по поверхности стекла. — Пока ты не позовешь меня сама. — А если не позову? — Тогда будешь носить мою метку до конца жизни. И каждый раз, когда ты будешь злиться… завидовать… хотеть власти — она будет пульсировать сильнее. И в какой-то момент ты устанешь бороться. — Ты не знаешь меня. Фигура шагнула ближе — к самой поверхности стекла. Гермиона чувствовала холод, исходящий от зеркала, и не могла пошевелиться. — Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Я знаю, что ты хотела сделать с Роном, когда он бросил вас в лесу. Я знаю, о чем ты думала, глядя на Долохова на суде. Я знаю, что ты чувствовала, когда Снейп впервые назвал тебя шлюхой. — Пауза, тяжелая, как удар сердца. — И мне это нравится. Мне нравится та же тьма, которая нравится тебе. Мы созданы друг для друга. Гермиона закрыла глаза, пытаясь вырваться из этого липкого, парализующего ужаса. Когда она открыла их снова, зеркало было пустым. Только ее собственное отражение — бледное, с расширенными зрачками и широкой, полубезумной улыбкой, которой на ее настоящем лице не было. Она опустила рукав, пряча пульсирующую линию, глубоко вздохнула и вышла в коридор. Пора было идти на завтрак.

***

В Большом зале было шумно и людно — ученики стекались на завтрак перед первым уроком. Утреннее солнце заливало длинные столы золотистым светом, обещая ясный, погожий день. Джинни махала ей от гриффиндорского стола, Рон, уже успевший проснуться и проголодаться, накладывал себе яичницу с беконом, а Гарри, как всегда, уткнулся в утренний выпуск «Пророка», читая что-то с озабоченным выражением лица. Гермиона скользнула на скамейку и чуть не вскрикнула — киска была такой чувствительной, что даже гладкое, отполированное дерево показалось грубой наждачкой. — Ты какая-то красная, — заметила Джинни, пододвигая к ней кувшин с тыквенным соком. — Температура? Ты вообще спала сегодня? — Нет, все в порядке, — Гермиона заставила себя улыбнуться и потянулась за тостом. — Просто жарко. И снилось что-то… неприятное. Она бросила быстрый взгляд на учительский стол. Снейп уже сидел на своем месте, прямой как палка, и пил черный кофе из маленькой чашки. Смотрел прямо на нее. Он не отводил взгляда ни на секунду. Держал чашку одной рукой, а вторая — левая — была опущена в карман мантии. И Гермиона знала, что именно он там сжимает. Ее трусы. — Черт, — прошептала она одними губами, чувствуя, как влага предательски проступает сквозь тонкую ткань юбки. Завтрак превратился в изощренную пытку. Каждый раз, когда она осмеливалась поднять глаза от тарелки, он был там. Смотрел. Не мигая. Ухмылялся краешком губ. А потом он, не отрывая от нее взгляда, медленно достал палочку. — Что он делает? — с набитым ртом спросил Рон, проследив за ее застывшим взглядом. — Ничего, — слишком быстро, слишком высоким голосом ответила Гермиона. Снейп прошептал заклинание одними губами, направив палочку под стол. В ту же секунду крошечная, невидимая искра ударила Гермиону прямо в клитор. Она замерла, закусив губу до крови. Маленький электрический разряд — не боль, а самый грязный, самый развратный поцелуй между ног. Прямо сейчас, на глазах у всей школы. Она чуть не кончила прямо за столом, вцепившись ногтями в край столешницы. — Гермиона, с тобой точно все в порядке? — встревожился Гарри, отрываясь от газеты. — Да. Просто судорога. Свело ногу, — выдохнула она. Снейп послал вторую искру. И третью. Медленно, смакуя каждую ее судорожную реакцию. К концу завтрака юбка Гермионы промокла насквозь, и она боялась пошевелиться, чтобы не оставить влажное пятно на скамейке. — Сегодня же вечером, — прошептала она себе под нос, когда прозвенел колокол, возвещая начало первого урока, — я убью этого ублюдка. Но даже когда она это говорила, ее киска предательски пульсировала в такт фиолетовой линии на запястье, и где-то глубоко внутри она знала правду: она не убьет. Она придет. Как всегда. Как послушная, жадная, ненасытная шлюха, которой он ее сделал.