Ветреный

      Машина скользила по ночной дороге, фары вырывали из тьмы лишь узкую полоску асфальта. Юнги сидел на заднем сиденье, облокотившись на холодное стекло. Его взгляд был тяжёлым, пустым, будто у человека, для которого весь мир давно стал чем-то вроде доски для игры.       За окном вырисовывались очертания города. Сеул сиял огнями, но для Юнги это свечение не значило ни тепла, ни надежды. Каждый огонёк — бар, клуб, казино, лаборатория или подпольный склад — всё это принадлежало ему. Не законы и не государство правили этим городом, а он.       Вскоре впереди выросло здание — серое, неприметное, будто заброшенный склад. Высокий забор с колючей проволокой скрывал его от чужих глаз. Но за воротами начинался настоящий ад.       Внутри стояли ряды длинных столов. Люди в чёрных масках и резиновых перчатках работали над приборами: стеклянные колбы, мерцающие жидкости, сухое шипение горелок. Запах химии въедался в кожу, оставляя металлический привкус на языке. Никто не разговаривал, слышался только скрежет металла и равномерный гул вытяжек.       На полках аккуратно, почти с любовью, были разложены пакеты с порошком. Белое золото, питающее его империю.       В соседнем зале безостановочно гудели прессы. Листы бумаги превращались в идеальные копии купюр. Воздух дрожал от шелеста денег, а зелёный свет ламп окрашивал лица рабочих в призрачный оттенок.       Дальше — помещение за бронированной дверью. Там под мерный скрежет принтеров создавались новые личности: паспорта, визы, удостоверения. Работники сидели в полумраке, сосредоточенно выводя каждую печать, словно художники.       Ещё дальше, в скрытом углу здания, располагался хирургический кабинет. Белые стены, холодный блеск инструментов, стерильный запах — место, где точность и жестокость шли рука об руку.       Юнги остановился у стеклянного окна, наблюдая за всем этим. В его глазах не было ни удивления, ни восторга — только холодное удовлетворение. Это не просто бизнес. Это — сеть, корни которой оплели весь Сеул.       Город дышал его именем.       Город боялся его молчания.       От рынка на окраине до дорогих пентхаусов в центре — всё имело связь с ним. Деньги, кровь, наркотики, оружие, информация. Всё текло в его руки.       — Ад, — тихо произнёс он, глядя на горящие горелки и густые пары химикатов. — Но это мой ад.       В этот момент рядом появился его правая рука, господин Ли, в строгом чёрном костюме. Он наклонился к Юнги и сказал тихо:       — Босс, один из игроков… крупно задолжал в вашем казино. Пытался сбежать. Мы нашли его.       Юнги скосил глаза, и в уголках губ мелькнула хищная тень улыбки.       — Сбежать? — он протянул это слово почти насмешливо. — Из моего города?.. Забавно. Значит, он считает, что у Сеула есть двери.       — Прикажете привести его сюда? — осторожно спросил помощник.       Юнги на секунду задумался, затем усмехнулся:       — Пусть несут его в хирургический кабинет. Там можно будет… обсудить его долги.       Хирургический кабинет утопал в холодном белом свете. Лампы били в глаза, лишая пространство тени. Металлический стол, застланный стерильной простынёй, блестел, словно ждал свою жертву. На полках выстроились в ряд инструменты: скальпели, зажимы, ножницы, пилы. Всё это выглядело бездушно и идеально чисто, будто не для пытки, а для точной операции.       Тяжёлая дверь захлопнулась, и Чхве Сона уложили на металлический стол. Кожаные ремни с лязгом сомкнулись на его руках и ногах.       Мин Юнги вошёл неторопливо, в чёрной рубашке, засучив рукава. Его движения были спокойны, размеренны — он выглядел не как глава клана, а как врач, готовящийся к процедуре.       — Ну что, должник, — протянул он лениво. — Добро пожаловать в мой маленький госпиталь. Только тут не лечат, тут… списывают, — он хмыкнул. — Ты ведь хотел сбежать? Жаль, но твои органы быстрее бегают, чем ты.       — Не надо, господин Мин! — закричал Сон, дёргаясь так, что ремни впились в кожу. — Я умоляю! Я всё верну! Деньги, всё!..       — Деньги? — Юнги усмехнулся и взял скальпель. — Деньги у меня и так есть. А вот твоя печень у меня пока что одна.       Первый разрез — и воздух прорезал нечеловеческий крик. Скальпель коснулся кожи легко, будто вошёл в мягкое масло. В стерильной тишине шелест лезвия прозвучал оглушительно, как раскат грома.       Чхве Сон выгнулся дугой, рвался из ремней, но кожа и мышцы поддавались металлу, как будто всё его тело давно принадлежало не ему. Глаза полезли из орбит, рот исказился, захлебнувшись собственным воплем. Слёзы и пот струились по щекам, капали на стол.       — Вот так, — ровно проговорил Юнги, будто комментируя чью-то работу, — красиво и чисто.       