Власть и извращения: Уроки от профессора Снейпа

Было уже далеко за полночь, когда Гермиона, повинуясь не разуму, а какому-то древнему, животному инстинкту, постучала в тяжелую дубовую дверь кабинета зельеварения. За окнами выл ветер, а в коридорах Хогвартса стояла та особенная, звенящая тишина, какая бывает только перед грозой. Она не получила приказа. Снейп не вызывал ее. Не писал ей записок, не шептал заклинаний на расстоянии, не посылал за ней своих серебристых патронусов. Ничего. Но она не могла не прийти. Ее тело горело, охваченное лихорадочным, неутолимым огнем. После целого дня без трусов, после того как она каждую секунду, каждое мгновение чувствовала его тяжелый, прожигающий взгляд на себе — она была как натянутая до предела тетива, готовая лопнуть от напряжения. Один щелчок, одно неосторожное слово — и она сломается, рассыплется в пыль. Под форменной юбкой — ничего. Только влажные, опухшие, истерзанные желанием половые губы, которые терлись друг о друга с мучительной, сводящей с ума нежностью при каждом шаге. Клитор пульсировал так сильно, так отчаянно, что ей приходилось до крови кусать губы, чтобы сдержать стоны, пока она шла по темному, безмолвному коридору подземелий. На шее — ошейник. Она надела его сама, дрожащими от возбуждения и страха пальцами, перед тем как выскользнуть из спальни. Черный, кожаный, грубой выделки, с тяжелым стальным кольцом спереди. Под ним, на нежной коже, багровели синяки от вчерашней ночи — отметины его пальцев, его власти, его собственнической любви. — Войдите, — раздался его низкий, обволакивающий голос изнутри. Она вошла, бесшумно притворила за собой дверь и прислонилась к ней спиной, ища опоры. Снейп сидел за своим массивным столом, заваленным пергаментами и ингредиентами, и что-то быстро писал орлиным пером. Он даже не поднял головы, не удостоил ее взглядом. — Я не вызывал тебя, Грейнджер, — произнес он ледяным, бесцветным тоном, продолжая царапать пером по пергаменту. — Я знаю, — ее голос дрожал. — Значит, ты пришла без приказа. — Он отложил перо, и в наступившей тишине этот звук показался оглушительным. Снейп медленно поднял голову и посмотрел на нее своими черными, бездонными глазами, в которых плясали опасные искры. — Это грубое нарушение субординации, Грейнджер. Ты забыла свое место. — Накажите меня, — сказала она, и в этих двух словах была не дерзость, а мольба. Снейп медленно, как хищник, поднялся из-за стола. Обошел его, не сводя с нее глаз. Подошел почти вплотную, так что она почувствовала запах трав, пергамента и чего-то неуловимо мужского, терпкого. Его длинные пальцы коснулись ошейника, огладили грубую кожу — и он усмехнулся той самой кривой, опасной усмешкой, от которой у нее всегда подкашивались ноги. — Сама надела? Смелая девочка. Или просто глупая. — И то, и другое, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. Он схватил ее за ошейник, грубо, без тени нежности, и одним рывком бросил на пол. Она упала на четвереньки, больно ударившись коленями о холодный каменный пол. Ладони скользнули по вековой пыли, въевшейся в щели между плитами. — Ползи за мной, — приказал он, разворачиваясь. — В спальню. Она поползла. Каждый шаг на четвереньках был пыткой и наслаждением одновременно. Ее голые, мокрые, истекающие соком половые губы раскрывались при каждом движении, позволяя холодному воздуху подземелий касаться самого сокровенного, самого уязвимого. Она чувствовала, как ее собственная влага — горячая и вязкая — стекает по внутренней стороне бедра, капает на каменный пол, оставляя за ней блестящий, позорный след. Снейп обернулся на ходу, посмотрел на этот красноречивый след и презрительно усмехнулся. — Ты уже вся течешь, а я еще даже не прикоснулся к тебе, — произнес он с отвращением и восхищением одновременно. — Жалкое, отвратительное зрелище. Гриффиндорская отличница, которая мокрая, как последняя шлюха из Лютного переулка. Они вошли в его личную спальню — аскетичную, темную, пропахшую зельями и старыми книгами. Но Снейп не повел ее к кровати. Вместо этого он подошел к глухой каменной стене, нажал на незаметный выступ, и часть кладки бесшумно уехала в сторону, открывая глубокую нишу. Гермиона, все еще стоя на четвереньках, подняла голову и ахнула. Внутри были аккуратно развешаны на крючках и разложены на бархатных подставках кожаные ремни с пряжками, тонкие и толстые цепочки, кляпы разных размеров, плети из черной кожи и какие-то сложные приспособления из серебристого металла, назначения которых она не понимала — и от этого непонимания становилось страшно и сладко одновременно. Воображение рисовало картины одну извращеннее другой. — Это моя личная коллекция, — сказал Снейп, и в его голосе прозвучали нотки гордости. — Собирал годами. Для особых случаев. Для особых, избранных шлюх. Он вернулся к ней, держа в руках пару массивных кожаных наручников, соединенных короткой, но прочной цепью, и черный кожаный кляп с серебряными застежками. — Встань, — скомандовал он, дернув за цепь. Она поднялась на дрожащих, непослушных ногах. Снейп ловкими, отработанными движениями застегнул наручники на ее запястьях за спиной, лишая возможности двигать руками. Затем он взял кляп и, не церемонясь, вставил его ей в рот — толстый, обтянутый черной кожей, он раздвинул ее челюсти до легкой боли. Ремни туго затянулись на затылке. Она больше не могла говорить. Только жалобно мычать. Только смотреть на него своими огромными, влажными, умоляющими глазами, полными слез и обожания. — Так-то лучше, — с мрачным удовлетворением одобрил он, отступая на шаг и любуясь делом своих рук. — Тихая, послушная, без твоих вечных дурацких вопросов. Идеальная игрушка. Он подошел к кровати и взял с прикроватной тумбочки фаллоимитатор из тяжелого, матово-черного силикона и с пультом управления в основании. Он был чудовищно огромным — толще ее запястья, длиной почти с ее предплечье. От одного его вида ее мышцы сжались в спазме страха, и предвкушения. — Ты знаешь, что это? — спросил он, медленно вращая игрушку перед ее расширенными от ужаса глазами. Она отчаянно замычала сквозь кляп, судорожно кивая. Слюна уже начала скапливаться в уголках рта и стекать по подбородку. — Сейчас он будет в твоей грязной киске, — сказал Снейп, и каждое его слово падало, как приговор. — А потом — в твоей тугой заднице. А потом — снова в киске. И так всю ночь, пока я не решу, что ты достаточно оттрахана. Он толкнул ее на кровать — она упала на спину, беспомощная со связанными руками. Снейп раздвинул ее ноги широко, до легкой боли в суставах, и закрепил лодыжки к углам кровати толстыми кожаными ремнями. Теперь она лежала, распятая, словно бабочка на булавке: руки в наручниках за спиной, ноги в ремнях, кляп во рту, ошейник на шее. Абсолютно беспомощная, открытая, уязвимая для любых его желаний. Снейп неторопливо, с видом полнейшего хозяина положения, взял со столика бокал темно-красного вина и активировал фаллоимитатор. Тот ожил, завибрировал, загудел — низко, мощно, угрожающе. — Сейчас, — произнес Снейп, делая маленький глоток и направляя вибрирующую головку к ее беззащитной, мокрой киске, — ты узнаешь, что такое настоящее терпение. И что такое настоящая, изысканная пытка. Он ввел фаллоимитатор в нее — невероятно медленно, по миллиметру, растягивая ее так, как не растягивал никто и никогда. Она замычала, выгибаясь дугой, чувствуя, как черный силикон заполняет ее шире, чем когда-либо, шире, чем его член, шире, чем тот волшебный фаллос, которым она сама себя трахала. Это было на грани боли и запредельного наслаждения. — Да, — пробормотал Снейп, с наслаждением наблюдая, как она выгибается в ремнях, как слезы текут по ее пылающим щекам, как из-под кляпа капает вязкая слюна. — Вся красная, вся мокрая, вся отчаянная. Красиво. Очень красиво. Он включил вибрацию на полную мощность. Гермиона закричала в кляп — забилась в своих путах, выгибая спину так сильно, что