A Hard Row to Hoe | Дорогу осилит идущий

20 августа 2008 г.

Министерство Магии

Кабинет младшего помощника министра

Лондон

                    Взглянув на часы, Гермиона поджала губы. Виггинс опаздывал уже на шесть минут, и, если она успела его достаточно узнать, он ворвётся в кабинет и усядется напротив неё через пять, четыре, три...              Она выровняла перья, услышав тяжёлые шаги, означающие его приближение, и нечёткая фигура Виггинса стала видна сквозь стеклянные стены кабинета, когда он завернул за угол. Она не знала, как этот человек смог стать агентом ВИ-У. Может быть, американские волшебники были крайне бестолковыми и не осознавали, кто перед ними? Когда он решительно распахнул дверь, Гермиона попыталась сменить недовольное выражение лица на более... невозмутимое.              — Доброе утро, Гермиона, — поздоровался он, в то время как огромный баноффи-маффин, который он сжимал в руке, оставлял за собой след из крошек, ведущий из коридора к её столу.              Её кабинет был опрятным и лишённым многочисленных личных вещей — только строгие линии и стекло. Окна были заколдованы так, будто из них открывался вид на горный пейзаж — место в итальянских Альпах, куда она несколько раз ездила с родителями в детстве. В кабинете стоял огромный чёрный письменный стол, заваленный кипами бумаг и свитков, а напротив него — небольшое чёрное кресло. За её спиной находился стеллаж с книгами, а в углу — вешалка для одежды.              — Разве это можно назвать утром? — Было 12:36.              Он пожал плечами.              — Семантика.              — Ну, что ж. Чем я могу вам помочь, агент Виггинс?              — Всё ещё отказываешься называть меня Алексом? — Он улыбнулся ей, сверкнув самыми ровными и белыми зубами, которые она когда-либо видела. Его нельзя было назвать некрасивым, но характер у него — совершенно несносный. Она подумала, что, возможно, эти два качества взаимосвязаны. Он был физически привлекателен: на десять или около того лет старше её, с широкими плечами, густыми волосами и рельефной челюстью... и, видимо, поэтому ему было позволено вести себя как придурок.              Привлекательность с преимуществами.              Это была неприятная и довольно поверхностная мысль — но в то же время неудивительная. Гермиона постаралась не связывать её с тем, что сейчас чувствовала по отношению к некому бесспорно великолепному, (в прошлом?!) ужасному мужчине.              Виггинс убрал с лица улыбку, словно нацепил её только для того, чтобы посмотреть, что она ему принесёт.              — Хорошо. Что ж, младший помощник министра Грейнджер, полагаю, ты уже слышала новость?              — О вашем уходе? Да. Какая трагедия, что нам не удалось поработать вместе подольше.              — Да, вижу, ты очень расстроена из-за этого, — он сморщил нос, разглядывая её с ног до головы, как будто ждал, что она начнёт возражать. Она не стала. — В любом случае мне нужно записаться на приём к Шеклболту, чтобы обсудить мои рекомендации по работе отдела.              Она уставилась на него, наблюдая, как он вздёрнул подбородок и склонил голову набок, словно ожидая чего-то.              — Что? — спросила она.              — Могу я сделать это сейчас?              — Вы можете сделать... что?              Он вздохнул.              — Запиши меня на вторую половину дня, — он положил свой кекс на её стол. — Я не люблю рано вставать.              Гермиона взглянула на кекс и снова на него.              — Думаю, для этого вам нужно обратиться к его секретарю.              Он оглядел кабинет.              — А разве я не этим сейчас занимаюсь?              Она подняла бровь, откинувшись в кресле.              — Агент Виггинс. Правильно ли я понимаю, что на протяжении того месяца, что мы работали вместе, вы считали меня секретарём министра? Что я раскладываю его перья, составляю расписание и заказываю ему ланч?              