Ветреный

      Дверь за Дживу захлопнулась, и в женском туалете воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только ровным шумом вентиляции. Юнги замер перед тусклым зеркалом, будто пытался стереть с отражения свою ухмылку.       Он всё ещё помнил её лицо, когда застала их с Суа за интересным делом. Маленький овал лица, нежные губы, которые она прикусывала от негодования, омут чёрных глаз, роскошную волну тёмных волос. Особенно интересным зрелищем были алые щёчки то ли от страха, то ли от смущения. Он ведь тогда быстро кончил, и Юнги сомневался, что это произошло благодаря стараниям Суа.       Дживу идеально вписывалась в его вкусы. Юнги даже усмехнулся: это далеко не конец. Они ещё встретятся, и каждый новый поцелуй станет для неё капканом, из которого уже не вырваться.       Вибрация в кармане стала настойчивее, словно пытаясь вырвать его из сладкой паутины мыслей. Юнги раздражённо вытащил телефон, мельком взглянув на экран. Свет дисплея отразился в его глазах, а губы исказила тень недовольства. Он провёл пальцем по экрану, принимая вызов.       На другом конце линии говорил сбивчивый, обеспокоенный голос.       Снова больница.       Снова Ким Тэхён.       — Передозировка, — тихо, почти виновато произнесли в трубке.       Юнги не удивился. Он слишком хорошо знал этот сценарий, и привычка стёрла в нём всякое подобие тревоги. Для него это звучало уже как дежурная сводка, не больше. Ни тени эмоций не отразилось на его лице, будто он слушал что-то давно предсказанное.       — Понял. Сейчас приеду, — произнёс он сухо, словно речь шла о деловой встрече, а не о чьей-то жизни.       После короткой паузы Юнги выпрямился, поправил пиджак и вышел из туалета, будто ничего и не произошло.       Коридоры сияли белизной, дорогая клиника не имела ничего общего с мрачными государственными больницами: мягкий свет, приглушённые шаги персонала, безупречно выглаженные халаты. Здесь даже запах антисептика казался дорогим.       Юнги вошёл в палату, где воздух был слишком чистым и холодным, будто сам бог смерти держал здесь приём.       Тэхён лежал на идеально заправленной кровати, словно часть интерьера. Его лицо бледнело на фоне белых простыней, но глаза уже успели вернуть себе насмешливый блеск.       — Ты снова тут, — прохрипел он, приподнимая уголок губ. — Удивительно. Я думал, тебе уже надоело кататься в больницу чаще, чем в собственный офис.       Юнги хмыкнул, снимая перчатки и бросая их на стул.       — А я думал, ты в этот раз решишь не позориться и сделаешь всё до конца.       Тэхён попытался засмеяться, но вышел кашель.       — Даже если и сделаю, ты ведь всё равно приедешь. Не из-за меня, конечно. Из-за… порядков, да? — он изобразил пальцами кавычки, ухмыльнувшись.       — Умный стал, — отозвался Юнги сухо. — Видимо, наркотики не так уж сильно выжигают мозг.       Ким Тэхён. Младший брат Юнги и второй глава клана после старшего брата.       Наркоман с большим стажем, известный своей зависимостью от тяжёлых веществ и склонностью к передозировкам. Использовал искусство как прикрытие: картины полны искажённых образов, мрака и боли. За этим скрыта его психическая нестабильность, о которой знал лишь старший брат. Тэхен не контролировал внутренний хаос, но умел направлять его в нужное русло, когда речь шла о делах клана.       Он любил бордели и женщин. Ночи проводил в кутежах, растворяясь в наркотиках и алкоголе. Ким вёл разгульный образ жизни, словно сам себя испытывал на прочность. Риск стал частью его существования: он играл с дозами, с женщинами и собственной смертью.       