кровать жалобно заскрипела. Вибрация била прямо в шейку матки, разливалась по всему телу, от кончиков пальцев до макушки, заставляла ее кончать — снова, снова, снова — без остановки, без передышки. Один оргазм накатывал на другой, не успевая закончиться. — Один, — начал считать Снейп, отпивая вино с видом профессора, проверяющего контрольную. — Два. Три. Четыре. Она потеряла счет времени и реальности. Каждый следующий оргазм переплетался с предыдущим, превращался в один сплошной, непрерывный, сводящий с ума приступ удовольствия, который уже граничил с агонией. Ее тело больше не принадлежало ей. — Десять, — произнес Снейп через, казалось, целую вечность. — А теперь — задница. Он вытащил фаллоимитатор — мокрый, скользкий от ее соков — и Гермиона завыла от внезапной, мучительной пустоты. Ее киска отчаянно спазмировала, сжимаясь вокруг воздуха, требуя, умоляя о наполнении. — Не торопись, — усмехнулся он, поднося все еще вибрирующую игрушку к ее тугому, сжатому анусу. — Сначала я хочу, чтобы ты посмотрела. Он взмахнул палочкой, наколдовав большое, в полный рост, зеркало в тяжелой раме, и поставил его прямо напротив кровати так, чтобы она видела себя во всей красе: распятую, красную, с кляпом во рту, с черным ошейником на шее, и с огромным фаллоимитатором, упирающимся в ее задницу. — Смотри, — приказал он. — Смотри, не отрываясь. Смотри, как я трахаю тебя игрушкой. Смотри, как твоя грязная дыра растягивается для меня. Он ввел фаллоимитатор в ее анус — медленно, без дополнительной смазки, но ее задница уже была влажной от ее же обильных соков, которые натекли туда. Она замычала, чувствуя, как толстый силикон раздвигает ее изнутри, как каждое нервное окончание вспыхивает огнем. Это было унизительно и божественно. — Красивая картина, — прокомментировал Снейп, снова включая вибрацию. — Гриффиндорская принцесса, лучшая ученица Хогвартса, с игрушкой в заднице. Твои родители-маглы гордились бы тобой. Она кончила снова. И снова. И снова. Слезы и слюна смешались на ее лице. — Двадцать, — сказал Снейп, наконец выключая игрушку и вытаскивая ее. — Теперь ты готова к главному. Он встал, расстегнул ширинку, вытащил свой член — твердый, пульсирующий, с крупной, блестящей каплей предсемени на головке. — Ты знаешь, что сейчас будет, — сказал он, нависая над ней. Она мычала сквозь кляп, отчаянно кивая. Знала. Ждала. Жаждала. — Я буду трахать тебя, — сказал он, входя в нее одним резким, глубоким толчком. — Жестко. Глубоко. Долго. А когда кончу — заставлю тебя слизывать мою сперму с пола, как послушную суку. Он двигался в ней с неистовой, почти звериной скоростью, его тяжелые яйца шлепались о ее мокрую промежность, его пальцы впивались в ее бедра, оставляя новые синяки поверх старых. Она кричала в кляп, захлебываясь, но не хотела, чтобы это заканчивалось. — Ты моя, — рычал он. — Моя шлюха. Моя игрушка. Моя вещь. Скажи это. Она не могла — кляп мешал. Тогда он сдернул его, не останавливая толчков, и впился в ее губы жестоким, влажным, грязным поцелуем с привкусом крови. — Скажи, — потребовал он, отрываясь от ее губ. — Я ваша! — закричала она. — Я ваша шлюха! Ваша вещь! Ваша сука! — Еще! — Я принадлежу вам! Каждая дыра! Каждый сантиметр! Каждая мысль! — Кто твой хозяин? — Вы! Вы, господин! Только вы! Всегда вы! Он кончил глубоко, в самое ее лоно, наполняя матку горячей, густой спермой. Она кончила вместе с ним — так сильно, что на несколько секунд мир погас, и она потеряла сознание от переизбытка чувств. Когда она очнулась, Снейп сидел на краю кровати. Он был все еще внутри нее и задумчиво гладил ее плоский живот. — Ты чувствуешь, — произнес он, — как моя сперма внутри тебя? Как она заполняет тебя до краев? — Да, — прошептала она пересохшими губами. — Нравится? — Да. — Хочешь добавки? — Да, — она уже плакала, не в силах сдержать слезы. — Пожалуйста, да. Еще. Еще. Еще. Пожалуйста. Снейп улыбнулся той самой холодной, опасной улыбкой и начал двигаться снова.