Он развернул табличку с её именем и должностью и постучал указательным пальцем по слову ПОМОЩНИК.              — Это не входит в мои обязанности, и вы это знаете, — огрызнулась Гермиона.              — Здесь написано «помощник», прямо под твоим именем.              — Семантика, — усмехнулась она.              — Я не понимаю, почему тебя называют помощником, если ты даже не в состоянии принести мне кофе? Каждый раз, когда я спрашиваю, ответ один и тот же... «Нет, сир Уиггинс, я никак не могу», — его попытка изобразить британский акцент заставила Гермиону застонать. Это было неуместно и оскорбительно. И Сэр?! Его что, произвели в рыцари за то, что он самый большой кретин из всех эмигрировавших в Британию за последние сто лет? Если подумать, это могло быть правдой.              — Это одна из величайших загадок Вселенной. А ещё одна заключается в том, что буква «И» в аббревиатуре ВИ-У означает интеллект, а вы... — она жестом указала на него, — никакого отношения к нему не имеете.              — О-о-о, — он снова улыбнулся ей. — Я буду скучать по нашим дружеским перепалкам. Правда.              — Верю. А я пока с замиранием сердца буду ждать сообщения, что вы благополучно перебрались за океан...              — Таких, как ты, за океаном нет.              — Наоборот, я уверена, что есть, Виггинс. Ваши подкаты наверняка им тоже надоели, но, возможно, они слишком благовоспитанны, чтобы в этом признаться.              — Но ты-то точно не такая, правда, Грейнджер? — Его улыбка сделалась откровенно развратной.              Она пристально наблюдала за ним, пока он направлялся к двери, оставив маффин на столе.              — Ваша выпечка, агент Виггинс. — Она пододвинула к нему кекс своим самым длинным пером.              — Ох, какой же я глупый, — он без всякой необходимости облокотился на стол и снова улыбнулся, забирая кекс. Внезапно он выпрямился и отошёл от стола, настороженно глядя на неё. — Разве тебе не хочется узнать, кого я порекомендую?              — Уверена, что скоро узнаю.              Как только она произнесла эти слова, кто-то дважды постучал в дверь.              — Гермиона? Можно мне...              — Держу пари, ему точно интересно, — подмигнул ей Виггинс, проходя мимо Гарри. — До встречи, младший помощник министра... Вольно, Поттер.              Гарри дождался, пока Виггинс отойдёт подальше.              — Вольно? Я что, должен был отдать честь?              — Он — ходячее определение слова «дрочила», — поморщилась Гермиона. С каждой секундой она всё больше скучала по аврору Пиччини.              Заняв место по другую сторону стола, Гарри негромко рассмеялся.              — Это правда. Но знаешь, он ещё и... на удивление хорош в своём деле. Шокирующе компетентен, несмотря ни на что.              — Даже с такой тяжёлой поступью?              — Что?              — Неважно. — Она убрала оставшиеся крошки. — Чем я обязана вашему визиту, аврор Поттер?              Гарри внимательно посмотрел на неё, и на его лице мелькнула улыбка.              — Ну, если ты надеешься на какие-то новости... — Она откинула голову назад и уставилась в потолок. — От него до сих пор ничего не слышно.              Прошло почти две недели, как Малфой выставил её из дома, и с тех пор от него не было ни слуху ни духу.              Ей отчаянно (она ненавидела этот факт, но это было правдой) хотелось поговорить с ним, а деликатность никогда не была её сильной стороной. Она уже трижды наведывалась к нему. В первый раз никого не оказалось дома, во второй Джемма разговаривала с Нарциссой через камин, а Гермиона уже опаздывала на приём к целителю разума. Это было неделю назад.              Она отправила пять писем с совой и одно — магловской почтой!              