Ветреный

Flashback

      — Проверим твою годность, ромашка, — его голос прозвучал низко, почти шёпотом, но каждая интонация пронзила её до дрожи.       — Ч-что?.. — слова сорвались с её губ, но закончить она не успела.       В следующее мгновение тяжесть его тела навалилась на неё. Дживу не успела ни отодвинуться, ни осознать происходящее — её уже вжали в матрас, дыхание перехватило, а сердце заколотилось так, что казалось, вырвется из груди.       Его пальцы легко скользнули по её щеке, почти невесомо, будто он боялся причинить ей боль. В другой ситуации это прикосновение можно было бы принять за заботу, но Дживу ясно чувствовала — в этой мягкости не было тепла, только ледяное напоминание о том, кому она теперь принадлежит.       — Ты дрожишь, — прошептал он, уголок его губ тронуло подобие улыбки. — Боишься меня?       Она судорожно кивнула, не смея произнести ни слова. Его взгляд задержался на её лице, и на миг в нём мелькнуло что-то похожее на нежность — но слишком быстро растаяло, уступив место привычной холодной отстранённости.       Он провёл пальцем по её губам, задержался на краю, будто смакуя её смятение.       — Ничего, — произнёс он тихо, почти ласково, — ты привыкнешь.       Его слова звучали так же успокаивающе, как и пугающе: в них слышалось не обещание заботы, а приговор.       И в этот момент Дживу поняла: его нежность — лишь тонкая оболочка, скрывающая власть и холодный расчёт.       Одним резким движением ткань платья разошлась в его руках, мягко скользнув по телу и осыпавшись на простыни, словно лишняя кожа.       Дживу дёрнулась, прижав руки к груди, но он перехватил её запястья, удерживая так, чтобы она не могла спрятаться. В его взгляде не было жалости — только холодная решимость и уверенность хозяина, получающего своё.       И всё же, когда он склонился ближе, его пальцы на миг задержались на её коже — не грубо, а будто невольно мягко, обводя линию ключицы. Этот контраст — жёсткость и почти неощутимая нежность, — только сильнее пугал её.       — Ты моя, — тихо сказал он голосом, в котором сталь и лёд перемешались с едва заметным теплом, которое он и сам не собирался признавать.       Он жадно впился в её губы, стирая с них остатки помады своими поцелуями. Его поцелуй был властным, требовательным, лишающим воздуха. Горячий язык грубо проскользнул внутрь, не оставляя ей ни малейшего выбора, и начал жадно исследовать её рот, словно хозяин, которому принадлежит каждая его часть.       Он двигался медленно и настойчиво, то прижимаясь глубже, то слегка отстраняясь, заставляя её губы открываться шире. Каждый новый толчок его языка подчёркивал его власть, и Дживу чувствовала, как с каждым поцелуем он окончательно присваивает себе даже её дыхание.       Юнги медленно расстегнул пиджак и небрежно бросил его на кресло, как ненужную деталь. Затем, не сводя с девушки взгляда, медленно ослабил галстук и стянул его, будто снимая символ власти, но только здесь, в этой комнате.       Рубашка разошлась под его пальцами без спешки — одна пуговица за другой. Каждое движение было выверенным, холодным, но в этой холодности ощущалась скрытая сила. Он словно показывал: всё под контролем, в том числе и она.       Когда ткань скользнула с его плеч, Дживу поймала себя на том, что не может отвести взгляд. Его тело было таким же, как и он сам, — сильным, властным, внушающим одновременно страх и странное, непривычное притяжение.       Его пальцы легко расстегнули ремень — металлическая пряжка щёлкнула в тишине, и от этого звука Дживу вздрогнула. Затем он медленно расстегнул пуговицу и молнию, не сводя с девушки взгляда, будто проверяя каждую её реакцию.       Штаны вместе с боксерами соскользнули с его бёдер плавным движением, и он отбросил их в сторону, словно вещь, которая больше не имела значения. Теперь между ними не осталось никаких преград.       