Когда-то Тэхён был женат, но этот брак диктовался кланом. Союз ради силы, ради статуса, а не ради любви. Он никогда не любил её — и не скрывал этого. Ким Данби пыталась быть верной женой, вытянуть его из тьмы, но для него она была частью сделки, а не человеком.       Её самоубийство три года назад стало прямым следствием этого брака. Официальная версия — депрессия. Истинная — она не выдержала жизни рядом с ним: наркотики, измены, бордели, женщины, постоянная грязь и холод его равнодушия. Её уход не сделал его слабее — лишь глубже утопил в собственной вине и ярости.       Тэхён не умел любить. Он не умел хранить. Всё, что он умел, — разрушать.       Несмотря на внутреннее разрушение, он оставался второй фигурой клана. Опасный, харизматичный, непредсказуемый.       Ким Тэхён — неуправляемый и нестабильный элемент.       Опасен для врагов. Опасен для женщин. Опасен для самого себя.       Ким встал с кровати, всё ещё шаткий, но ухмылка на лице делала его похожим на человека, которому плевать на собственное состояние.       — Я пойду к Намджуну, — лениво протянул он. — Он приготовил для меня сюрприз.       Юнги нахмурился, но не выдал ни одной эмоции. Внутри же всё сжалось. Он знал, что за «сюрприз» имелся в виду. Дживу.       Её образ вспыхнул в памяти — тонкие запястья, настороженный взгляд, её тёплое дыхание. Она уже принадлежала ему. Её испуганная покорность, её тишина, её первый поцелуй с ним — всё это он забрал себе. Она стала уже его тайной, его слабостью, его собственностью. И мысль о том, что брат может увидеть её, касаться её, вызывала в нём тихую ярость.       — Мы поедем домой, — грубо произнёс Юнги, не оставляя места для возражений. — Завтра увидишь свой подарок.       — Нет. Я пойду прямо сейчас, — его голос прозвучал хрипло, с нажимом. — Я заплатил за неё бешеные деньги. Если я не увижу её немедленно и не получу то, за что заплатил, — он наклонился ближе, и в его глазах сверкнул холодный огонь, — то выберу любую из медсестёр. И возьму её грубо. Жёстко. У тебя на глазах.       Юнги холодно скользнул по нему взглядом, затем спокойно добавил:       — Если так не терпится пристроить своего дружка, — сказал он почти лениво, — дома тебя уже ждёт новенькая домработница.       Тэхён прищурился, уголки губ дрогнули, и через секунду он коротко рассмеялся. Смех прозвучал низко и резко, больше похожий на угрозу, чем на веселье.       — Мне уже нравится, любимый мой брат, — протянул он с насмешливым оттенком, словно дразнил, играя на нервах. — Ты прямо заботишься о моём досуге.       Юнги молча встретил его взгляд. В этом холодном, безмолвном внимании таилась такая сила, что обычно она обрывала любые дерзкие слова на полпути. Его спокойствие было тяжелее, чем любая прямая угроза, и давило куда сильнее.       Тэхён на мгновение задержал дыхание, будто проверяя предел терпения, но вскоре прищурился и лениво вскинул ладони, сдаваясь в этой невидимой схватке.       — Ладно, ладно… — усмехнулся он чуть мягче, чем прежде. — Не кипятись. Поедем домой. Домработница, так домработница.       Тэхён ухмыльнулся, но в его взгляде сквозили мутность и усталость. Тело ещё помнило сладкий туман наркотиков, и за бравадой не скрывалось главное — спорить у него попросту не было сил.       Юнги кивнул, словно всё было решено изначально.       — Умный выбор, — произнёс он негромко, но так, что это прозвучало окончательным приговором.