Путь домой был... эмоциональным. Она расплакалась на углу, что, честно говоря, было на неё совсем не похоже. Обычно она предпочитала плакать в душе, потому что даже она не могла сказать, что это было — горе или случайно попавшее в глаз мыло. Но когда она вышла на пешеходный переход, ведущий к дому, слёзы высохли и на сцену вышли другие чувства. Смущение, разочарование и стыд превратились в нечто напоминающее гнев или, точнее, отчаянную ярость.              Да что с ним такое?!              Она минуту или две говорила о чувствах, связанных со смертью друга и коллеги, а он не придумал ничего другого, кроме как сразу впасть в окклюменционную кому? Отгородившись от неё и замкнувшись в себе, он уже почти две недели игнорировал её. Ситуация была неприятной и немного нелепой.              Именно это, кстати, и заставило её задуматься.              С его стороны было нелепо вести себя подобным образом; что-то не сходилось. Это не давало покоя, и она чувствовала, что у неё нет другого выбора, кроме как часами анализировать каждое взаимодействие, чтобы понять, что же, чёрт возьми, с ним происходит.              Создавалось впечатление, что ему было приятно её общество, даже если он иногда и вёл себя слегка грубо.              Он уже видел её после того свидания, что не вызвало почти никакой реакции — только веселье и любопытство; и хотя она сначала предположила, что её душещипательное представление в честь бывшего аврора Пиччини разожгло в нём огонь ревности, теперь она была уверена, что ошибалась.              Она сделала вывод, что его поведение в конце визита можно было объяснить тем, что ему было грустно.              При их первой встрече он плакал над умирающей женщиной. С тех пор он бывал очарователен, приветлив — даже чудесен. Но если присмотреться повнимательнее, то можно было почти всегда обнаружить в его облике нотки глубокого отчаяния. Взгляд становился расфокусированным, и он словно бы пропадал на её глазах. Как будто надевал маску. Отсюда возникал ещё один вопрос: кто же был тот Малфой, который ей нравился, — он сам или его маска?              Разумнее всего было бы отпустить ситуацию — некоторым вещам просто не суждено сбыться. Приняв такое решение, Гермиона успокоилась.              Примерно на сорок семь секунд.              Гермиона считала себя внимательной и умной. Она упорно трудилась и, несомненно, была прагматичной. Она решительная и справедливая. Все эти качества были правильными, все они — неотъемлемая часть её характера и успеха, которого она добилась в жизни.              Но ни один из вышеупомянутых аспектов её личности не помешал ей в третий раз вернуться на площадь Сохо, 13 не далее как вчера.              По словам Джеммы, снова находившейся на месте и наконец-то имевшей возможность поговорить, Малфой вышел из дома вскоре после ухода Гермионы в ту роковую ночь и до сих пор не вернулся. Его не было в мэноре, но у Джеммы имелись основания полагать, что он куда-то ушёл. В смысле, что он жив. Тем не менее, несмотря на этот факт (и на то, что она знала об этом), Джемма казалась немного встревоженной его исчезновением.              Она даже произнесла слово «самоволка», и это особенно поразило Гермиону.              Она попрощалась, попросив Джемму прислать ей сову, когда он вернётся, и только развернулась, чтобы уйти, как та схватила её за руку.              — Он хороший человек, Гермиона. Я понимаю, что ты была знакома с ним раньше, и понимаю, что у него есть свой... багаж. Но он заплатил за свои преступления. Он искупил вину, я клянусь. Он отдал свой долг уже тысячу раз... и даже больше. — Взгляд Джеммы был умоляющим, на глазах выступили слёзы. — И мне страшно, что никто никогда этого не увидит. Либо что всем всё равно.              — Мне не всё равно, — ответила Гермиона, после чего Джемма кивнула и обняла её.              Гермиона снова и снова прокручивала этот момент в голове.              