Сердце билось в горле. «Он мой первый…» Эта мысль пугала её, но она никак не могла оттолкнуть её.       И тут наступило то, чего Дживу боялась больше всего.       — Чёрт побери… — хрипло сорвалось с его губ, когда Юнги, не выдержав, вошёл в неё резко и глубоко. Его движения стали яростными, жёсткими, он будто вбивал себя в неё снова и снова, не оставляя ей ни секунды передышки.       Каждый толчок пронзал её насквозь, заставляя выгибаться и вскрикивать. Его дыхание было тяжёлым, срывающимся, а пальцы сжимали её бёдра так сильно, что на коже наверняка останутся новые следы.       В этот миг Юнги полностью утонул в её теле, первой боли и первых стонах, и с каждым движением лишь сильнее захватывал Дживу, словно подтверждая свою безусловную власть.       Для Дживу это стало новым ударом — её тело словно разрывалось на части. Острая боль пронзала низ живота, вынуждая её вскрикивать, хвататься за простыни и выгибаться дугой. Но вместе с этим внутри пробивалось другое — тёплая, пугающе сладкая дрожь, от которой кровь приливала к щекам и дыхание сбивалось.       Она задыхалась, слёзы катились по её вискам, но губы предательски срывались на приглушённые стоны. С каждым новым толчком тело всё отчётливее отзывалось на его движения, и от этого Дживу охватывал ещё больший ужас — она не могла контролировать себя.       Юнги смотрел сверху, видя этот излом — её боль, её слёзы и вместе с тем первый проблеск наслаждения. Его глаза потемнели, и он впился сильнее, жёстче, будто нарочно вырывал из неё эти реакции. Он склонился ниже, его губы накрыли её грудь. Горячий рот жадно втянул в себя нежный сосок, язык заскользил по чувствительной коже.       Дживу чувствовала, как её дыхание сбивается, стоны становятся громче, а движения Юнги начинают диктовать её телу ритм. Незнакомое наслаждение проникало вместе с ним, смешиваясь со слезами и страхом.       Юнги сразу уловил эту перемену. Его взгляд стал тёмным, насыщенным хищным удовлетворением. Мин чуть приподнялся, сжав её бёдра крепче, и зашептал глухо, с нажимом:       — Вот так… учись принимать меня, ромашка.       От его слов её щёки вспыхнули, но тело уже подчинялось. Каждый новый толчок ломал сопротивление и делал её всё более зависимой от него, от этого мучительно-сладкого ритма, который он навязывал.       Дживу чувствовала, как граница рушится окончательно. Боль ещё теплилась внутри, но теперь она лишь подчёркивала силу ощущений, а не заслоняла их. С каждым его толчком тело всё меньше сопротивлялось и всё явственнее отзывалось жаром, дрожью, предательской мягкостью, что принимала его целиком.       Слёзы продолжали блестеть на ресницах, но их вкус уже смешивался с другими звуками — приглушёнными, захлёбывающимися стонами, которые она больше не могла сдерживать. Собственный голос казался чужим, но именно он выдавал правду: её тело приняло его, подчинилось.       Юнги заметил это сразу. Его движения стали глубже, сильнее, он держал её так, будто хотел слиться с ней без остатка. На его губах появилась тёмная, довольная усмешка, а в голосе — холодная уверенность:       — Теперь ты моя. Совсем.       Эти слова прозвучали как приговор. И Дживу поняла — возвращения нет. Всё её существо, несмотря на страх и стыд, уже тянулось к нему, растворялось в нём. Она утонула в нём окончательно и впервые ощутила всю безысходность своей принадлежности.       Юнги ускорился, его движения стали тяжёлыми, властными, он входил в неё глубоко и резко, заставляя её тело выгибаться в ответ. Дживу задыхалась, пальцы рвали простыню, голова моталась по подушке — она не понимала, что с ней происходит.       Жар внутри нарастал с каждым его толчком, поднимался всё выше, и она уже не могла сдерживать стоны — они срывались с губ сами, глухие, отчаянные, но наполненные чем-то новым, неизведанным.       