***

Они трахались до самого утра. Исступленно, жадно, без остановок. Он кончал в нее четыре раза. В киску. В задницу. В рот. На лицо. Она вылизывала его член после каждого раза, как послушная, преданная собака, потому что он приказывал. Она смотрела в зеркало на свое опухшее, красное, залитое спермой лицо и чувствовала себя абсолютно, безумно счастливой. Под утро, когда небо за окнами стало серым, а они оба уже не могли двигаться от усталости, Снейп лежал на спине, тяжело дыша, а она лежала на нем, уткнувшись головой в его грудь. — Профессор, — прошептала она. — Мм? — Вы правы. Я хочу стать темной. Я приму Сердце. — Знаю, — ответил он, поглаживая ее фиолетовую линию, которая теперь ярко пульсировала в такт ее сердцу. — Ты примешь. Но не ради власти. Не ради силы. — А ради чего? — Ради того, чтобы никогда больше не чувствовать себя слабой, — сказал он. — Чтобы никто и никогда не мог сделать с тобой то, что делаю я. Кроме меня. Она подняла голову, посмотрела на него. — Это… странное признание. — Это не признание, — усмехнулся он. — Это констатация факта. Ты — моя самая ценная игрушка. А я не люблю, когда кто-то ломает мои игрушки. Она улыбнулась — слабо, сквозь боль и усталость. — Вы ужасный человек, профессор Снейп. — Знаю, — сказал он, натягивая на них тяжелое одеяло. — Поэтому тебе со мной так хорошо. Спи. Завтра начнется твоя новая жизнь. Гермиона закрыла глаза. Фиолетовая линия на ее запястье пульсировала ровно, спокойно — как сердце спящего, но готового проснуться зверя. — Профессор, — прошептала она, уже засыпая. — Что еще? — Спасибо. Он не ответил. Но его рука, лежащая на ее спине, сжалась чуть сильнее.

***

Гермиона проснулась от того, что не могла пошевелиться. Не то чтобы ее связали — просто тело, измученное ночью, отказывалось подчиняться. Каждый мускул болел тупой, ноющей болью, каждая косточка ныла, а между ног было липко от вчерашней спермы, которая засохла тонкой коркой на внутренней стороне бедер. Она открыла глаза. Снейп стоял у кровати, уже одетый — черные брюки, белая рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его руке был поводок — кожаный, длинный, с блестящим карабином на конце. — Подъем, — сказал он, пристегивая карабин к кольцу на ее ошейнике. — В душ. Живо. Она попыталась встать и чуть не упала — ноги предательски подкашивались, колени дрожали. — Я… я не могу, — прошептала она. — Можешь, — ответил он, резко дернув за поводок. — Ползи, если не можешь идти. Но в душ ты попадешь. Она поползла. На четвереньках, голая, с ошейником на шее, вся в засохшей сперме и следах ночных слез. Снейп шел впереди, даже не оглядываясь, просто тащил ее за собой, как нашкодившего щенка. В душе он включил воду — горячую, почти обжигающую. — На колени, — приказал он, указывая на кафельный пол. Она опустилась на колени. Вода лилась на нее сверху, смывая вчерашнюю грязь. — Сейчас ты будешь мыть меня, — сказал Снейп, раздеваясь и вставая под струи воды. — Языком. Она подползла к нему на коленях, провела языком по его голени, поднялась выше — к колену, к бедру. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на нее сверху вниз. — Не пропускай места, — лениво командовал он. — Под коленями. Заднюю поверхность бедер. Между ягодиц. Она лизала его везде, куда он указывал. Под коленями — соленая кожа, привкус пота. Задняя поверхность бедер — мягкая, нежная. Между ягодиц — она замерла на секунду, чувствуя запах. — Смелее, — усмехнулся он. Она провела языком по его анусу — и Снейп застонал. — Еще. Она лизала снова и снова, чувствуя, как он напрягается. — Достаточно, — сказал он наконец, отодвигаясь. — Теперь моя очередь. Он опустился на колени перед ней, раздвинул ей ноги и впился губами в ее киску — жестко, голодно, без тени нежности. Гермиона закричала — от неожиданности, от того, что он никогда раньше не делал этого, никогда не опускался так низко. — Господин! — выдохнула она. — Молчать, — прорычал он между ее ног. — Ты ничего не решаешь. Его язык входил в нее, выходил, кружил вокруг клитора, заставлял ее кончать снова и снова, пока вода лилась на них, смешиваясь с