* * *

      Дживу осторожно приоткрыла дверь и, почти бесшумно ступая, вышла в коридор, стараясь не привлекать к себе ни единого взгляда. Она двинулась вглубь борделя, и перед её глазами развернулась удушающая картина разврата: полуголые девушки сидели на коленях у мужчин, одни улыбались безжизненно, словно куклы, другие — механически извивались на шестах, подстраиваясь под ритм гремящей музыки. Воздух был пропитан смесью алкоголя, табачного дыма и приторного запаха чужих тел.       Шум бил по ушам: смех, громкие голоса, пронзительные крики и приглушённые стоны, в которых слышалось больше боли, чем удовольствия. Дживу передёрнуло, и она поспешно отвела взгляд. Её мысли цеплялись лишь за одно — за выход.       И вот она заметила дверь. Сердце сорвалось в бешеный ритм, грудь сдавило от надежды. Собрав последние крохи смелости, она рванулась вперёд. Но едва сделала несколько шагов, как чья-то рука внезапно перехватила её. Стальная хватка сомкнулась на локте, болезненно врезаясь в кожу.       Она вздрогнула, захлебнувшись воздухом, и в тот же миг поняла — побег сорван.       — Снова вздумала сбежать, дрянь? — хрипло процедил один из громил, и в его мутных глазах полыхнула злоба. — Похоже, тебя стоит проучить.       Он рванул её за руку, притянул к себе так резко, что дыхание сбилось, и, не давая ни малейшего шанса вырваться, поволок по коридору. Каждый шаг отзывался в теле Дживу тяжёлым приговором. Дверь, которая ещё мгновение назад казалась выходом к свободе, теперь осталась позади — такая близкая и в то же время безнадёжно далёкая.       Его пальцы впивались в её кожу с такой силой, что казалось — на запястье останутся синяки. Она пыталась сопротивляться, вырывалась, но её жалкие движения вызывали у него только кривую ухмылку.       — Потише, кукла, — прорычал он сквозь зубы, приближая лицо к её уху. — Скоро хозяин сам решит, что с тобой делать.       Массивная дверь с гулким скрипом распахнулась. За ней скрывалась комната, погружённая в полумрак. Воздух был тяжёлый, пропитанный табачным дымом и чем-то более горьким, вязким. В центре, за широким столом, сидел её хозяин. Его глаза блестели холодным интересом, в котором не было ни капли тепла, а уголки губ тронула едва заметная усмешка.       Громила грубо швырнул Дживу на пол. Она рухнула на колени, и холод пола обжёг её кожу, словно подчёркивая беспомощность.       — Поймал её у выхода, — хрипло произнёс охранник. — Опять пыталась сбежать.       В комнате повисла тишина, густая и тягучая. Мужчина медленно поднялся с кресла, и каждый его шаг по полу отзывался гулким ударом, будто сердце само замерло в ожидании. Он остановился прямо перед Дживу и, слегка склонив голову набок, уставился на неё. Его взгляд был тяжёлым, пронзительным, как приговор.       — Снова решила сбежать? — голос прозвучал слишком спокойно, почти тихо. Но в этой тишине каждое слово звенело угрозой. — Ты ведь знаешь, чем это для тебя закончится.       — Отпустите меня, прошу… — взмолилась Дживу, складывая руки, словно в молитве. Её голос дрожал, слова путались. — Моя мама ждёт меня… она больна, она ждёт лекарства…       — Забудь про маму, девочка, — холодно произнёс Намджун. Его голос был низким, тягучим, с металлическими нотами. В нём не звучало ни капли сочувствия — лишь ледяное равнодушие и еле уловимое удовольствие от её страха.       — Не будьте таким жестоким, умоляю… — Дживу подняла на него заплаканные глаза, в которых дрожали слёзы.       Намджун вдруг рассмеялся. Смех был резким, хищным, он рассёк воздух, словно удар ножа.       — Я куда жёстче, чем ты думаешь, девочка, — сказал он низко, смакуя каждое слово, словно сам процесс запугивания приносил ему удовольствие.       — Если вам нужны деньги… я смогу… буду приносить вам каждую неделю! — затараторила Дживу, цепляясь за последнюю надежду. — У меня работа… я получаю достаточно… только отпустите, пожалуйста! — слова захлёбывались слезами, скатывающимися по щекам.       — Мне не нужны твои жалкие воны, — Намджун наклонился ближе, его голос опустился до едва слышного шёпота, от которого у неё похолодело внутри. — Мне нужно твоё тело. Оно приносит в десятки раз больше, чем вся твоя никчёмная жизнь.       