В какой-то миг тело предало её окончательно. Волна захлестнула её — горячая, обжигающая, ломавшая её изнутри. Дживу закричала, выгибаясь под ним, не в силах остановить этот поток. Она впервые испытала оргазм, и от осознания этого по коже побежали мурашки, а глаза снова наполнились слезами.       — Вот так… чувствуй меня. Это только начало.       Дживу всё ещё дрожала, едва дышала после накрывшей её волны. Лицо горело, ресницы слиплись от слёз, а тело казалось чужим — слабым, разомкнутым, полностью захваченным. Она не могла поверить, что испытала это… и от него.       Юнги смотрел сверху, не отрываясь. Его глаза блестели мрачно, но в глубине сквозила тёмная нежность, от которой становилось ещё страшнее. Он наклонился к её лицу, поймал губами её судорожный вдох и властно впился в губы поцелуем — требовательным, почти жестоким, лишающим воздуха.       Прерывая поцелуй, он прошептал у её губ, каждым словом обжигая:       — Твоё тело помнит меня теперь. Слышишь? Оно будет отзываться только на меня. Сколько бы ты ни плакала, сколько бы ни сопротивлялась — снова и снова ты будешь стонать для меня.       Его бёдра сделали резкий толчок, и Дживу вскрикнула, почувствовав, как новая волна жара снова откликнулась внутри. Юнги усмехнулся, проведя ладонью по её щеке, смазывая слёзы большим пальцем:       — Ты моя собственность. Моё наслаждение. И твоё тело уже предало тебя.       Она зажмурилась, но отрицать больше не могла — каждое движение только подтверждало его слова.       Его толчки становились всё более резкими и неистовыми, дыхание сбивалось, а пальцы до боли сжимали её бёдра. Дживу почти не слышала ничего вокруг — только его низкие, хриплые стоны и собственное учащённое сердце.       Юнги наклонился, впиваясь в её губы поцелуем, грубым и требовательным, и в тот же миг его тело напряглось. Он вырвался из неё и, стиснув зубы, довёл себя рукой, изрыгая сдавленный рык.       Горячие капли спермы разлились по её животу, оставляя липкие следы на коже. Юнги тяжело выдохнул, на миг закрыл глаза, а затем обессиленно рухнул рядом, на спину, стараясь выровнять дыхание.       Он перевёл взгляд на неё — заплаканную, дрожащую, с испачканной кожей — и на его лице мелькнула тень холодной усмешки, смешанной с чем-то почти нежным.       — Привыкай, ромашка, — глухо произнёс он, всё ещё тяжело дыша.       Дживу чувствовала, как тёплые капли спермы медленно стекают по её животу, оставляя липкие следы на нежной коже. От этого прикосновения чужой силы внутри неё всё сжалось — в груди, в горле, в мыслях. Она зажмурилась, будто это могло скрыть её стыд, но жар и липкость только сильнее напоминали о случившемся.       Слёзы снова выступили на глазах. Ей хотелось закрыться руками, прикрыть себя, стереть с кожи этот позорный знак, но сил не осталось. К тому же крепкая рука Юнги всё ещё лежала на её бедре, словно напоминая — она не имеет права на такие движения.       Мужчина наконец отпустил её. Дживу медленно приподнялась с постели, будто каждое движение давалось ей с усилием. Дрожащие пальцы нащупали первую попавшуюся вещь — его рубашку. Она поспешно натянула её на себя, пряча наготу, хотя ткань едва прикрывала бёдра.       Её волосы были растрёпаны, спутанные, словно метла, глаза покраснели и опухли от слёз. Тусклый, затуманенный взгляд был устремлён в пол. Она едва передвигала ноги, направляясь к ванной, и казалась не живой, а сломанной куклой.       Рубашка безвольно свисала с её худого тела, открывая белизну стройных ног. На коже уже проступили свежие синяки — следы его рук, оставленные без сожаления. А красноватая дорожка между ног выдавала очевидное: её тело стало жертвой его силы, и он не пожалел, когда ломал её невинность.       Юнги, откинувшись на подушки, лениво скользнул по ней взглядом. И вместо раскаяния в его глазах блеснула лишь тёмная, мрачная удовлетворённость. Он видел красоту даже в её разбитости.