ее соками и его слюной. Она посмотрела в зеркало напротив. И увидела. Там, за ее спиной, в отражении — стояла фигура. Высокая, в темно-фиолетовом плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Фигура не двигалась. Просто стояла и смотрела. Гермиона хотела закричать, предупредить Снейпа, но он продолжал лизать ее, и удовольствие было таким сильным, что слова застревали в горле. А потом фигура сделала шаг вперед, приближаясь к поверхности зеркала. Она подняла руки и медленно потянула капюшон вниз. Гермиона затаила дыхание. Лицо, которое открылось, было… человеческим. Женским. Красивым — но какой-то нечеловеческой, пугающей, неправильной красотой. Идеальные черты, высокие скулы, но кожа фиолетовая, как полуночное небо. Обрамленные призрачным огнем светящиеся глаза — такие же темно-фиолетовые, с зеленоватыми белками и вертикальными зрачками, как у змеи. И улыбка. Улыбка, которая обнажала острые зубы и не сулила ничего хорошего. Волосы развевались без ветра, искрились, словно усыпанные бриллиантами. А во лбу — небольшой, изящный рог, пульсирующий аквамариновым светом. Гермиона не испугалась. Она улыбнулась в ответ. — Профессор Снейп, — прошептала она, не отрывая глаз от зеркала. — Профессор, посмотрите. Он поднял голову, его губы блестели от ее соков. — Что там? Он посмотрел в зеркало. И замер. Фигура стояла на том же месте, но теперь ее фиолетовые глаза смотрели прямо на Снейпа. Она сделала шаг вперед, к грани стекла, и прижала ладонь к зеркалу с той стороны. — Вы видите ее? — спросила Гермиона. — Вижу, — ответил Снейп, и голос его был спокойным, но в глазах зажглось что-то новое — не страх, не удивление, а жадный, хищный интерес. — Так вот ты какая, Полуночная Искра. Или уже — Грейнджер? — Обе, — сказала фигура. — Я — это она. А она — это я. Мы всегда были одним целым. Просто она не знала. А теперь знает. — Что тебе нужно? — спросил Снейп, вставая и прикрывая Гермиону собой — собственнический, защитный жест, от которого у нее внутри все перевернулось. — То же, что и тебе, — ответила Искра. — Чтобы она стала сильной. Чтобы она перестала бояться. Чтобы она взяла то, что принадлежит ей по праву. — А что принадлежит мне по праву? — спросила Гермиона, с трудом вставая на ноги и касаясь зеркала ладонью напротив ладони Искры. Стекло было холодным. Но под пальцами пульсировало. — Все, — сказала Искра. — Мир. Власть. Богатство. Слава. Удача. Магия. — Она посмотрела на Снейпа, и ее глаза засветились ярче. — И он. Когда ты примешь меня — он будет твоим. Не как хозяин. Как равный. Как тот, кто не боится твоей тьмы. Потому что у него своей хоть отбавляй. Снейп усмехнулся. — Лестное предложение. Но я сам решаю, кому принадлежать. — Ты уже решил, — сказала Искра. — Той ночью, когда не убил ее. Когда оставил себе. Ты уже сделал выбор. Просто не хочешь признавать. Снейп замолчал. Искра отняла ладонь от зеркала, сделала шаг назад. — Время пришло, Гермиона Грейнджер, — сказала она. — Ты чувствуешь это. Сердце зовет. Ритуал ждет. Малфой и его прихвостни уже ищут путь к пещере. Если они найдут Сердце раньше тебя — они заберут его. И тогда темной станешь не ты, а он. — Для чего Малфою Сердце? — спросила Гермиона. — Он хочет убить Гарри и возродить Волан-де-Морта? — Он хочет власти, славы и богатства, — ответила Искра. — Как и все. Но он не понимает, что Сердце нельзя использовать просто так когда вздумается. Можно только принять его навсегда. Стать им. Сгореть в нем. Или — как ты — воскреснуть. Фигура растаяла, как дым, оставив после себя лишь запах озона и фиолетовые искры. Гермиона осталась стоять перед пустым зеркалом, голая, мокрая, с ошейником на шее и с фиолетовой линией на запястье, которая пульсировала ярче, чем когда-либо. — Профессор Снейп, — сказала она. — Мм? — он все еще смотрел в зеркало, хотя там уже ничего не было. — Я должна идти в пещеру. До Малфоя. — Знаю. — Я должна принять Сердце. — Знаю. Она повернулась к нему, посмотрела в его черные, непроницаемые глаза. — Вы пойдете со мной? Снейп молчал долго. Так долго, что она уже решила, что он откажется. — Куда ты — туда и