Ветреный

      Утро выдалось тихим, будто сам дом решил дать Дживу передышку после вчерашнего вечера. Сквозь плотные шторы в комнату просачивался мягкий, золотистый свет, окрашивая стены и тяжёлые портьеры в тёплые оттенки. Воздух был свежим, с лёгким ароматом дерева и едва уловимым запахом цветов из сада. Комната казалась надёжным убежищем — просторная, но наполненная уютом: широкая кровать с мягким покрывалом, резная мебель, лёгкий шелест тюля на окне.       Дживу лежала на боку, глядя в одну точку, пальцами машинально перебирая складки простыни. Сон ушёл давно, но вставать не хотелось. В груди по-прежнему тянуло неприятным узлом — воспоминания о взгляде Ким Тэхёна всплывали снова и снова. Его холодное любопытство, лёгкая, почти играющая улыбка… От одной мысли о его близости по коже пробегали мурашки. Видеть его снова — значит снова чувствовать это странное давление, будто он способен читать её мысли.       Ещё утром Юнги уехал по делам. Перед уходом он задержался у двери и, глядя на Марту строгим, но спокойным взглядом, коротко велел:       — Проследи, чтобы госпожа Дживу позавтракала.       Слуги слышали это распоряжение, и тишина после его слов казалась почти приказом самому дому.       Тихий стук раздался спустя некоторое время.       — Госпожа Дживу, — мягко, но настойчиво произнесла Марта, — завтрак готов. Господин Мин просил, чтобы вы поели.       Дживу вздрогнула, но не обернулась.       — Спасибо, Марта… но я не хочу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Господин Мин велел… — осторожно напомнила женщина.       — Передай ему, что всё в порядке. Я просто… не голодна       За дверью воцарилась короткая пауза, потом послышался лёгкий вздох и тихие шаги, удаляющиеся по коридору. Дживу прижалась спиной к изголовью кровати. Выходить из комнаты не хотелось ещё сильнее. Завтрак был лишь предлогом — настоящей причиной было нежелание встречаться с Тэхёном. Его взгляд, холодный интерес, будто он медленно разгадывал её тайны, оставались в памяти слишком отчётливо.       Часы тянулись медленно. За окном солнце поднялось выше, его лучи стали ярче и теплее, скользили по полу, по стенам, по её лицу, но Дживу всё так же оставалась в комнате. Она присела у окна, наблюдая, как ветер шевелит листья сада, и позволила времени течь мимо.       Когда стрелки приблизились к полудню, в доме послышалось лёгкое оживление. Слуги зашевелились быстрее, где-то хлопнула дверь. Чуть позже до её слуха донёсся глухой звук открывающейся тяжёлой входной двери — глубокий, уверенный, знакомый. Господин Мин Юнги вернулся домой.       Снизу раздались уверенные шаги, размеренные и спокойные, в которых слышалась властная привычка к порядку. Несколько коротких фраз слугам — и снова тишина. Дживу затаила дыхание, прислушиваясь, но звуки не приближались к её комнате. Юнги не поднимался.       Тяжёлый ритм его шагов уверенно направлялся вглубь дома — к его личному кабинету. Там хлопнула дверь, глухо и основательно, как знак, что хозяин занял своё место. Дом вновь погрузился в полутишину, только отдалённые голоса слуг и лёгкое эхо закрытой двери напоминали, что Юнги уже здесь, всего в нескольких шагах, но по-прежнему далеко от неё.       Тишина снова наполнила комнату, тягучая и густая, как полуденный воздух. Дживу всё так же сидела у окна, когда легкий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Он был настойчивее, чем утром, но по-прежнему вежливым.       — Госпожа Дживу, — мягко позвала Марта.       Дживу медлила лишь мгновение, затем поднялась и открыла дверь. На пороге стояла Марта с аккуратной коробкой в руках, перевязанной тонкой лентой нежного кремового цвета.       — Это передал вам господин Мин, — спокойно сказала женщина, слегка поклонившись. — Он просил, чтобы вы пошли вниз, когда будете готовы.       Не дожидаясь ответа, Марта мягко вложила коробку в руки Дживу и так же тихо удалилась, оставив за собой лёгкий шорох шагов.       