Его рука двигалась уверенно, методично, без малейшей дрожи. Не было спешки, не было жалости — только холодная точность. Каждое движение скальпеля оставляло после себя тонкую, аккуратную линию, а крик жертвы становился всё более рваным, теряя человеческие интонации.       — Тише, — сказал Мин насмешливо, вытирая нож. — А то собаки испугаются криков и не дотронутся до тебя потом.       Металл отразил свет лампы, и в стерильной белизне комнаты всё вокруг вдруг стало казаться каким-то нереальным. Только этот звук — хрип, рыдания, рвущиеся из груди, и ровный голос Юнги:       — Ты думал, что казино — игра? Нет. Вот настоящая игра. И ты — не игрок, а ставка.       Он аккуратно вынул печень и передал своему человеку в маске. Тот без слов положил орган в пластиковый контейнер, наполненный льдом. Метка на крышке: «Печень, пригодна для пересадки».       — Вот, видишь? — Юнги склонился к Сону, глядя прямо в его мутнеющие глаза. — Даже твои внутренности стоят дороже, чем ты сам, — он усмехнулся. — Забавно, правда? Всю жизнь гонялся за деньгами, а теперь сам стал кошельком.       Сон пытался что-то выдавить из себя, но вместо слов выходил только хрип. Лицо побледнело, губы посинели. В груди жгло, дыхание сбивалось. Он умирал.       Юнги продолжал методично: лёгкое, почка, сердце. Каждое движение точное, уверенное. Помощники ловко упаковывали добычу в холодные контейнеры, заклеивали, ставили маркировку. Всё выглядело не как пытка, а как отлаженная работа лаборатории.       — Упаковать и завтра же отправить клиентам, — бросил он своим людям. — Европейцы платят хорошо. Этот кусок дерьма хоть раз в жизни принесёт пользу.       Он снял перчатки, бросив их на поднос с металлическим лязгом. Затем взглянул на обмякшее тело, пустую оболочку. Помощники потащили безжизненного человека к двери. На полу остался длинный след крови.       Юнги затянулся сигаретой и тихо сказал, глядя на дым:       — Видишь, Сон… в казино всегда выигрывает дом.       Помощники в чёрных масках несли пластиковые боксы с органами, только что вынутыми из тела Чхве Сона. Каждый контейнер блестел от инея, изнутри шёл тонкий пар — лёд сохранял «товар» свежим. На крышках — белые наклейки: «Печень — пригодна», «Почка — чистая», «Лёгкое — без повреждений». Всё систематизировано, как на фабрике.       У ворот ждал чёрный фургон без номеров. Его двери были распахнуты, внутри — холодильные установки, мягкий белый свет ламп. Рабочие методично грузили контейнеры один за другим, словно всего лишь ящики с мясом.       Юнги вышел, держа руки в карманах, и наблюдал за процессом. Его лицо освещал тусклая лампа прожектора.       — Аккуратнее, — сказал он спокойно. — Этот товар дороже золота. Ошибки не прощаются.       Один из людей кивнул и закрыл дверь фургона, замок щёлкнул. Холодный воздух вырвался наружу, а затем всё снова поглотила тьма ночи.       Юнги затянулся сигаретой, выдохнул дым и усмехнулся.       — Забавно… ещё пару часов назад этот крысёнок думал, что сможет сбежать. А теперь его сердце поедет в Гонконг, печень в Европу, а почки — в Дубай, — он покачал головой. — Даже мёртвым он работает на меня лучше, чем живым.       Помощники переглянулись, но молчали. Они знали: каждое слово босса — закон.       Фургон медленно тронулся, скрываясь за воротами. Колёса шуршали по асфальту, будто увозили с собой не кровь и плоть, а тень самого человека.       — И ещё, — бросил Юнги в сторону охраны, — его остатки бросьте псам. Пусть эта тварь хотя бы насытит моих зверей, — он улыбнулся. — В конце концов, собаки тоже должны знать вкус предательства.       Ветер донёс слабый запах крови. Весь Сеул спал, не подозревая, что где-то в его недрах человеческая жизнь превратилась в товар, запаянный в контейнер.       Юнги вернулся в кабинет, дверь тихо закрылась за ним, оставляя мир с запахом крови и холодного асфальта далеко позади. Он сел в кресло, и привычная тяжесть вечернего полумрака снова окутала его. Вздохнув, он достал телефон и открыл приложение видеонаблюдения.       Экран ожил тусклым голубым светом, на нём появился пентхаус: Дживу сидела на диване, скрестив ноги, слегка водя пальцами по краю пледа. Её взгляд блуждал по комнате, глаза иногда останавливались на предметах, иногда — на пустом пространстве, будто в поисках чего-то, чего он никогда не сможет дать.       Юнги следил за каждым её движением, и чем дольше наблюдал, тем сильнее ощущал себя одновременно и хозяином, и пленником. Он видел её естественность, её уязвимость — и это в один момент радовало и раздражало его. Радовало потому, что она была рядом, полностью под его контролем, раздражало потому, что именно эта близость делала его уязвимым к собственным чувствам, в которых он боялся признаться даже себе.       