* * *

      Полумрак VIP-комнаты ещё хранил запах ночи — табака, приглушённого тепла и тишину, нарушаемую лишь размеренным дыханием Юнги.       Дживу лежала, не решаясь пошевелиться. Её тело всё ещё отзывалось на его прикосновения, а мысли — на его слова. Она знала: она здесь не по своей воле. Её мать, после аварии прикованная к инвалидному креслу, без лекарств и заботы. Ради неё Дживу должна подчиниться.       Юнги встал, закурил и посмотрел на неё сверху вниз. Его силуэт в мягком свете казался ещё более одиноким, чем властным.       — Здесь ты не останешься, — тихо произнёс он. В голосе не было ни грубости, ни объяснений, но в этой холодной решимости проскользнуло что-то иное — тень ревности, которую он не собирался озвучивать.       — Одевайся.       Дживу почувствовала, как в груди сжалось. Она не знала, куда он её увезёт, но понимала одно — выбора у неё нет.       Через полчаса машина неслась по ночному Сеулу. За окнами мелькали огни, неоновые вывески и тени переулков, но для Дживу всё это было размытым пятном. Она сидела рядом с ним, сжав руки, а он молчал, сосредоточенный, словно каждый его шаг был заранее рассчитан.       Они остановились у высокого здания. Внутри царила холодная роскошь и одновременно — тишина убежища. Пространство без лишних вещей, но с дорогими деталями, словно всё здесь существовало только ради того, чтобы хозяин мог спрятаться от мира.       Юнги открыл дверь и первым вошёл внутрь.       — Теперь ты будешь здесь, — произнёс он, не оборачиваясь.       Его слова прозвучали спокойно, но для Дживу они означали одно: клетка сменила стены.       Квартира встретила её холодной тишиной. Всё здесь выглядело чужим: строгая мебель, ровные линии, отсутствие мелочей, которые могли бы сделать пространство тёплым. Казалось, что в этих стенах никто не жил — кроме тени хозяина.       Юнги молча прошёл внутрь, сбросил пиджак на спинку кресла и направился к окну. Его фигура на фоне ночного Сеула казалась непреклонной, как сама власть.       — Осмотрись, — бросил он через плечо. — Теперь это твоё место.       Дживу осторожно шагнула вперёд. Каждый её шаг отдавался гулом в груди. Она чувствовала себя не гостьей и не хозяйкой — пленницей.       Её взгляд скользнул по роскошной гостиной, по длинному столу, по закрытой двери в соседнюю комнату. Но в голове звучала только одна мысль: мама. Бледное лицо, усталые глаза, прикованное к постели тело, которому теперь не хватало её рук и заботы.       Горло сжало. Она прикусила губу, чтобы не разрыдаться. Всё, что она могла сделать для матери, — это смириться. Подчиниться мужчине, который держал её судьбу в руках.       Юнги резко обернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на влажных ресницах.       — Не думай, что я оставлю твою мать без помощи, — произнёс он спокойно, но в тоне чувствовалось твёрдое «так будет». — Я уже нанял сиделку. С ней рядом круглосуточно человек, который сделает всё, что нужно.       У Дживу подкосились ноги. Часть её боли словно ушла, но вместе с этим пришло осознание: теперь даже её мать, её последняя привязанность, была в руках Юнги. Каждая надежда, каждое дыхание матери зависело от него.       — Я хочу увидеть маму… — выдохнула она, не в силах больше сдерживаться.       — Нет.       Юнги отвернулся обратно к окну. Его голос прозвучал холодно, не оставляя ни малейшего пространства для возражений, словно разговор был окончен.       Тишина повисла в воздухе, гулкая и безжалостная.       А Дживу в тот момент поняла — она связана с этим человеком крепче любых цепей.       — Отдохни, — его голос прозвучал спокойно, но в нём не было мягкости. — Я буду в кабинете.       Он ушёл, оставив за собой лёгкий запах парфюма и тихий звук закрывающейся двери.       Дживу осталась одна в просторном зале. Тишина давила на уши, а стены казались слишком высокими, словно держали её в клетке. Она подошла к окну — далеко внизу мерцал ночной Сеул. Огни города манили, но были недосягаемы.       Мысли снова вернулись к матери. Но вместе со страхом за неё теперь в сердце поселилось и другое чувство — тревожное, непонятное. Она вспоминала взгляд Юнги: тяжёлый, властный… и что-то ещё. То, что она боялась назвать.