Девушка закрыла дверь и медленно вернулась к кровати. Села на край, чувствуя, как сердце невольно ускорили ритм. Коробка лежала на коленях, тёплая от её ладоней. Пальцы осторожно развязали ленту, крышка мягко приподнялась — и перед глазами открылось нежное, почти воздушное платье.       Оно было элегантным, до колен, из мягкой, лёгкой ткани пастельного оттенка с едва уловимым перламутровым отливом. Тонкие рукава, изящный вырез, лёгкая линия талии — всё в нём дышало утончённостью и спокойной красотой. Платье казалось созданным для того, чтобы подчеркнуть её хрупкость и мягкость.       Дживу провела пальцами по прохладной, гладкой поверхности ткани, чувствуя, как по коже пробежала лёгкая дрожь. Некоторое время она просто смотрела на него, словно пытаясь осознать скрытый в этом подарке смысл, и наконец решилась.       Она аккуратно надела платье. Ткань мягко скользнула по коже, легла идеально, подчёркивая тонкую талию и плавные линии плеч. Подойдя к трюмо, Дживу взяла расчёску и медленно провела ею по волосам, расправляя непослушные пряди. Каждое движение успокаивало, придавая уверенности.       В зеркале отражалась девушка в нежном платье — утончённая, собранная, но всё ещё с лёгкой тенью волнения в глазах. Платье словно наделяло её тихой силой, которая делала её ещё более хрупкой и одновременно непреклонной.       Дживу медленно спускалась по широкой лестнице, держась за гладкие перила. Лёгкая ткань платья мягко колыхалась при каждом её шаге, ловя солнечные блики из высоких окон. Дом, казалось, затаил дыхание, и даже тихие голоса слуг стихли, уступая место её появлению.       Подняв глаза, Дживу увидела Юнги, стоящего на террасе, залитой мягким дневным светом. Одетый в чёрный смокинг из трёх частей, он больше походил на бога, чем на дьявола, которым, по сути, и являлся. И всё же в этом совершенстве была тёмная угроза, что заставляла сердце биться сильнее.       Чертовски красивый дьявол, но всё же дьявол.       Сердце колотилось в груди так яростно, будто готовилось вырваться на свободу. Каждая мышца напрягалась, предупреждая её: волчье логово — последнее место, где она хочет быть. Но уйти было невозможно.       Юнги обернулся, его взгляд скользнул по девушке медленно, почти лениво, но в этой неспешности чувствовалась хищная внимательность. Он задержался на каждом штрихе её образа: светлая кожа, будто напитанная солнечным сиянием; блестящие, мягко ниспадающие волосы, в которых играли золотистые отблески; глубокие глаза — настороженные, с таинственным блеском, как тёмные озёра, скрывающие собственные тайны.       Платье подчёркивало её хрупкость и элегантность. Нежный пастельный оттенок делал её похожей на утончённый цветок, занесённый в эти холодные стены не ветром судьбы, а чужой волей. Тонкая талия, плавные линии плеч и изящные руки с длинными пальцами притягивали взгляд, будто всё в ней было создано, чтобы вызывать желание и восхищение.       Юнги сделал шаг вперед, в его движениях читалась безупречная уверенность человека, привыкшего к власти.       — Ты прекрасно выглядишь, ромашка, — его голос прозвучал низко и мягко.       Дживу, чувствуя, как в горле пересохло, прочистила его и почти шёпотом произнесла:       — Спасибо.       — Почему ты не позавтракала? — спросил он спокойно, но в этом спокойствии ощущался скрытый приказ, от которого трудно было отвести глаза.       Дживу опустила взгляд, чувствуя, как кончики пальцев невольно сжались в тонкую ткань платья. Горло снова предательски пересохло, и, прежде чем ответить, ей пришлось сделать короткий вдох.       — Прости… — её голос прозвучал тише шёпота. — Я… не чувствовала голода.       Она осторожно подняла глаза на Юнги, стараясь уловить его реакцию. В её взгляде сквозили смущение и тонкая, едва заметная оборона — словно каждое слово было маленьким щитом, который она пыталась удержать между собой и этим чертовски опасным человеком.       