Эти слова окончательно сломили её. Дживу разрыдалась навзрыд. Плечи сотрясались от судорожных всхлипов, дыхание сбивалось, и она тщетно пыталась спрятать лицо в ладонях. Но отчаяние невозможно было скрыть — каждый её всхлип эхом разносился по комнате, делая её слабость очевидной.       — Пожалуйста… — прошептала она сквозь слёзы, опускаясь на колени, будто в последней попытке вымолить милость. — Пожалуйста… отпустите меня…       — Сегодня у тебя первая ночь с важным человеком. Не подведи меня, — холодно бросил Намджун, его голос резал, словно лезвие.       — Ч-что?.. — Дживу едва вымолвила, её голос задрожал, будто потерял опору. Кровь отхлынула от конечностей, тело налилось тяжёлым онемением. Мир вокруг сжался в точку, оставив только эти чудовищные слова, гулко звеневшие в голове.       — Сейчас тебя приведут в порядок и оденут, — добавил он с насмешкой, уголки губ дрогнули в хищной улыбке.       — Нет… нет, пожалуйста! — её голос сорвался в отчаянный крик, в котором звучала смесь ужаса и мольбы.       — Заткнись, девочка, — резко оборвал Намджун. Его голос потяжелел, зазвенел сталью. — Ты начинаешь меня раздражать.       Слёзы иссякли. Дживу уже не плакала. В её глазах вместо слабости вспыхнуло пламя ярости, неровное, но упрямое. Губы дрожали, но голос, сорвавшийся с них, прозвучал, как проклятье:       — Будьте вы прокляты… и ваш бордель вместе с вами!       Намджун дёрнул рукой — удар готов был сорваться в ту же секунду, но он внезапно замер. Его взгляд скользнул к двери. Там, за толстой стеной, чувствовалось чужое присутствие. Тень Юнги, тяжёлая и давящая, будто просачивалась в комнату. Намджун прекрасно знал: он всё слышит.       Он медленно выпрямился, губы скривились в холодной усмешке.       — Пусть её приготовят и отведут в номер девяносто три, — приказал он охраннику, не удостоив Дживу даже взглядом.       Охранник шагнул вперёд и безжалостно вцепился в её локоть. Его пальцы стиснули кожу, будто железные тиски, оставляя болезненные следы. Рывок был таким резким, что Дживу пошатнулась и едва удержалась на ногах. Он поволок её прочь, не давая ни малейшего шанса вырваться.       В его движениях не чувствовалось ни капли сострадания — только грубая сила, уверенность хищника и жестокость, ставшая для него привычной.       Юнги стоял неподвижно, но его пальцы медленно сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он видел, с какой грубой силой охранник вцепился в локоть Дживу, и внутри что-то звериное зашевелилось, рвалось наружу. Холодная ярость поднималась волной, превращая дыхание в тяжёлое и рваное.       В его голове уже складывалась картина: как он собственноручно свернёт этому псу шею, как его тело исчезнет в глубине леса, закопанное без следа.       Её отвели в VIP-комнату, тщательно накрасили, надели роскошное платье, подчёркивающее каждую линию тела. Она стала куклой — стала чужой игрушкой.       Дживу стояла неподвижно у панорамного окна, глядя сквозь стекло на живой пульсирующий город. Там, за окном, кипела жизнь: огни, шум, бесконечные улицы. А внутри неё самой уже давно всё умерло.       «Сегодня у тебя первая ночь с важным человеком. Не подведи меня». Слова хозяина борделя всё ещё эхом звучали в голове. И вдруг холод прошёл по её коже: а если этим человеком окажется Ким Тэхён? Она никогда его не встречала, но девушки здесь шептали о нём страшные истории и его имя обросло жестокой славой.       Слёз уже не осталось. Они высохли, оставив лишь пустоту, бескрайнюю и тяжёлую. Теперь ей было всё равно, что случится дальше. И всё же мысли вновь и вновь возвращались к матери: «Как она там? Совсем одна… без лекарств…»       И тут тишину разорвал тихий щелчок замка. Дверь медленно приоткрылась, впустив полоску тусклого света из коридора. Скрип петель прозвучал, как нож по натянутым струнам. Дживу вздрогнула и обернулась.       В дверном проёме показался силуэт. Он шагнул внутрь — и приглушённый свет лёг на черты лица. Это был Мин Юнги.       Юнги вошёл неторопливо, будто хозяин этой комнаты и в то же время — хищник, которому незачем спешить. Его шаги были бесшумными, но каждая поступь будто отзывалась в груди Дживу гулким эхом.       