Он увеличил изображение, изучая лицо, губы, глаза. Каждый её вздох, каждая невинная привычка будто впивались в его сознание, оставляя шрамы на холодной поверхности его души. Это было не просто слежение — это была потребность знать, чувствовать, контролировать. Он ощущал почти болезненную тягу к ней, смешанную с раздражением на самого себя за эту слабость.       — Всё спокойно… пока, — пробормотал он тихо, почти шёпотом. — Но ты будешь здесь. Только здесь. Рядом. И никто не прикоснётся к тебе.       Юнги опустил телефон, позволяя взгляду скользнуть по фигуре девушки на экране ещё раз. На столе перед ним лежала аккуратно разложенная папка: фотографии, заметки, мелкие наблюдения о её привычках, маршрутах, встречах. Его взгляд задержался на одной строке: каждое воскресенье она ходила на мессу, помогала исполнять церковные обязанности — подготавливала свечи, убирала иконы, встречала прихожан. Кроме того, он отметил, что она регулярно готовила еду для отца Паризи, заботясь о нём с тихой усердной преданностью.       Даже на расстоянии она была частью его мира, частью, которую он не собирался делить ни с кем. Он закрыл глаза, сделал медленный вдох и тихо, беззвучно, произнёс:       — Ты уже моя, Дживу.       И в этот момент он осознал то, чего не мог признать себе вслух: эта одержимость, этот контроль, эта жгучая ревность — всё это было не только властью, но и тем чувством, которое он боялся назвать любовью.       Тишину кабинета прорезал стук в дверь — твёрдый, уверенный, ровно три удара. Юнги не шелохнулся, лишь медленно поднял взгляд.       — Войдите, — сказал он спокойно.       Дверь тихо отворилась, и в комнату вошёл адвокат семьи господин Пэк Бэкхён, слегка кивнув Юнги:       — Добрый вечер, господин Мин. Надеюсь, я не помешал.       Юнги кивнул в ответ:       — Садитесь.       Адвокат Пэк осторожно сел в кресло напротив, стараясь не нарушать молчание, которое висело в комнате, как плотная ткань. Юнги лениво покрутил на мизинце золотой перстень, следя за Дживу на экране видеонаблюдения.       — Господин Мин, — начал адвокат после паузы, словно взвешивая каждое слово, — в ближайшее время вы снова вступите в очередное крупное наследство. Но… есть одно «но».       Юнги не шевельнулся:       — Как же меня иногда бесят эти отцовские «но». Что на этот раз?       — Это… — адвокат Пэк замялся, словно взвешивая каждое слово, — крупный участок земли в Сингапуре, унаследованный прадедом вашего отца. Мощный стратегический актив: почти весь район в деловой зоне, с потенциально огромной ценой и влиянием.       — Ближе к делу, адвокат, — сухо перебил Юнги. Он отвёл взгляд от телефона.       — Для полного права на наследство, — продолжил адвокат, слегка понизив голос, — вы должны заключить брак. Наследство предназначено не вам лично, а вашему будущему сыну — внуку главы семьи. Господин Мин считал, что глава клана должен иметь не только силу, но и образцовую семью, чтобы продолжить род.       Юнги внимательно слушал адвоката, ощущая привычный холодный расчёт, который поднимался внутри него, словно прилив власти.       — После рождения наследника участок полностью перейдёт под ваш контроль. Таковы условия, — добавил Пэк, наконец опуская глаза.       Юнги откинулся в кресле, глаза холодны и сосредоточены. Он снял перстень с мизинца и положил его на стол. Воспоминания о прошлом пробежали перед глазами — отец был безжалостен с врагами, но для семьи — совсем другой человек. Он умел смеяться, заботился о сыновьях, давал наставления и внимание, показывая силу, но не теряя тепла. Юнги едва заметно улыбнулся, вспоминая редкие моменты, когда отец был просто отцом. Эти воспоминания давали странное ощущение защищённости и одновременно напоминали: за добротой всегда скрывалась строгая неизбежность.       — Проще простого. Готовьтесь к оформлению документов, — произнёс Юнги.       В тишине отчётливо слышалось ровное тиканье часов. Лёд решимости в глазах стал ещё заметнее.       — Образцовая семья, — повторил он с едва заметной усмешкой. — Забавно. Отец был безжалостен к врагам, но с нами, сыновьями, всегда оставался заботливым. И вот теперь снова пытается контролировать через условие…       Адвокат отвёл взгляд, ощущая невидимое давление, исходящее от собеседника.       Юнги почти шёпотом произнёс:       — Значит, брак. Хорошо.       Мужчина медленно выдохнул, взгляд оставался прикованным к экрану с Дживу. Мин уже знал, что сделает. Не из-за отцовских условий, не из-за будущего наследства — решение было принято в тот момент, когда он впервые увидел Дживу.       Наследство оказалось лишь совпадением — удобным предлогом, который теперь можно использовать, чтобы укрепить власть, но истинный выбор уже принадлежал ему.