Юнги не сразу ответил. Он смотрел на неё внимательно, почти изучающе, как будто пытался прочесть то, что скрывалось за её тихими словами. В его лице не было явного раздражения, но лёгкая тень недовольства скользнула в глубине взгляда, холодным отливом отражаясь в тёмных глазах.       Он медленно выпрямился, убирая руки в карманы брюк, и шагнул ближе. Тяжёлый шелест ткани его смокинга отозвался в тишине, заставив Дживу невольно затаить дыхание.       Он остановился всего в нескольких шагах от неё. Теперь Дживу могла уловить лёгкий аромат его парфюма — тонкий, но насыщенный, с пряными нотами, которые обволакивали и лишали сил сопротивляться.       — Ты должна поесть, — произнёс он ровно, и за спокойствием его голоса чувствовалась непоколебимая твёрдость. — Не заставляй меня повторять. Твоё тело должно оставаться сильным, — Юнги чуть склонил голову, и голос стал мягче, будто он пытался сгладить приказ: — Я не позволю тебе голодать.       Его голос звучал как предупреждение и забота одновременно. Дживу почувствовала, как сердце снова участило ритм — от его близости, от власти, с которой он произносил даже самые простые слова.       Слова застряли в горле, и лишь после короткой паузы она смогла выдохнуть:       — …Хорошо, — прозвучало это едва слышно, слабее шёпота, словно её голос боялся нарушить хрупкое равновесие между ними.       Юнги слегка наклонил голову, его взгляд стал мягче, но в глубине по-прежнему мерцала стальная решимость. Он медленно выпрямился, будто принимая её ответ, и только тогда лёгкая тень напряжения рассеялась в воздухе.       — Следуй за мной, — тихо, но властно приказал Юнги.       Желудок Дживу болезненно сжался в тугой узел, страх холодной волной прокатился по телу. Она двинулась за Мином, чувствуя за спиной тяжёлые шаги господина Ли.       Каждое нервное окончание в её теле было на пределе; взгляд метался по сторонам, почти не улавливая роскоши, украшавшей особняк.       Что-то здесь было не так. Определённо не так.       Они прошли через широкие стеклянные двери в задней части особняка и вышли на веранду. Лёгкий ветер ранней осени скользнул по коже, принося с собой терпкий аромат увядающих листьев и далёкий запах свежескошенной травы. Взгляд Дживу то и дело цеплялся за детали — слишком много красоты, чтобы не замечать, даже если сердце сжималось от тревоги.       Задний двор поражал простором. Изумрудный газон был аккуратно подстрижен, будто лето ещё не спешило сдавать свои позиции. По обеим сторонам прямоугольного бассейна стояли шезлонги, а прозрачная вода отражала небо, казавшееся сегодня особенно глубоким и чистым. Цветы в глиняных горшках разбавляли мягкую осеннюю палитру яркими мазками, а в каждом углу бассейна по четыре крупных растения словно стояли на страже спокойствия, которое обманчиво витало в воздухе.       И вдруг Дживу заметила знакомую фигуру — отец Паризи стоял рядом с Мартой.       — Отец Паризи? — произнесла Дживу.       Радость короткой искрой вспыхнула в груди: знакомое лицо среди этой пугающей роскоши казалось спасением. Но вместе с облегчением в сердце шевельнулся и страх. Что он делает здесь? Был ли он частью этого мира или лишь случайным гостем? Его появление дарило надежду, но и тревожило, словно за его спокойным взглядом скрывалось предупреждение.       Юнги и Дживу медленно приблизились к священнику. Мин шёл с той безупречной уверенностью, что всегда отличала его, будто каждая деталь происходящего была заранее ему подвластна. Дживу же, стараясь не выдать дрожи, ощущала, как земля под ногами предательски ускользала, а дыхание с каждым шагом становилось тяжелее.       Отец Паризи встретился с ними взглядом и, едва заметно опустив плечи, бросил Дживу короткий, извиняющийся взгляд — тёплый, но полон бессилия, словно немая просьба о прощении. От этой тихой мольбы по телу девушки пробежала холодная дрожь, будто ледяной ток скользнул по венам.       