Она вдохнула и прикрыла глаза ладонями, зная, что Гарри наблюдает за ней. Он прочистил горло, и она посмотрела на него, пожав плечами.              Он осторожно заговорил.              — И... разумеется, ты хотела бы уже получить от него ответ.              — Разумеется.              — Ну что ж, понятно.              — Я не могу поверить, что ты пришёл обсудить мою ничтожную тоску по не отвечающему на письма Малфою, верно?              Он вскинул брови при слове «тоска».              — Ты, как всегда, проницательна, — заметил он. — На самом деле я пришёл по важному вопросу, за которым следует другой, не столь важный, но корыстный... а именно проверить, не сообщил ли Виггинс о том, кого он будет рекомендовать на пост главы ОМП?              — А, ну да. На самом деле ты появился вовремя. По-моему, он хотел заставить меня задать этот вопрос как раз в тот момент, когда ты вошёл. — Плечи Гарри слегка поникли. — Это точно будешь ты, Гарри. Ты и сам это знаешь.              — Я очень рассчитываю на это, — признался он. — Но не уверен, что эта должность принадлежит мне.              — Она твоя, — твёрдо сказала Гермиона. — Должна быть.              Гарри был лучшим аврором в отделе, после того как Андреа не стало. Его всегда считали заместителем Пиччини, хотя на самом деле такой должности не существовало. Будучи аврором, Гарри трудился больше, чем когда-либо в школе, и это было заметно. Гермиона полагала, что он не хотел, чтобы кто-то считал, будто эта роль досталась ему из-за старых заслуг, и поэтому развил в себе усердие, ответственность и привычку соблюдать правила. В последнем Рон обвинял Гермиону.              — Посмотри сюда, — он протянул ей стопку документов, усаживаясь в кресло.              — Материалы наблюдения за Лорканом Мёрфи? — Она прочла титульный лист, затем просмотрела их. — Кто такой мистер Мёрфи и почему мы следим за ним?              — В прошлом году Шеклболт попросил меня установить за Мёрфи наблюдение — он был замешан в интересных делах, и министр предполагал, что рано или поздно нам придётся им заняться. Мастер зельеварения, который травил людей своими снадобьями. — Лицо Гермионы помрачнело, но Гарри невозмутимо продолжал. — Он только что заключил контракт с одним из крупнейших поставщиков зелий в Европе, а это очень важная должность, если ты убиваешь людей с помощью такого распространённого и безобидного средства, как Бодроперцовая настойка.              — Так вы его задержали?              — Он мёртв. Взрыв газа под Белфастом в прошлом месяце.              — Как кстати. — Гермиона закрыла папку. — Давай дальше.              Гарри кивнул, но по нему было видно, что он хочет сказать что-то ещё. Перехватив его взгляд, Гермиона покрутила ладонью в воздухе, как бы говоря продолжай.              — Знаешь, у нас есть список волшебников и ведьм, за которыми мы ведём пристальное наблюдение, — Гарри огляделся по сторонам. — Но наших данных недостаточно, чтобы мы могли привлечь их к суду или даже предъявить им обвинение.              — Список, должно быть, длинный.              Он цокнул языком, выдохнув сквозь зубы, и помотал головой.              — Не такой длинный, как ты думаешь.              — И что это значит? — Она понизила голос вслед за Гарри.              — Я всегда знал об этом списке, но слежу за ним — наверное, можно было бы сказать одержимо — только около двух лет.              — Одержимо? Ты? Не может быть... — Гермиона вспомнила, как он выслеживал Малфоя на шестом курсе. Впрочем, тогда он был по большей части прав.              Он проигнорировал её сарказм.              — Человек попадает в список, но обычно... в нём не задерживается.              — Потому что в конце концов у вас появляется достаточно оснований, чтобы арестовать его?              Гарри покачал головой.              — Вообще-то, нет. Подавляющее большинство из них просто умирает. От вполне естественных причин. Например, заклинание дало сбой, дуэль не удалась...              — Взрыв в Белфасте...              — Вот именно, — Гарри снова огляделся по сторонам, в его глазах мелькнула паранойя. — Очень кстати, как ты и отметила. По случайному совпадению, эти люди — те, которые хорошо делают очень плохие вещи, — заканчивают свою жизнь довольно внезапно. И это никогда не привлекает внимания, ничем не выделяется... Просто пшик — и они мертвы. Как кстати для нас.              — Что ты пытаешься этим сказать?              — Я думаю, что список зачищается, Гермиона.              — И кто же это может делать? Некий волшебный мститель с доступом к разведданным? — Гермиона рассмеялась, однако было видно, что Гарри не шутил.              Ходили разные слухи о существовании особых правительственных агентов, но после долгого и безрезультатного изучения этого вопроса Гермиона считала их чем-то напоминающим магловские истории о Джеймсе Бонде или Бэтмене. Слишком уж всё это было неправдоподобно.              Гарри вздохнул.              — Вот этого я и не могу понять. Все смерти такие разные и такие... естественные. Никаких свидетелей, которые могли бы подтвердить что-то странное. Никакой последовательности или улик. Всё так безупречно. Как будто и правда ничего не происходит, и они просто умирают.              — Может, так и есть?              Он печально взглянул на неё.              — Или, — предположила Гермиона, — может, это карма?              — Карма?              — Да, сам подумай. Что, если это сама Вселенная избавляется от лишнего мусора? — размышляла она вслух. — Вот было бы здорово, правда? Если ты поступаешь плохо, отправляешься в небытие! Легко и просто!              — Легко и просто? — ошеломлённо повторил Гарри. — Ну, лично мне нравится система соблюдения процессуальных норм. К примеру: где бы был сейчас твой парень, если бы карма существовала? Ты должна благодарить Мерлина за Визенгамот и Азкабан, иначе Драко Малфой уже давным-давно превратился бы в серебристую кармическую пыль...              Она знала, что Гарри захочет поговорить о Малфое, и предположила, что он дождётся, пока они останутся наедине. Если бы он пристал к ней в присутствии Рона, в итоге они бы набросились на неё вдвоём, а это было не в его правилах.              Но и молчать, когда в деле замешан Драко Малфой, тоже было не в его правилах.              — Что ж, тут ты меня подловил, — резко отозвалась Гермиона. Она понимала, что он поступает так только потому, что ему не всё равно, и ценила это. Но в то же время это немного раздражало.              — Прости, — Гарри закрыл глаза. — Это было грубо. Я не знаю, почему я так сказал.              — Конечно, знаешь, Гарри, — приподняла бровь Гермиона. — Ты же Избранный. А он — Драко Малфой. Вы враги на веки вечные. Думаю, это даже начертано на древней скрижали где-то возле горы Синай.              — Это уж точно. Однако Рон был прав. Ты же умная.              Гермиона закатила глаза, тем самым немного понизив свой уровень IQ.              — Так что если ты увидела, что Малфой хоть немного... искупил свою вину, — он почти выплюнул последние слова, — то я уверен, что так оно и есть.              — Как благородно с твоей стороны, — она скрестила руки на груди.              — Я стараюсь. — Он забросил ноги на стол, но почти сразу невидимая сила скинула их обратно. — Неплохо.              — Ага, я научилась этому маленькому заклинанию благодаря твоему начальнику, Виггинсу, который тоже любит класть разные части тела на мой стол без предупреждения.              Глаза Гарри округлились.              — Годрик, нет, — рассмеялась она. — В основном это его каблуки, руки и локти.              Гарри облегчённо выдохнул.              — А ведь он почти уже стал жертвой кармы!              