* * *

      Кабинет встретил его привычным полумраком. Тёмное дерево, кожаное кресло, аккуратно сложенные папки на массивном столе — здесь всё было подчинено строгому порядку.       Юнги налил себе виски, янтарная жидкость медленно скользнула по стеклу. Сделав глоток, он опустился в кресло, закинув ногу на ногу. Казалось, он полностью расслаблен. Но в глазах, отражённых в полированном дереве стола, полыхала напряжённая мысль.       Образ Дживу не отпускал. Эти влажные ресницы, дрожащий голос: «Я хочу увидеть маму…» — словно впились в память.       Он резко поставил стакан на стол.       — Нельзя, — пробормотал он сам себе.       Для неё встреча с матерью — слабость. Для него — риск. Слишком легко в такие моменты потерять контроль. А он не мог позволить себе выглядеть слабым. Ни перед ней, ни перед собой.       И всё же… он злился. Не на неё, а на то, как сильно её образ вторгался в его мысли. Девушка, которую он отобрал у Тэхёна, внезапно стала чем-то большим, чем просто собственность. Её взгляд, полон тоски и боли, заставлял его сердце сжиматься — и это раздражало его больше всего.       Юнги сделал ещё один глоток виски и закрыл глаза.       Она будет здесь. Только здесь. Подо мной. Рядом со мной. И никому не позволено делить с ней ни её взгляд, ни её дыхание.       Он откинулся на спинку кресла, выпустил медленный дым, позволяя себе лишь одно признание — беззвучное, в одиночестве:       — Ты уже моя, Дживу.

Flashback

      — Считай, что ваша сделка изменилась. Эту забираю я. Тэхёну дашь другую.       — Но… он же заплатил… — осторожно начал Намджун.       Юнги поднял взгляд. Одного этого хватило.       — Я сказал, эту отдашь мне.       Хозяин борделя осёкся и кивнул, понимая, что спорить бессмысленно.       Теперь, сидя в своём кабинете, он вспомнил, как легко было отобрать её. Как естественно. И как сладко было осознавать, что Тэхён даже не подозревает, что его «игрушку» перехватил старший брат.       Юнги усмехнулся, сделав последний глоток виски. Власть заключалась не только в деньгах или силе. Настоящая власть — в умении решать, кому что достанется. И Дживу досталась только ему.       Тишину разорвал звонок. Юнги поднял трубку, голос его звучал лениво, но в этой лености таился холод:       — Говори.       — Господин, — почтительно ответил человек по ту сторону динамика, — мы привезли его. Того охранника из борделя. Сейчас он в лесу. Ждёт только ваших указаний.

* * *

      Лес давил тьмой и влажным холодом. Фары машин вырывали из мрака куски земли, покрытые туманом, и освещали поляну, где на коленях стоял охранник. Его руки были связаны, дыхание сбивчивое, лицо в грязи. Господин Ли держал его за волосы, опустив голову, словно дичь перед хозяином.       Мин вышел из машины неторопливо. Его шаги по мокрой земле звучали гулко, как удары сердца в груди жертвы. Он остановился прямо напротив охранника. Лицо его оставалось холодным, как камень, но глаза — глаза были звериными.       Охранник поднял взгляд, голос дрожал:       — Господин Мин… прошу вас… я ничего плохого не хотел. Я просто выполнял свою работу! Я… я не знал!       Юнги склонил голову чуть набок. Его губы тронула едва заметная улыбка — хищная, лишённая тепла. Он присел на корточки, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       — Не знал? — тихо повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Ты хватал её так, будто у тебя было право. Ты трогал то, что принадлежит мне.       Охранник закачался, в голосе зазвенела паника:       — Я… я не хотел! Это была ошибка! Я умоляю вас… не убивайте!       