Осознание обрушилось внезапно, как удар. Мин задержал на ней взгляд — ровный, пронизывающий до самого сердца, — и хрипло, почти без эмоций произнёс:       — Мы женимся, Дживу.       Слова раздались, как раскат грома в тихом воздухе. Волны шока захлестнули девушку, заставив её отшатнуться на шаг назад.       О, Боже. Нет.       Губы Дживу беззвучно приоткрылись, но голос застрял где-то глубоко в горле. Она могла только смотреть на Юнги, пытаясь осмыслить услышанное. Постепенно онемение уступало место другой, куда более страшной эмоции — ледяному страху и отчаянию, с каждым ударом сердца сжимающему грудь.       — Нет… — беззвучно прошептали её губы, и голова сама собой качнулась в отрицании.       Юнги сделал шаг вперёд. Его приближение казалось неотвратимым, как прибой, смывающий песок. Дживу понадобилось всё мужество, чтобы не отступить. Каждая клеточка её тела кричала: «Беги!» — но ноги будто приросли к земле.       Его напряжённый взгляд буквально впился в Дживу, лишая её возможности отвести глаза.       — Если хочешь, чтобы твоя мама жила спокойно и оставалась здорова, — произнёс Юнги тихо, но в этой тишине звенела угроза, — ты выйдешь за меня замуж.       Глаза Дживу сами собой зажмурились. Её уже не должно было удивлять то, как легко Мин бросал такие слова, но каждое из них резало сердце. Отказаться она всё равно не могла — выбора просто не существовало. Стоило лишь подумать о последствиях для матери, и в голове вспыхивали мрачные картины одна страшнее другой. От этих мыслей сердце болезненно сжалось, будто кто-то сдавил его стальной хваткой.       «Мама… спаси меня…» — беззвучно прошептали её губы, а голос, сорвавшийся шёпотом, утонул в холодном воздухе.       Тёплая ладонь коснулась её подбородка, заставляя вздрогнуть.       — Открой глаза, — потребовал он.       Дживу подчинилась, и мир словно приблизился к ней до опасной черты. От того, как близко стоял Юнги, пересохло во рту. Его янтарные глаза обжигали, как беспощадное солнце, от которого невозможно укрыться.       — Не переживай, — его голос был мягким, почти бархатным, но в каждом слове слышалась несгибаемая сталь. Юнги медленно выпрямился, расправив плечи, и, чуть наклонив голову, удержал её взгляд, не позволяя отвести глаза. — Ты сможешь навещать маму… но не часто, — он выдержал короткую паузу, будто давая ей время осознать эти слова, а затем продолжил, ещё крепче сжав невидимую хватку. — Со мной ты будешь жить в роскоши. Будешь в безопасности, — его голос стал тише, но от этого ещё весомее. — И счастлива.       Эти слова не значили для Дживу ничего. Она давно понимала, что за подобной роскошью всегда скрывались жестокость и опасность, и происходящее лишь подтверждало это.       «Счастлива? В безопасности? — горько откликнулось в её голове. — Я была счастлива и в безопасности… пока меня не похитили и ты не забрал меня».       Собравшись с силами, Дживу резко вырвала подбородок из его пальцев и опустила голову, чтобы он не увидел блеска отчаяния в её глазах. Сейчас она не могла смотреть ни на кого — ни на Юнги, ни на стоявшего рядом священника.       Дживу понимала: от этой свадьбы не уйти. Юнги не из тех, кому можно сказать «нет» и остаться целой.       — Мне нужно время… чтобы пережить шок, — прошептала она едва слышно, цепляясь за эти слова как за последнюю отсрочку.       — Я дам тебе минуту, — тихо произнёс Юнги, но в его голосе сквозила железная неизбежность. Он даже не взглянул на неё, обращаясь к священнику: — Отец Паризи, займитесь подготовкой. Церемония скоро начнётся.       Дживу прижала ладонь к животу, пытаясь хоть как-то унять внезапную тошнотворную волну. Глубокий вдох обжёг лёгкие, но облегчения не принёс.       