* * *

      Утро в особняке тянулось лениво и спокойно. Сквозь высокие окна мягко пробивался бледный свет, озаряя полированные до блеска мраморные полы и тяжёлые шторы, едва колышущиеся от лёгкого сквозняка. Где-то в глубине дома сонно щёлкнули двери — старый дом просыпался, но внизу царила особая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем массивных часов.       Юнги уже сидел за длинным дубовым столом, перед ним медленно остывал кофе, наполняя воздух терпким ароматом. Он лениво листал новости в телефоне, изредка постукивая пальцами по фарфоровому блюдцу, и время от времени бросал взгляд на лестницу, привычно ожидая младшего.       Шаги раздались внезапно, гулко отозвавшись в просторном холле.       — Доброе утро, — Тэхён, вытирая полотенцем мокрые волосы, спустился на первый этаж.       — Для кого утро, а для кого обед, — Марта поставила на стол тарелку с завтраком и, забирая полотенце из его рук, получила невинный поцелуй в щёку.       — Марта, я так скучал по твоей еде, — с набитым ртом протянул Ким Тэхён, будто и не было вчерашней ночи, когда он холодным лезвием выводил на чьей-то коже свои мрачные «рисунки». — В больнице кормят отвратительно.       — Удивительно, что после твоих… экспериментов у тебя вообще есть аппетит, — лениво заметил старший, не отрывая взгляда от телефона.       Тэхён ухмыльнулся и медленно провёл пальцем по краю тарелки, словно вспоминая недавние «шедевры».       — Искусство требует жертв, — в его голосе скользнула тихая насмешка.       — Только не вздумай приносить его в наш дом, — сухо отрезал Юнги, но уголки губ всё же дрогнули, выдавая сдержанную улыбку.       Марта на миг застыла, не решаясь понять — шутка это или предупреждение.       Тэхён слегка наклонился вперёд, заглядывая брату прямо в глаза. Его улыбка стала шире, а голос — опасно мягким:       — Ну как же… Я даже принёс картину. Нарисованную кровью.       Ким выдержал короткую паузу, заметив, как Марта напряглась, и почти весело добавил:       — Шучу, не пугайся Марта. Это всего лишь краска, просто такой оттенок… драматичный.       Он подмигнул ей так беззаботно, что на миг можно было поверить — это действительно всего лишь краска. Тэхён глянул на брата и, чуть повысив тон, добавил:       — Думаю, повесим в гостиной. Пусть гости тоже насладятся моим талантом.       Юнги отставил чашку, будто ставя точку в разговоре о картине. Короткая пауза потянулась, и только тиканье массивных часов напоминало, что время не стоит.       — Кстати, — он поднял взгляд на брата, голос прозвучал неожиданно спокойно, почти буднично. — У меня есть новость.       Тэхён лениво вскинул бровь, ковыряя вилкой омлет.       — Опять твои скучные сделки? Или снова решил купить ещё один завод?       — Нет, — уголки губ Юнги дрогнули в еле заметной улыбке. — На днях я женюсь.       Вилка в руках Тэхёна замерла над тарелкой.       — Женишься? — он усмехнулся, но в глазах промелькнуло явное недоумение. — Ты шутишь? Когда это ты вообще успел кого-то выбрать?       — Не шучу, — Юнги откинулся на спинку стула, оставаясь непроницаемо спокойным. — Девушка уже согласна. Всё решено.       Слова прозвучали легко, почти равнодушно, но за этой будничной фразой скрывалась холодная истина: Дживу ещё не знала о том, что её жизнь уже расписана. Её «согласие» не имело значения.       У Дживу не было выбора.       Марта, державшая в руках чайник, так и застыла с приподнятой крышкой.       — Боже… вот так новости, — прошептала она, не решаясь поднять взгляд.       Тэхён медленно прищурился, наклоняясь чуть вперёд:       — Она из клана? Или совсем посторонняя?       — Не из клана, — спокойно ответил Юнги, глядя на брата так, будто заранее знал этот вопрос. — Но это не имеет значения.       — Значит, чужая… — протянул Ким, проводя языком по зубам. В его глазах блеснуло озорное любопытство. — Ты же знаешь, братец, я могу быстро найти любую информацию. Пара звонков — и у меня будет всё её прошлое на ладони.       Взгляд Мина мгновенно потемнел, в нём проступило то самое чувство, которое он старался прятать за холодной маской: собственничество.       — Не смей, — его голос стал ниже и жёстче. — Всё, что тебе нужно знать, ты услышишь от меня. Остальное тебя не касается.       На лице Тэхёна мелькнула тень удивления, тут же сменившаяся лукавой усмешкой.       — Какая серьёзность, — протянул он с тихим смешком, но в глазах вспыхнул интерес, от которого Марте стало не по себе.