Юнги коротко рассмеялся, но в этом смехе не было радости — только холодное презрение.       — Ошибка, — произнёс он, протягивая руку и сжимая подбородок мужчины так, что тот заскулил от боли. — Знаешь, что я делаю с ошибками? Я их исправляю. Навсегда.       В одно мгновение его лицо стало абсолютно каменным. Он поднялся, и движение было быстрым, резким. Удар ногой в грудь опрокинул охранника на землю. Тот закашлялся, рвано втягивая воздух.       — Господин! Пощадите! — сдавленно выкрикнул он. — Я больше не притронусь! Клянусь!       Юнги шагнул вперёд, наступив ботинком на его грудь, придавив так, что хрустнули рёбра. Его голос был низким, тяжёлым, словно приговор:       — Клятвы мёртвых никому не нужны.       Он вытащил пистолет из кобуры. Металл блеснул в свете фар. Охранник затрясся, слова слились в сбивчивый поток мольбы. Но Юнги лишь наклонился ближе, прошептав ему в самое ухо:       — Ты должен радоваться. Умираешь от моей руки, а не от собак.       И без промедления выстрелил.       Глухой звук разнёсся по лесу, эхом ударив о деревья. Тело дёрнулось и обмякло, заливая землю тёмной лужей.       Юнги медленно выпрямился, стряхнул с пальцев невидимую грязь и передал оружие господину Ли. Его взгляд оставался холодным, будто ничего не произошло.       — Уберите, — коротко сказал он.       — Как пожелаете, господин, — отозвался Ли. Он кивнул людям, и двое из них подхватили тело. Один из них усмехнулся:       — Собаки сегодня будут сыты.       Юнги не ответил. Он просто развернулся и пошёл прочь. Его шаги были такими же спокойными и уверенными, как в начале. Для него это была не вспышка ярости, а просто порядок.       Мужчины поволокли тело вглубь леса. Ветки хлестали по лицу мёртвого, одежда цеплялась за корни, но его уже ничего не касалось. Вскоре впереди показались клетки, спрятанные под чёрным брезентом. Изнутри доносилось низкое рычание.       Собаки. Огромные, тёмные, с красными глазами, блестящими в свете фонарей. Они давно не знали пощады, а запах крови сводил их с ума.       — Откройте, — коротко приказал господин Ли.       Щёлкнул замок. Дверца распахнулась, и изнутри рванулся хищный рёв. Мужчины без всякой осторожности бросили тело внутрь, словно мешок с мусором.       На мгновение воцарилась тишина… а потом всё разорвалось визгом, хрустом и рёвом. Псы вгрызались в плоть, рвали мясо на куски, сдирали остатки одежды. Зубы ломали кости с мерзким треском, и в воздухе запахло железом и кровью.       Один из людей сплюнул в сторону.       — Быстрая смерть была подарком. Эти бы сделали медленнее.       Господин Ли лишь кивнул, оставаясь холодным, словно происходящее было обычной рутиной. Он посмотрел в сторону своего господина, который стоял чуть поодаль, в тени.       Тот даже не пошевелился. Его лицо оставалось каменным, взгляд — мёртвым и безжалостным. Для него всё это было не жестокостью, а порядком вещей. Никто не прикасается к его собственности безнаказанно.       Когда всё стихло, от тела почти ничего не осталось. Собаки тяжело дышали, облизывая морды, на которых густо блестела кровь. Люди натянули обратно брезент, скрыв этот звериный ад.       Юнги медленно закурил, затянулся и только после этого заговорил. Его голос прозвучал спокойно, глухо, но в нём чувствовалось окончательное, ледяное равнодушие:       — Так будет с каждым, кто забудет, где его место.       Он бросил окурок в мокрую землю и развернулся. Машина ждала его с открытой дверью. Лес снова погрузился во тьму, как будто ничего не произошло.