Бежать некуда. От этой свадьбы не скрыться — Юнги всегда получал то, чего хотел, и никто не в силах ему помешать.       Дрожащий выдох сорвался с её губ, и, собрав остатки сил, она подняла голову. У входа, в мягком свете осеннего дня, стояли Мин и отец Паризи. Оба молчали, словно сама тишина ждала её шага. Их взгляды были прикованы к Дживу. Они ждали только её.       Дживу никогда в жизни не могла вообразить, что окажется на пороге свадьбы с главой клана Мин. Само сочетание этих слов казалось нелепым и страшным, как дурной сон. Как бы она ни пыталась осмыслить происходящее, всё внутри сопротивлялось этой реальности. И всё же каждая её мысль неизбежно возвращалась к маме.       «Всё ли с ней в порядке?» Этот вопрос прожигал сознание, делая происходящее ещё тяжелее и страшнее.       «У меня нет выбора». Эта мысль звучала в голове Дживу, как глухой приговор, от которого некуда бежать. «Свадьба состоится, и я стану женой Мин Юнги. Я буду готовить ему еду. Я буду спать с ним в одной постели. Я буду рожать ему детей». С каждым новым «я буду» в груди становилось всё теснее, будто невидимая петля затягивалась сильнее и сильнее. Горло пересохло, пальцы свело от холода, а сердце колотилось так яростно, что казалось — вот-вот прорвётся наружу.       «Святые угодники…» — мысленно выдохнула она, почти молясь небу, хотя прекрасно знала — ни молитвы, ни чудеса не спасут её от того, что уже решено.       — Встань рядом со мной, Дживу, — голос Юнги прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сталь.       Медленно, почти машинально, она начала переставлять ноги, чувствуя, как каждая её попытка сделать шаг даётся с усилием, будто воздух вокруг стал густым и вязким. С каждым движением казалось, что невидимый плащ тьмы опускается на плечи, обволакивает её, лишает тепла и воздуха, наполняя сердце глухим отчаянием.       Дживу медленно подняла глаза на Юнги. Он тихо кивнул отцу Паризи, и в этом кивке ощущалась невидимая сила — не просто согласие, а приказ к действию.       Дживу тяжело сглотнула и, когда слёзы начали подступать, сжала кулаки.       «Не плачь. Прибереги свои слёзы на многие годы вперёд», — мысленно прошептала она себе, стараясь удержать хоть каплю контроля.       Она невольно вглядывалась в янтарные глаза Юнги, в его чёрные, как смоль, волосы и широкие, сильные плечи. Всё в нём одновременно притягивало и пугало.       Он протянул ладонь и мягко обхватил её руку. Дживу дрожала, и Юнги, словно ощущая её страх, слегка сжал её ладонь, придавая чувство странной уверенности. В этот момент ощущалась смесь силы и опасности, которую нельзя было игнорировать.       Этот неожиданный, мягкий жест поставил Дживу в замешательство. Как бы она ни пыталась подавить чувства, в её сердце тихо пробивался росток надежды — хрупкий, но живой, словно маленький свет среди тьмы, одновременно вызывая тревогу и странное облегчение.       Внимание Дживу вернулось к церемонии, когда отец Паризи произнёс:       — Господин Мин Юнги и госпожа Кан Дживу, пришли ли вы сюда, чтобы вступить в брак без принуждения, свободно и искренне?       Юнги посмотрел на будущую жену с инфернальной интенсивностью и спокойно ответил:       — Да.       После его ответа наступила тишина. Дживу слишком долго не могла заговорить, и отец Паризи мягко прочистил горло, чтобы привлечь её внимание. Она почувствовала, как губы задрожали. Когда последние лучи солнца исчезли за горизонтом, Дживу прошептала:       — Да.       — Поскольку вы намерены вступить в завет Святого Брака, соедините ваши правые руки и заявите о своём согласии перед Богом и Его Церковью, — продолжил священник.       Юнги крепко сжал её руку, которую уже держал, и торжественно произнёс:       — Я, Мин Юнги, беру тебя, Кан Дживу, в законные жены, чтобы оберегать и хранить с этого дня, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас. Я буду любить и чтить тебя во все дни моей жизни.       «Любить? Чтить? — эти слова звучали в ушах Дживу, но она не верила им. — Как он может любить или чтить кого-либо?»       Взгляд Дживу метался между священником и Юнги.       — Что мне сказать? — прошептала она вслух, почти не осознавая слов.       Отец Паризи посмотрел на девушку с сочувствием:       — Повторяй за мной.       Дживу сделала глубокий вдох. Сердцебиение замедлилось, становясь тихим шёпотом в груди, когда она повторяла слова священника:       — Я, Кан Дживу, беру тебя, Мин Юнги, в законные мужья, чтобы иметь и беречь с этого дня, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии…       Она сделала паузу, снова глубоко вдохнула и продолжила:       — …пока смерть не разлучит нас.       Подбородок задрожал. Сказать «люблю» она не могла, но, не в силах солгать полностью, Дживу тихо прошептала:       — Я буду чтить тебя все дни своей жизни.       «Это единственное обещание, которое я могу дать прямо сейчас», — подумала она.       Юнги сразу заметил, что слово «любить» она пропустила. Его взгляд на мгновение потемнел, лёгкая злость пробежала по янтарным глазам. Он сжал её руку чуть крепче, словно подчёркивая важность этого упущения.       «Ты непременно полюбишь меня..» — мелькнула мысль в его голове, пылая решимостью и тихой, непреклонной властью, словно предвещая неизбежное.       На мгновение воцарилась тишина, прежде чем отец Паризи произнёс:       — Что Бог сочетал, того никто не разлучит.       Ни спрятаться.       Ни убежать.       Юнги стоял перед Дживу, и в этот момент она ясно осознала: этот человек — её будущее. Опасный, властный, непредсказуемый. И именно с ним ей предстояло связать свою жизнь.       — Обменяйтесь обручальными кольцами, — наставил отец Паризи.       Прежде чем Дживу успела подумать о кольце, Юнги достал из кармана маленькую золотую бархатную коробочку и, открыв её, извлёк из подушечки два обручальных кольца. Он протянул ей более массивное кольцо, на котором аккуратно выгравированы буквы Y и D.       Дживу смутилась этому неожиданно романтическому жесту.       Когда Юнги надел кольцо на её безымянный палец, он произнёс:       — Ромашка, прими это кольцо в знак моей любви и верности, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.       «Верности… Да, я поверю в это, когда увижу», — пронеслось у Дживу в голове, тихо и с недоверием.       Дживу надела кольцо на палец Юнги, повторяя его слова, но снова опуская слово «любовь».       Отец Паризи прочистил горло и объявил:       — Перед лицом Бога и этих свидетелей я объявляю вас мужем и женой.       Юнги наклонился, чтобы поцеловать Дживу, но в последнюю секунду она отвернула лицо, и его губы коснулись лишь её мягкой щеки.       Дживу опустила глаза, мечтая о тихом уголке, где сможет обдумать всё, что произошло за последний час.       «Я вышла замуж за Мин Юнги. Его законная жена. Теперь я не Кан Дживу, а Мин Дживу», — тихо проговорила она про себя, ощущая тяжесть этого осознания.       После того как Юнги велел всем уйти, в гостиной осталась только Дживу — с новым мужем. Она стояла на краю комнаты, будто пыталась собраться с мыслями. Он снял пиджак и откинул его на спинку дивана.       — Садись, Дживу.       Она подошла к другому краю журнального столика и осторожно села на один из чёрных диванов, оставив между собой и ним небольшой промежуток.       Ветви дерева за окнами отбрасывали на стеклянный потолок длинные, словно живые, тени. По её позвоночнику пробежала дрожь — простая реакция на сочетание тьмы и неподвижности воздуха.       Юнги подошёл к мини-бару, где стояли разные дорогие алкогольные напитки, налил два стакана виски и протянул один ей.       — Выпей все до капли. Это поможет успокоить твои эмоции.       Дживу взяла стакан. Терпкий виски обжёг горло, заставляя глаза слезиться, и вызвал тяжёлый вдох. Она допила до конца, пытаясь удержать себя в руках, сердце бешено колотилось.       