* * *

      Отец Паризи стоял у алтаря, телефон прижат к уху, а сутана слегка колыхалась от движения рук. В храме царила тихая, почти осязаемая тишина, лишь редкие лучи солнца скользили по витражам, играя на холодном камне. Его голос был мягким, но напряжённым, каждый звук точно продуман, когда он говорил с подругой Дживу, человеком, которому полностью доверял.       — Прошёл уже месяц, а я ничего не знаю. Ты что-нибудь слышала? — голос дрожал, пальцы сжимали телефон сильнее, чем нужно.       На том конце линии раздалось тихое «нет». Он глубоко вздохнул и сжал губы:       — Пожалуйста, если узнаешь хоть что-нибудь, сразу сообщи мне.       Повесив трубку, он опёрся на алтарь, вдохнул аромат ладана и тихо прошептал:       — Дживу… где ты?       Войдя в собор, Юнги шёл к алтарю, едва ощущая пустоту скамей, как будто никого тут никогда не существовало. Отец Паризи обернулся на звук шагов, и его взгляд сразу остановился на главе клана Мин.       — Господин Мин… Я совсем не ожидал вас здесь, — сказал он, едва скрывая удивление.       Мин Юнги редко появлялся в этом соборе и уж точно не был религиозным человеком. Неудивительно, что отец Паризи так удивлённо остановил взгляд на нём.       Желая как можно скорее покинуть собор, Юнги пробормотал, слегка сжимая руки:       — Где мы можем поговорить наедине?       — На исповедь пришли? — отец Паризи приподнял бровь, его глаза расширились, а голос чуть дрогнул от неожиданности.       Юнги тихо рассмеялся, покачивая головой, в его голосе проскользнула лёгкая ирония:       — Я уже смирился с мыслью, что попаду в ад.       Отец Паризи лишь ещё сильнее поморщился от смятения, не зная, что сказать на такую дерзкую шутку.       — Мы можем поговорить в моём кабинете, — сказал отец Паризи, слегка приподнимая бровь.       Юнги бросил взгляд на Ли и холодно приказал:       — Подожди снаружи.       — Да, босс, — кивнул тот, оставаясь у дверей.       Юнги последовал за святым человеком в заднюю часть собора. Двери кабинета за ними закрылись с тихим щелчком, и душный, почти липкий воздух помещения сразу вызвал у Мина зуд по коже.       Настороженность тут же отразилась на лице отца Паризи; его взгляд стал внимательным, голос — чуть напряжённым:       — Если вы пришли сюда не за спасением, то за чем?       Юнги сделал шаг вперёд, не отводя взгляда. Его тон был ровным, но в каждом слове слышалась твёрдая решимость:       — Я женюсь. Мне нужно, чтобы вы провели церемонию.       Отец Паризи на мгновение замер, глаза сузились, сочетая удивление и сомнение, словно пытаясь постичь серьёзность услышанного. Затем он моргнул и с лёгкой улыбкой вздохнул:       — Это такая хорошая новость. Когда состоится свадьба?       На мгновение он, вероятно, подумал, что Мин Юнги пришёл сюда для каких-то незаконных целей.       — Завтра вечером, — ответил мужчина спокойно, ровно, без намёка на торопливость. Чем быстрее он покончит с этим, тем скорее сможет вернуться к своему бизнесу и полностью сосредоточиться на делах.       Брови отца Паризи приподнялись:       — Это раньше, чем я ожидал. Она пройдёт здесь, в соборе?       Юнги покачал головой, его взгляд был холодным и расчётливым:       — Церемония пройдёт в моём особняке. Я буду ждать вас там в пять вечера.       Священник слегка наклонился вперёд, придвигаясь к столу, в глазах смешение любопытства и осторожного удивления:       — А кто невеста?       — Кан Дживу.       Отец Паризи нахмурился, взгляд стал напряжённым:       — Кан?.. — пробормотал он, словно слова застряли в горле. — Дживу.       Юнги спокойно кивнул:       — Да, это та, о которой вы сейчас думаете. Та самая, которая каждое воскресенье ходит на мессу и готовит вам еду.       Лицо священника побледнело, глаза расширились, а брови нахмурились. Паника медленно поднималась в нём: Мин Юнги — глава клана, человек с репутацией опасного и непреклонного. Каждое движение мужчины вызывало у священника тревогу, сердце стучало быстрее, а руки невольно сжались на столе. Он пытался представить, что теперь ждало Дживу, и это осознание буквально стянуло горло узлом.       Юнги стоял неподвижно, холодно наблюдая за реакцией. Ни малейшей эмоции на лице, ни тени волнения — только тишина, в которой даже дрожь Паризи казалась громче всех слов.       