Дживу почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Сердце застучало быстрее, но она так и осталась стоять у окна, будто прибитая к полу.       Юнги сделал ещё один шаг, и в этой тишине звук был громче любых слов. Его спокойствие было пугающим — таким, которое сильнее любой ярости.       — Вы… — голос её дрогнул, но она не смогла отвести взгляд.       Дживу снова увидела его. Юнги. И сразу поняла — он здесь не случайно, он один из тех, для кого бордель был привычным местом, куда он приходил слишком часто.       В её глазах вспыхнули воспоминания, как кинолента: комната, где он был с девушкой, его приглушённые стоны, когда та опустилась перед ним; собственный побег в женский туалет, где она надеялась спрятаться, но его шаги нашли её. В памяти ожил тот момент — его холодные пальцы, крепко усадившие её на мокрый стол, его губы, впившиеся грубо, жёстко, так, будто он хотел наказать, а не поцеловать.       Внутри всё похолодело. Её тело помнило каждое прикосновение, и от этого становилось ещё страшнее.       Юнги усмехнулся, медленно снимая перчатки и бросая их на стеклянный столик.       — И снова мы встретились, ромашка.       Дживу замерла у окна, не делая ни шага, только сжала ладони так сильно, что ногти впились в кожу.       Юнги остановился в нескольких метрах от неё, его шаги стихли, и повисла тишина.       — Ты боишься меня? — голос был низкий, чуть хрипловатый, будто он знал ответ заранее.       — …Я боюсь всех, кто здесь — тихо ответила она, словно хотела раствориться в огнях города за окном.       — Подними голову.       Она подняла глаза, и их взгляды встретились. Её глаза — пустые, усталые. Его — холодные, но с искрой интереса.       — Я помогу твоей матери. Дам ей лекарства, жизнь, покой. Но взамен ты станешь моей. Добровольно. Без бегства, без сопротивления.       Юнги говорил спокойно, без спешки, будто каждое слово было уже решением, а не предложением. Его голос не звучал, как у человека, который ищет согласия — скорее как у судьи, зачитывающего приговор. Это не была сделка, не уговор, а холодное утверждение факта: её судьба уже решена, и единственный выбор, что оставался, — принять это или сломаться.       Она вздрогнула, в груди всё сжалось. Он говорил о самом святом — и этим же связывал её по рукам и ногам.       — Добровольно… — повторила она едва слышно, словно пробуя вкус этого слова. — Но если я соглашусь… я потеряю себя.       Юнги провёл пальцами по её щеке, его взгляд стал темнее, но в нём мелькнула тёплая искра. Она вздрогнула от его прикосновения. Внутри было страшно, но странным образом не хотелось отстраняться       — Нет. Ты просто станешь моей, — он наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось её ухо. — Я хочу тебя поцеловать, — хрипло прошептал Юнги, большим пальцем скользнув по пухлым губам Дживу. Желание жгло его изнутри, сводя с ума, и он уже едва удерживал зверя, рвущегося наружу. Его взгляд потемнел, стал хищным, жадным, прикованным к её мягким губам. Глава клана прижал её к себе ещё теснее, его раскалённое, возбуждённое тело впилось в её хрупкость, причиняя боль, но и от этого он не остановился.       Юнги больно прижал её спиной к холодному стеклу панорамного окна. Его руки с жадностью сомкнулись на её лице, и он грубо накрыл её губы поцелуем, врываясь внутрь языком, словно хотел лишить её воздуха. Дживу упиралась ладонями в его грудь, но сила сопротивления тонула в его напоре. Казалось, земля уходит из-под ног — он не оставлял ей пространства даже для дыхания.       Поцелуй был влажным, резким, требовательным. Его тело прижималось всё теснее, горячее, словно он хотел слиться с ней воедино. Кровь стучала в висках, мысли рушились. Его руки уже подняли подол платья, пальцы скользнули по её длинным ногам, оставляя огненные следы. Губы Юнги спустились ниже — к её шее, и каждый его поцелуй был не лаской, а меткой, грубым клеймом, будто он хотел навечно оставить на ней свой след.       Он вёл себя как дикое животное, потерявшее контроль. В каждом движении была одержимость — желание не просто обладать, а пометить, сделать её своей, стереть её личность, превратить в часть себя. Его дыхание было хриплым, жадным, руки не знали удержу.       