* * *

      В борделе, как обычно, стоял шум — смех, гул голосов, звон бокалов. Но кабинет Намджуна оставался отдельным миром: тихим, пропитанным дорогим табаком и виски.       Дверь распахнулась без стука, и внутрь вошёл Тэхён с психотической улыбкой, будто наслаждаясь только что сотворённым хаосом.       — Она оказалась слабачкой, — протянул он, небрежно опускаясь на диван и наливая себе бурбон.       Намджун оторвал взгляд от бумаг, лениво прищурился.       — Снова изуродовал её? — голос его был холодным, но в уголках губ мелькнула усмешка.       Тэхён не ответил — лишь хрипло рассмеялся и ухмыльнулся, поднимая бокал.       — Пусть твои парни уберут её тело, — бросил он почти играючи.       Намджун приподнял бровь, его голос прозвучал с ленивой подозрительностью:       — Ты ей дал наркотик?       Тэхён скривил губы в усмешке.       — Кажется, у неё случилась передозировка. Жаль только, что я не успел дорисовать ещё одну кровавую розу на её спине.       Намджун тихо усмехнулся, покачал головой и налил себе виски.       — Ты неисправим.       Тэхён глотнул бурбона и, прищурившись, наклонился вперёд:       — Найди мне новую игрушку. Не такую хилую, как та. Мне нужна та, что выдержит дольше.       Намджун медленно покатал бокал в руке, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет следы на стенках стекла. Его глаза потемнели, а голос стал вязким, будто затягивающим в трясину:       — Ты всегда ломаешь то, что тебе дают, Тэхён. Сколько бы я ни подсовывал тебе тел, ты превращаешь их в мясо.       Тэхён криво усмехнулся, облизал пересохшие губы, и в его взгляде мелькнула почти детская одержимость:       — Потому что мне мало. Эти куклы слишком быстро ломаются. Их крик слишком короткий, а глаза слишком быстро гаснут. Мне нужна та, у которой будет хватка… та, которая не сдастся сразу.       Намджун откинулся на спинку кресла, выдыхая дым от сигары, и с ленивой холодностью бросил:       — Ты просишь слишком многого. Женщины, которых сюда приводят, не для того, чтобы испытывать твои причуды.       — Тогда найди ту, что подойдёт, — перебил его Тэхён, глаза блеснули безумием. — Мне нужна живая, упрямая, такая, чтобы я мог рвать её снова и снова, а она всё равно бы дышала.       Молчание повисло тяжёлым грузом. Намджун долго всматривался в него, а затем произнёс почти шёпотом, но с такой мрачной твёрдостью, что воздух в кабинете похолодел:       — Я найду тебе такую. Но учти, если ты её сломаешь слишком быстро… тебе придётся самому искать замену.       Тэхён оскалился, блеснув зубами, и, сжав бокал так, что стекло жалобно хрустнуло, процедил:       — Она не сломается. Я заставлю её выть, умолять, ненавидеть — но не дам умереть… пока не надоест мне самому.       Хриплый смех, полный безумия и мрака, заполнил кабинет, гулким эхом разрезая тишину.       В подвал борделя, пахнущий сыростью и железом, направлялись тяжёлые шаги. Двое охранников втолкнули девушку внутрь, её руки были связаны, а губы рассечены — она пыталась сопротивляться, но силы покинули её ещё на лестнице.       Тэхён стоял в тени, наблюдая, как её бросают на бетонный пол. Его глаза блестели, как у хищника, искажённые предвкушением.       — Вот и она, — лениво произнёс Намджун, появляясь за спиной. Его голос звучал тихо, но каждое слово резало, как лезвие. — Та, что дольше других сопротивлялась. Характер упрямый. Говорят, даже нож к горлу не заставил её молчать.       Тэхён медленно подошёл ближе, присел на корточки перед девушкой. Она вскинула голову, взгляд её был полон ярости и страха, но она не отвела глаз.       — О-о, — протянул он, растягивая слова, будто смакуя, — вот это другое дело. В этих глазах есть огонь. Такой, который приятно тушить медленно… очень медленно.       Намджун достал из внутреннего кармана сигару, прикурил, наблюдая, как Тэхён жадно изучает новую «игрушку». Его тон был почти философским, но холодным:       — Ломай, если хочешь. Только помни: эта не из тех, кто сдаётся. Она будет плевать тебе в лицо, даже когда ты вырвешь у неё ногти.       Тэхён хрипло засмеялся, проведя пальцем по щеке девушки, оставляя на её коже грязный след.       — Вот за это я её и полюблю.       Девушка резко дёрнулась, попыталась плюнуть ему в лицо, но только попала на его подбородок. На мгновение в кабинете повисла тишина… а потом Тэхён взревел от восторга и со всего размаху ударил её о стену.       — Она идеальна! — крикнул он, и смех его заглушил даже тяжёлое дыхание жертвы.       