Глаза священника резко поднялись на Юнги, и кровь, казалось, отхлынула с его лица.       — Дживу… она ничего не говорила мне о вашей женитьбе?       Юнги хладнокровно кивнул, чуть приподняв подбородок:       — Конечно не говорила. Дживу у меня. И уже давно.       Священник на мгновение замер, пытаясь осмыслить услышанное, напряжение читалось в каждом его движении, а взгляд метался между Юнги и пустым воздухом кабинета. Казалось, он только что понял, что попал в эпицентр какой-то совершенно новой для себя катастрофы.       — У вас? — переспросил он, словно проверяя, что это не какой-то сон или недоразумение.       — Это долгая история, священник, — сухо ответил Мин, слегка приподняв бровь, как будто намекал, что любая попытка влезть в его дела могла обернуться для него неприятными последствиями.       — Господин Мин… я не могу заключить брак между вами и Дживу, если она не согласна, — сказал отец Паризи, голос дрожал, а брови были нахмурены от беспокойства.       Терпение Юнги начало иссякать. Он сжал челюсти и устремил на священника холодный, пронизывающий взгляд.       — Вы сделаете то, что я скажу, или в этом кабинете появится новый священник, — сказал он тихо, но в голосе звучала смертельная угроза.       — Она хорошая девушка… — старик заикается, умоляя. — Не делайте этого с ней.       Юнги не отвечал сразу, лишь медленно сокращая расстояние между ними, пока его взгляд не застывал на священнике с такой жестокостью, на какую он только способен. Каждое слово звучало, как приговор:       — Завтра ровно в пять вечера. Не заставляйте меня добавлять убийство священника в список моих грехов. Я выкачаю из вас каждую каплю крови, прежде чем прибью к грёбаному кресту, который увидит весь ваш приход.       Отец Паризи тяжело сглотнул, его тело дрожало, а голова бешено моталась из стороны в сторону. Он осознал, что перед ним не просто человек, а стихия, с которой шутки плохи.       Юнги, закончив разговор, подошёл к двери, распахнул её и оставил ошеломлённого священника в кабинете, выходя из собора, словно сама тишина позади не могла сравниться с давлением, которое он оставил.       Он хотел покончить с этой свадьбой, чтобы жизнь снова вернулась в привычное русло. И про себя с едва заметной усмешкой добавил:       «И да поможет Бог тому, кто осмелится помешать мне надеть кольцо на палец Дживу».

* * *

      Дживу сидела в пентхаусе, обняв колени, и наблюдала, как дневной свет мягко растекался по огромной гостиной. День проходил в привычной, почти гнетущей тишине: ни шагов, ни голосов, ни случайного смеха с улицы не нарушали спокойствие. Она вновь и вновь возвращалась мыслями к матери, к тому чувству безопасности, которое казалось таким далеким сейчас. Ей не хватало её теплоты, привычного запаха и тихих советов, которые когда-то казались ей незначительными, а теперь — жизненно необходимыми.       Юнги больше не приходил. Последний раз она видела его, когда он привёз её сюда. И всё же, несмотря на его отсутствие, Дживу ощущала его тяжёлое, почти материальное присутствие в каждом углу пентхауса. Камеры, которые он установил в каждой комнате, словно глаза, невидимо следили за каждым её движением. Даже когда она пыталась отвлечься, почувствовав себя наедине с тишиной, это чувство не отпускало: пространство вокруг казалось наполненным его холодной, неоспоримой властью.       Дживу сидела, погрузившись в мысли, и не заметила, как минуты ускользнули. Внезапно в комнате появился Юнги — тихо, уверенно, без стука. Она дёрнулась, осознав его присутствие, как будто он материализовался из самой тишины, и её тело среагировало прежде, чем разум успел осознать.       Он был в белой рубашке без галстука, аккуратно заправленной в брюки, а на ногах — тёмные мягкие тапочки, не нарушавшие тишину пола. Каждое его движение выглядело отточенным и спокойным, подчёркивая власть и контроль. Его строгая и недоступная фигура органично вписывалась в пространство пентхауса, делая присутствие ощутимым во всей комнате.       — Ты поела? — спросил он тихо, но с той же непреклонной твёрдостью, которая ощущалась в каждом его слове.       