Но Дживу не была очередной куклой, не была дешёвой игрушкой, готовой безмолвно подчиниться. В её глазах читалась та самая разница, которую Юнги уже чувствовал — невинность и хрупкость, что не вязалась с миром, в котором она оказалась. Она была другой. Не продажной девкой. Не очередной жертвой. А девочкой, ещё не тронутой мраком до конца.       И чем сильнее он это понимал, тем отчаяннее его тянуло стереть эту чистоту… и тем яростнее боролся с собственным зверем внутри.       Тэхён приехал в бордель поздним вечером, когда Сеул уже плотно укутался в огни и тьму. Его машина мягко затормозила у входа, и охранники моментально выстроились, открывая ему дорогу. Он вышел из салона неторопливо, словно король, которому принадлежит всё вокруг. На нём был идеально сидящий тёмный костюм, тонкий запах дорогого парфюма тут же разлился в воздухе.       — Господин Ким, — один из работников поспешно поклонился, подавая знак остальным не мешкать.       Внутри бордель встретил его томным светом ламп, сладким дымом кальянов и женским смехом, растворяющимся в музыке. Девушки, заметив его, сразу оживились — каждая надеялась, что именно её выберет новый хозяин ночи.       Но Тэхён знал: сегодня он пришёл не ради случайных развлечений. У Намджуна для него был приготовлен особенный подарок. Та самая новенькая, о которой уже шли разговоры между мужчинами. Девушка, которую спрятали от посторонних глаз, чтобы дождаться подходящего момента.       Тэхён шёл по коридору медленно, с ленивой улыбкой на губах, оглядываясь вокруг, словно выбирал винтажное вино в коллекции. Его глаза блестели азартом, предвкушением — он любил новые игрушки.       — О-о-о, кого я вижу! — ухмыльнулся Намджун, скользя взглядом по Тэхёну. — Я уж думал, ты навсегда забыл дорогу сюда. Или врачи прописали тебе диету без женщин и алкоголя?       — Очень смешно, — холодно бросил Тэхён, но уголок его губ дрогнул. — Не дождёшься, чтоб я променял это место на домашние стены.       — Да ладно, — протянул Намджун, поднимая бокал. — Я уж ставку сделал, что ты тихо сопьёшься дома с таблетками вместо друзей.       — Плохо знаешь меня, — фыркнул Тэхён, усаживаясь напротив. — Я всегда возвращаюсь туда, где шумно и грязно.       — Ну хоть честен, — с кривой усмешкой заметил Намджун. — Добро пожаловать обратно в ад.       — Показывай её, — резко сказал Тэхён, его голос прорезал воздух, как нож. В нём не осталось ни шутки, ни улыбки — только требовательная резкость, в которой звучала власть.       Намджун лениво щёлкнул пальцами, и дверь послушно распахнулась. В комнату вошла девушка — молодая, с длинными, блестящими волосами, в лёгком платье, которое подчёркивало её тонкую талию и хрупкие плечи. Она двигалась осторожно, будто каждое движение могло вызвать гнев, и тут же опустила взгляд в пол. В её поведении не было ни капли дерзости — лишь робость и тень обречённости.       — Вот она, — безразлично бросил Намджун, приподняв бокал. — Мой подарок. Чон Айлин.       Тэхён медленно выдохнул, прищурившись. Он ожидал совсем иного зрелища: ярости, сопротивления, огня в глазах. Но перед ним стояла девочка, словно загнанная птица, чьи крылья уже обломали.       — Симпатичная, — его голос прозвучал низко, глухо, с оттенком хищного интереса.       Он шагнул к ней неторопливо, будто смакуя каждое мгновение. Девушка невольно попятилась, но стена за спиной лишила её пути к отступлению. Тэхён оказался напротив, и его рука легко коснулась её подбородка, заставив поднять голову. Её глаза дрожали страхом, но именно эта беззащитность разжигала его сильнее любого вызова.       — Теперь ты моя собственность, — тихо усмехнулся он, проводя большим пальцем по её щеке, словно ставя метку.       За стенами этой комнаты, в глубине борделя, судьба уже решилась. Дживу лежала под другим мужчиной — под Юнги. Его руки, жёсткие и властные, сжимали её бёдра, его поцелуи оставляли жгучие следы на коже. Он прижимал её к себе так, будто хотел разорвать их обоих, вырывая из её горла сдавленные стоны. Воздух дрожал от напряжения, и каждый его рывок был меткой, заявкой на то, что она принадлежит только ему.       А Тэхён, даже не зная об этом, продолжал смотреть на свою «новую игрушку» — пустую тень, в то время как истинный огонь, настоящая жертва уже горела в другом месте.