Тэхён вернулся к столу у стены, где уже были разложены острые инструменты — ножи, лезвия, даже тонкие шипы, блестевшие в тусклом свете лампы. Он выбрал тонкий стилет, провёл пальцем по лезвию и, улыбнувшись, вернулся к девушке.       — Встань, — приказал он, рывком поднимая её на ноги. Она едва удержалась, но упрямо выпрямилась, будто стараясь показать, что не сломлена.       Тэхён толкнул её лицом к стене и резким движением разорвал ткань на её спине. Холод коснулся оголённой кожи, и в комнате повисла густая тишина.       — Твоя спина — чистый холст, — прошептал он, проводя холодным металлом по её лопатке. — И я нарисую на нём то, чего ты никогда не забудешь.       Первый надрез был неглубоким, почти ласковым. Капля крови скатилась вниз, но девушка не издала ни звука. Лишь сжала зубы и уткнулась лбом в шершавый бетон.       Тэхён довольно хмыкнул.       — Сильная, значит? Хорошо… тогда рисунок будет длиннее.       Он продолжил вести лезвие, оставляя на её коже извивающиеся линии, похожие на стебли и лепестки. Каждый штрих становился глубже, боль проникала всё сильнее, но она стояла, не позволяя крику сорваться.       — Ах… — протянул он, чувствуя её дрожь, — ты держишься. Мне это нравится. Знаешь, обычно на этом месте уже кричат, бьются, умоляют… А ты молчишь.       Девушка стиснула кулаки, в глазах застыл вызов. Её дыхание сбилось, но она не издала ни звука.       Тэхён остановился, отступил на шаг и посмотрел на красный узор, проступающий на её спине. Линии складывались в расплывчатую фигуру цветка.       — Кровавая роза, — сказал он с маниакальной улыбкой. — Ты заслужила её, — он наклонился к самому уху, шепнув с восхищением и яростью одновременно: — Не думай, что победила. Твоё молчание — это только прелюдия.       Он провёл языком по её плечу, смакуя вкус крови, и засмеялся так, что звук эхом отразился от каменных стен.       — Веселись, — лениво бросил Намджун и направился к выходу, дверь за ним мягко закрылась.       Остался только Тэхён и его жертва. Тишина подвала стала оглушающей, нарушаемой лишь её неровным дыханием.       — Ну что, теперь мы вдвоём, — прошептал он, сжимая её волосы и прижимая лицом к шершавой стене. — Никто не помешает нам закончить картину.       Холодное лезвие снова скользнуло по её коже. Он выводил узор медленно, почти любовно, словно художник, одержимый своим полотном. Кровь тонкими дорожками стекала вниз, оставляя на полу алые капли.       Она дрожала, но молчала. Каждый надрез отдавался в её теле вспышкой боли, но она сжимала зубы, не позволяя крику сорваться.       — Ты держишься, — срывающимся смехом прошептал он, будто это только подогревало его азарт. — Ах, как же это вкусно — когда ты сгораешь изнутри, но молчишь.       Он провёл пальцами по её свежим ранам, размазывая кровь, словно краску, и почти с благоговением посмотрел на красный рисунок.       — Роза получается красивая. Ты даже лучше, чем я думал.       Девушка глубоко вдохнула и сквозь зубы выдохнула:       — Тебе… не сломать меня.       Тэхён замер на секунду, а затем рассмеялся — глухо, безумно, так, что эхо разнеслось по подвалу.       — Вот за это я тебя и выберу. Не за тело. За то, что твой стон придётся вырывать.       Он снова наклонился к её спине и продолжил резать, каждое движение лезвия превращалось в игру — его игру, её ад, их общую битву на выносливость.       Тэхён был тем, кто умел любить. Несмотря на тень мафиозной семьи, несмотря на огонь, лишивший его родителей, он оставался живым, настоящим. И когда в его жизнь вошла она — его первая любовь, — он отдал ей всё. Доверие, мечты, ту редкую уязвимость, которую никому больше не показывал.       Но она предала его. Неважно, было ли это сознательным выбором или слабостью, — для Тэхёна это стало ножом в сердце. Она ушла к другому. Для него это звучало одинаково: он оказался не нужен.       Тогда Тэхён понял: любовь — это слабость. Любовь делает уязвимым.       Любовь предаёт.       И именно после её ухода он начал разрушать себя — наркотиками, хаосом, женщинами. Он утопал в кутежах, словно пытаясь заглушить пустоту, а затем стал разрушать и других. Женщины перестали быть для него людьми — лишь телами, холстами для его мрачного «искусства». В каждом крике, в каждой царапине на чужой коже он будто пытался наказать ту единственную, что когда-то сломала его.       Предательство сделало его окончательно тем, кем он стал: человеком, для которого любовь и боль — это одно и то же.