Дживу машинально кивнула, хотя её мысли всё ещё были далеко. Её голос застрял где-то в груди, и она ответила лишь слабым «Да», чувствуя, что каждое слово здесь лишнее, а его взгляд способен проникнуть глубже, чем она сама осмеливалась думать.       — Тогда собирайся, мы уходим, — сказал он.       Дживу быстро встала, сердце застучало быстрее. Она едва осмелилась надеяться, что, может быть, он отвезёт её к матери, но разум тут же напомнил о том, что Юнги делал только по своей воле.       Дживу медленно вышла из дома, сердце стучало так, что казалось, его слышно всему миру.       — Куда… куда мы поедем? — осмелилась пробормотать она, глотая комок страха и надежды одновременно.       — В мой особняк, — спокойно ответил Юнги, не поднимая глаз.       Слова ударили по ней, словно холодная вода. Сердце сжалось, ладони вспотели. Всё внутри кричало: «Это не к маме!» Смешались страх, разочарование и слабая искорка надежды — надежды на то, что, может быть, Юнги изменит своё решение.       Дживу робко села в машину, Юнги занял место рядом. Его личный водитель молча закрыл дверь, завёл двигатель, и машина тихо тронулась с места.       Сквозь шум мотора Дживу слышала только стук собственного сердца. Она понимала, что теперь всё — в руках Юнги. Надежда увидеть мать рушилась с каждой секундой, и страх медленно заполнял каждую клетку её тела.       Мужчина не отводил взгляда от Дживу, внимательно наблюдая за каждым её движением, словно проверяя, насколько она понимает своё положение.

* * *

      Когда машина подъехала к массивным чёрным воротам, Дживу сжала руки на коленях, сердце застучало быстрее. У ворот стояла охрана в чёрном боевом снаряжении. Увидев машину хозяина, стражи синхронно открыли ворота.       «Конечно, — пробормотала Дживу про себя, глядя на всё это. — У Мин Юнги, главы клана, есть армия, которая его охраняет. У этого человека больше денег, чем у Бога…»       Она почувствовала, как дрожь пробежала по спине. Каждый шаг Юнги, каждая деталь его мира говорили о том, что Дживу здесь полностью в его власти.       Когда машина направилась по длинной подъездной дорожке, Дживу не могла оторвать взгляда от впечатляющих ухоженных садов. Должно быть, кто-то приложил немало усилий, чтобы деревья и живые изгороди были идеально подстрижены.       «Очень красиво…» — пробормотала она про себя.       Её взгляд задержался на особняке, купающемся в розово-золотом свете заходящего солнца. Губы девушки невольно поджались: она никогда в жизни не видела дома, способного захватывать дух так сильно.       Плющ густо обвил одну из стен, где стоял «Ламборгини», а по обе стороны арки, ведущей к парадной двери, величественно сидели статуи херувимов.       Поверьте, дьявол может жить в месте, которое выглядит как рай.       — Вот мы и приехали, ромашка, — сказал Юнги, выходя из машины.       Дживу невольно сжала кулаки, но собрала себя, расправила плечи и шагнула за Мином.       По обе стороны мощёной дорожки текла вода, обрамлённая гладкой галькой, в которой отражалось солнце. Ярко-зелёные вьюнки с крошечными листочками змеились между тёмными камнями, создавая ощущение заколдованного пространства. Дживу заметила кои, прячущихся под плавающими листьями, на которых прорастали маленькие фиолетовые цветы.       — Вау… это место прямо из сна, — снова пробормотала она, не отводя взгляда от чудесного сада.       Не успев постучать, они увидели, как дверь распахнулась и перед ними появилась радостная Марта.       Они прошли мимо гостиной с открытой планировкой: чёрные диваны, светлый деревянный кофейный столик. На стене висел массивный плоский телевизор.       Дживу запрокинул голову, чтобы разглядеть стеклянный потолок. Сквозь него видно старое дерево, его зелёные листья тихо шелестели на ветру. Вид захватывал дух, и на губах появилась кривоватая улыбка.       Когда она подняла взгляд выше, на втором этаже заметила мужчину, стоящего на площадке и опирающегося руками на кованые перила.       Чёрные волосы аккуратно убраны назад, подчёркивая строгие черты лица. На нём чёрная рубашка, слегка приталенная, с закатанными до локтей рукавами — образ строгий, но с лёгкой непринуждённостью. Лицо Ким Тэхёна играло яркими эмоциями: лёгкая улыбка, искорки в глазах, взгляд полный живого интереса и едва заметной игривости. Он жадно осматривал её, словно пытался разглядеть каждую деталь, будто Дживу стояла перед ним полностью обнажённой.       — Тэхён, я выколю тебе глаза, если не перестанешь смотреть на неё!       — Я просто смотрю, — тихо произнёс младший, но взгляд его оставался неподвижным и пронизывающим, будто изучал Дживу до мельчайших деталей.       Юнги шагнул вперёд, холодный и уверенный. Он не кричал, но в голосе чувствовалась угроза: не словом, а самим присутствием ощущалась сила, способная остановить любое дерзкое поведение.       Тэхён слегка отступил, уголок губ игриво дерзко улыбался. Дживу глубоко вдохнула, стараясь успокоиться, и почувствовала, что пока Юнги рядом, она в безопасности.       — Хорошо, хорошо… — пробормотал Тэхён со сдержанной усмешкой, — но мне всё равно интересно, кто она.       Дживу сжала кулачки, чуть отступила к дивану и медленно опустила руки, ощущая облегчение. Взгляд Тэхёна всё ещё следил за каждым её движением.       — Познакомься, — сказал он спокойно, но с заметной властностью в голосе, — это мой младший брат, Ким Тэхен.       Когда Юнги сказал: «Это мой младший брат, Ким Тэхён», Дживу словно пронзило воспоминание. Она вспомнила голос хозяина борделя: «Тебе повезло, девочка, что сам Ким Тэхён решил забавляться с тобой». Сердце сжалось, дыхание перехватило — имя, которое раньше вызывало страх и опасность, теперь звучало здесь, вживую, рядом с ней.       В памяти всплыли голоса других девушек в борделе, шептавших друг другу о нём, о его жестокости, о том, как он выбирал и забавлялся. Она никогда не видела этого человека, но их слова создавали чёткий образ: холодный, властный, непредсказуемый. Сердце сжалось, дыхание перехватило. Страх проник под кожу, растёкся по телу, парализуя движения. В голове мелькнула мысль: «Это тот самый Ким Тэхен?..» — и сознание едва справилось с ужасом прошлого, сталкивая его с реальностью настоящего.       — Это Кан Дживу.       — Очень приятно, Дживу, — произнёс он медленно, словно растягивая её имя, пробуя его на вкус.       Дживу ощутила, как холод пробежал по спине. Слово, произнесённое с такой внимательностью и безупречной уверенностью, заставило её замереть, дыхание чуть сбилось. Она понимала, что это не просто вежливость — за этим был невидимый вес власти и оценки, и каждый взгляд Тэхёна словно проникал под кожу.       — Марта, проводи госпожу в комнату.       Женщина сделала лёгкий поклон:       — Позвольте, госпожа, я провожу вас.       Дживу кивнула, ещё ощущая лёгкое дрожание от встречи с Тэхёном, и последовала за Мартой. Каждый шаг отдавался в груди эхом, пока они проходили через длинный коридор. Женщина шла чуть впереди, уверенно открывая двери и мягко направляя Дживу, словно показывая, что здесь всё под контролем.       Юнги и Тэхён остались в гостиной. Они стояли спокойно, словно два окаменевших стража, наблюдая, как Дживу исчезала из поля зрения вместе с Мартой. В воздухе висела напряжённость, осязаемая даже молчанием.       Мин сделал шаг ближе к Тэхёну. Его глаза блестели холодной решимостью, голос был ровным, но в нём звучала стальная угроза:       — Как только она станет Мин Дживу, я выколю глаза любому, кто посмеет на неё взглянуть, — произнёс он медленно, фиксируя Тэхёна взглядом, — даже если это ты, братик. Надеюсь, мы поняли друг друга?       Тэхён слегка улыбнулся снова, глаза блеснули холодным интересом, когда он вспомнил Дживу. Она действительно привлекала его внимание, и любопытство слегка играло во взгляде. Но закон клана был законом, и он знал, что нарушать его нельзя.       — Она станет моей невесткой, хозяйкой этого дома, — сказал Ким спокойно, уважая правила. — Закон клана никто не нарушит, и значит, я буду защищать её.       Юнги кивнул:       — В нашем клане закон строг: любое посягательство на члена семьи карается мгновенной и беспощадной смертью. Без оправданий.       Тэхён кивнул в ответ, принимая всё сказанное как данность, с лёгкой искрой уважения к решимости Юнги.       Юнги снова посмотрел на пустую гостиную, где только что была Дживу, и почувствовал, что ситуация под контролем. Напряжение медленно спадало, оставаясь лишь тихим напоминанием: закон клана непоколебим.