Мин сел напротив, и между ними остался журнальный столик. Его взгляд был напряжённым, почти ощутимым физически. Он стянул с шеи галстук и бросил его перед собой, вздохнув, и на мгновение выглядел необычайно непринуждённо — тот момент, когда человек, обладающий властью, позволил себе быть просто собой.       — Ты будешь мне верна.       Дживу кивнула. Казалось бы, само собой разумеющееся, но в груди заиграла смесь тревоги и странного спокойствия.       — А я буду верен тебе.       Она подняла бровь, и это заставило его задержать взгляд на ней.       — Ты потеряла способность говорить?       — Нет… — тихо ответила она. В её голосе слышалась дрожь, смешанная с тревогой и надеждой. Сердце стучало так, что казалось, слышно его биение. — Я хочу увидеть маму.       Она сжала руки на коленях, чувствуя одновременно страх и нетерпение, и на мгновение в груди заскребло чувство уязвимости.       Он посмотрел на неё долго, оценивающе, и затем сказал ровно, без излишней мягкости:       — Обязательно увидишь. Но когда придёт подходящее время.       В этот момент Дживу почувствовала странное сочетание тревоги и облегчения. Она понимала, что многое зависит от него, но чувствовала и ту невидимую уверенность, что всё будет так, как должно.       Он смотрел на неё несколько секунд, и наконец сказал:       — У нас будет нормальный брак.       «Секс…» — проскользнула мысль в голове Дживу, и вместе с ней всплыло воспоминание о том, как он лишил её девственности. Сердце её сжалось, дыхание сбилось, и она едва смогла сдержать дрожь.       Слова соскользнули мимо разума, но не затронули тело. Мысли Дживу оборвались, и она инстинктивно обхватила руками живот, пытаясь выровнять дыхание. Губы непроизвольно раздвинулись, и из груди вырвался хриплый шёпот:       — Мы должны консумировать брак.       На мгновение глаза Юнги сузились, словно он пытался понять, что чувствовала она. А потом произошло невозможное: его лицо смягчилось, и в чертах появилось что-то вроде сочувствия.       Юнги покачал головой и тихо пробормотал:       — Я не собираюсь заставлять тебя заниматься со мной сексом.       Эти слова достигли Дживу глубже, чем она могла ожидать. «Это не имеет значения, — подумала она. — Мы произнесли свои клятвы. Я связана с этим мужчиной до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Мой долг как его жены — разделить с ним постель».       Она повернула голову к чёрному экрану телевизора, стараясь найти опору.       — Мы должны это сделать. Так будет правильно.       — Посмотри на меня, — приказал он.       Её взгляд вернулся к нему, и она ощутила, как напряжение постепенно спало.       Он покачал головой:       — Меньше всего мне нужна травмированная жена, которая думает, что я её оскорбил. Я слишком занят, чтобы заниматься подобным дерьмом.       Слова холодные, но вместо страха они приносили ей облегчение.       Она посмотрела на своего мужа и тихо прошептала:       — Спасибо.       Он нахмурился.       — За что?       — За то, что не принуждаешь меня к этому.       Он откинулся на спинку дивана, разминая плечи, и Дживу услышала лёгкий хруст суставов. Её язык невольно высунулся, чтобы смочить пересохшие губы, прежде чем она решительно сказала:       — Я дала клятву и намерена её сдержать. Я буду твоей женой во всех смыслах этого слова.       Он просто смотрел на неё молча, и она добавила осторожно:       — Но у меня есть одна просьба.       — Какая? — его голос ровный, с лёгкой долей любопытства.       — Не целуй меня в губы.       Между его бровями появилась хмурая морщинка, и он тихо пробормотал:       — Почему?       — Это единственное, что я хотела бы сохранить до тех пор, пока у меня не появятся чувства к тебе.       Она почувствовала, как напряжение между ними немного спало и впервые за весь вечер появилось ощущение контроля над ситуацией — пусть даже маленького.