я, — сказал он наконец. — Кто-то же должен прикрывать твою глупую гриффиндорскую задницу, пока ты будешь разговаривать с древними артефактами. Она улыбнулась сквозь страх. — Это самое романтичное, что вы мне когда-либо говорили. — Не привыкай, — огрызнулся он, выключая воду и подавая ей полотенце. — Одевайся. И сними ошейник. В пещеру я тебя в нем не поведу. Только если хочешь, чтобы Малфой сразу узнал, чья ты сучка. — А я хочу, чтобы он узнал, — сказала Гермиона, касаясь ошейника. — Пусть знает. Пусть все знают. Снейп посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом. — Ты действительно меняешься, — сказал он. — Быстрее, чем я думал. — Это плохо? — Это… интересно, — ответил он, и впервые за все время в его голосе не было насмешки. — Очень интересно. Он протянул руку, снял с нее ошейник, но не убрал — положил на тумбочку, на видное место. — На память, — сказал он, заметив ее вопросительный взгляд. — Когда станешь темной повелительницей, будешь вспоминать, с чего все начиналось. С колен. И с моего члена в внутри тебя. — Вы невыносимы, — фыркнула она. — Знаю, — он усмехнулся и хлопнул ее по голой заднице. — Одевайся, я сказал. Гермиона кивнула и начала быстро одеваться — лифчик, юбка, блузка. На этот раз трусы она тоже надела. Снейп молча смотрел, как она одевается, и в его глазах горел все тот же холодный, голодный огонь. — Профессор Снейп, — позвала она, застегивая последнюю пуговицу. — Что? — Вы правда пойдете со мной? До конца? Он подошел к ней, взял ее лицо в свои ладони и поцеловал — глубоко, властно, собственнически. — До самого конца, Грейнджер, — сказал он, отстраняясь. — Куда ж я денусь, дура. Снейп проводил ее до двери, но перед тем, как отпустить, задержал ее руку. — Грейнджер, — сказал он, и его голос был серьезным, без привычной насмешки. — Ты понимаешь, что твоя связь с Сердцем — это не просто сила? Это привязанность. Оно будет расти внутри тебя. Менять тебя. Делать так, что ты перестанешь быть той, кого знали твои друзья. — Я знаю, профессор, — ответила она. — Ты готова потерять их? — Они уже потеряли меня, — сказала она, не оборачиваясь. — Они просто еще не знают об этом. — Ты точно уверена, что хочешь этого? — спросил он. — Сила Сердца может уничтожить тебя. Превратить в чудовище. Сделать из тебя то, что ты не узнаешь. — Я уже чудовище, профессор, — сказала она. — Вы сами меня такой сделали. — Она повернулась к нему и улыбнулась — нежно, почти ласково. — Теперь осталось только надеть корону. Она вышла из кабинета, закрыв за собой дверь. Снейп остался один, глядя в ей вслед, и медленно, очень медленно улыбнулся, чувствуя, как внутри закипает странное чувство — смесь восхищения, опасения и чего-то, что он не хотел называть даже в мыслях. — Она будет великой, — прошептал он. — Или умрет. В любом случае — зрелище будет грандиозным. Он вернулся к своему столу, где его уже ждало письмо от Малфоя-старшего, которое новый домовик Малфоев передал ему сегодня рано утром лично в руки. «Северус. Нам нужно поговорить о Сердце Полуночной Искры. Кажется, у нас есть общие интересы». Снейп улыбнулся. — Общие, — сказал он пустоте. — Конечно, общие. Ты только не знаешь, что я на шаг впереди. Он отложил письмо в сторону и посмотрел на часы. Через четыре часа у него была лекция у седьмого курса. У Гермионы — защита от темных искусств. Они пересекутся в коридоре. Он знал это. И он знал, что, когда они встретятся, она будет смотреть на него не как на профессора, а как на союзника. Союзника в ее новом, темном путешествии.

***

В коридоре, через четыре часа, они действительно встретились. Гермиона шла с Джинни и Полумной, что-то оживленно обсуждая. Она улыбалась. Смеялась. Была обычной Гермионой. Но когда их взгляды встретились, она на секунду остановилась — и в ее глазах мелькнул тот самый фиолетовый отблеск. Снейп едва заметно кивнул ей. Она кивнула в ответ и пошла дальше, продолжая разговор с подругами, как ни в чем не бывало. Снейп смотрел ей вслед и улыбался той самой холодной, опасной улыбкой. Он знал, что мир изменится сегодня. И он будет стоять у истоков этого изменения.