† † †

             Спустя несколько часов, уютно устроившись дома, Гермиона вздрогнула, услышав громкий, уверенный стук в единственное окно, расположенное за диваном. Она была увлечена магловской книгой о лидерстве, которую порекомендовал министр Шеклболт, но этот звук вернул её в реальность.              «Увлечена» — не совсем подходящее слово, скорее... она перечитывала одну и ту же страницу снова и снова. Каждый раз, доходя до конца, она обнаруживала, что думала о Малфое, вместо того чтобы следить за текстом, и ей приходилось начинать всё сначала.              На подоконнике сидел филин, наблюдавший за ней, как ей показалось, с каким-то презрением. Она с трудом открыла створку и взяла из его клюва записку.              — Могу ли я предложить вам что-нибудь?              Она готова была поклясться, что филин ухмыльнулся.              Не прошло и четырёх минут с момента появления совы, как Гермиона уже шагала в сторону площади Сохо. Записка, наспех написанная Джеммой, не требовала пояснений: Он на площади — ДСК.              Она тут же замерла, заметив его. Малфой сидел на скамейке в саду в серой толстовке с капюшоном и спортивных штанах, поверх которых было накинуто длинное чёрное пальто. Ночь выдалась холодной, так что его одежда смотрелась подходящей для такой погоды, но было странно, что в таком виде... он выглядел как обычный парень. Не Драко Малфой. Даже его сияющие волосы были скрыты капюшоном.              Она молча села рядом с ним.              Он протянул ей бутылку, завёрнутую в помятый крафтовый пакет. Она взяла её и сделала глоток, с трудом поборов желание выплюнуть напиток на пол, чтобы побыстрее от него избавиться.              — Это никуда не годится, Малфой.              — Ну, он уже нагрелся, — угрюмо заметил он, выпрямляясь и опираясь спиной о скамью. — Когда я пришёл сюда, он был приятно прохладным.              — Не выпивка, — она протянула ему бутылку. — А это. Ты.              Он слабо хмыкнул в знак согласия.              — Я писала тебе, — она старалась, чтобы её голос был ровным. Ей хотелось звучать решительно и непоколебимо. — И я заходила к тебе.              Он сделал глоток.              — Послушай, Малфой. Я даже не уверена, почему считаю себя обязанной говорить с тобой, быть здесь, искать тебя... После того как я ушла из твоего дома две недели назад, я поклялась избегать тебя любой ценой до конца жизни.              Он кивнул.              — Какая-то часть меня понимает, что это правильное решение.              — Скорее всего, так и есть, Грейнджер, — произнёс он низким голосом, по-прежнему разглядывая площадь.              Она любовалась его профилем. Прямой нос, сильная челюсть. Ей так хотелось протянуть руку и прикоснуться к нему.              — Я всё ещё могу принять такое решение, знаешь ли. — Она сцепила руки в замок и положила их на колени, чтобы помешать им привести их планы в исполнение. — Но мне почему-то кажется, что тебе нужен друг.              — Мне не это от тебя нужно, — пробормотал он. Он смотрел в другую сторону, он смотрел вверх. Он смотрел куда угодно, только не на неё.              — Да? — Она выжидающе уставилась на него. — Не хочешь рассказать поподробнее?              Он сидел неподвижно и молчал. Ну разумеется. А чего она, собственно, ожидала? Внезапного признания? Но тот этап, когда её терпение обычно заканчивалось, уже прошёл. — Так в чём всё-таки дело?              Даже в свете фонаря она заметила фиолетовые круги под его глазами. Он выглядел усталым. Он выглядел больным. Он выглядел очень печальным.              — Я не уверен, что это важно, Грейнджер.              — Давай я сама это решу.              Вместо ответа он молча отпил из бутылки.              Она продолжила:              — Ты знаешь, ты не такой, каким я тебя помню.              — Ты это уже говорила. — Он вытер рот большим пальцем — жест, не подобающий Малфою, как она могла предположить, но, глядя на него, она почувствовала, как внутри что-то ёкнуло.              — Видимо, мне нравится упиваться своей правотой.              Он ничего не ответил, но ей показалось, что его бровь едва заметно дернулась.              — Я имею в виду — во всём, что касается тебя, — она развернулась к нему всем телом и положила локоть на спинку скамейки. — Я всегда полагала и даже надеялась, что в тебе есть нечто большее. Гарри и Рон считали меня сумасшедшей, и чаще всего ты доказывал, что они правы. Но мне так хотелось, чтобы в тебе было что-то ещё, какая-то крупица порядочности, которая при благоприятных условиях могла бы проявиться и сделать тебя... ну, хотя бы сносным. Однако ты всегда сопротивлялся. Ты так упорно старался быть плохим. Какая пустая трата всех остальных твоих качеств. И насколько же хорошо ты справлялся с ролью законченной сволочи, словно это было твоим призванием. Ты был действительно мерзок.              Это прозвучало жёстче, чем она планировала.              Он рассмеялся, но его смех был скорее от отчаяния, чем от радости.              — Мне очень жаль, Грейнджер.              — Почему? — Она подождала. — Почему тебе жаль, Малфой?              Он наклонился вперёд, словно собираясь встать, но потом резко откинулся на спинку скамьи и впервые повернулся к ней лицом.              — Ты же сама знаешь, что я не смогу перечислить всё, Грейнджер, — выпалил он, внезапно оживившись. Он наклонился к ней, пугая своими размерами. — И ради чего? Ты сможешь простить меня?              Теперь молчала она.              — Вот видишь. И даже если бы ты сказала, что прощаешь меня, как бы я мог тебе поверить? Даже если бы ты сама считала это правдой. Даже если по какой-то причине сейчас ты уже не презираешь меня. Твоё прощение ничего не значит, — заявил он, сжимая челюсть. Она попыталась возразить, но он продолжал. — Ведь то, что я натворил, нельзя простить, Грейнджер. Но, как бы то ни было, я сожалею. Больше, чем ты можешь себе представить. О том, каким я был. О том, что ты чувствовала из-за меня. О том, что я говорил и делал. О попытках лишить тебя этой составляющей твоей жизни. О том, что считал тебя недостойной. Прости меня за мою трусость, за мою слабость...              Её дыхание участилось. Она не ожидала извинений, выходящих за рамки дурацкого рисунка в виде корзинки с фруктами. Она даже не знала, нужны ли они ей... Их ситуация выходила далеко за рамки приличий. Он был прав. Какой смысл просить прощения?              — Ты жил той жизнью, которую знал, — предположила она, подозревая, что он не согласится. — Ты был ещё ребёнком.              — У нас разница в девять месяцев, что, как я полагаю, делает нас почти ровесниками, — возразил он, упираясь локтями в колени и наклоняясь, и опустил голову. — Но тогда почему ведьма-подросток Грейнджер считала своим долгом спасти мир, который она только что обнаружила, а я хотел лишь спасти свою собственную шкуру?              — Всё просто, — она склонилась к нему, а на её лице появилась лукавая усмешка. — Я всегда была и всегда буду немного лучше тебя.              Он резко повернулся и осуждающе уставился на неё.              — Думаешь, я этого не знаю?              Глаза Гермионы округлились. Она ведь пошутила, это была просто шутка. Безусловно, грубая, но она же говорила не всерьёз.              — Да ладно тебе, Малфой. Это же была просто шутка.              Малфой не сводил с неё глаз, и от жара этого взгляда становилось не по себе.              — Ты никогда не думала, Грейнджер, что в тот день, когда мы встретились, всё в моей жизни стало немного хуже?              Она нахмурилась, открыв рот, чтобы спросить, что за херня... Но он продолжал надрывным голосом:              — Всю жизнь меня пичкали всей этой чушью про чистокровность, а потом появляется Грейнджер Великолепная. Всего несколько месяцев учёбы, никакой практики, никакой культуры. А ведь ты была настоящей волшебницей, Грейнджер, — последнюю фразу он прошептал, покачав головой. Это так тронуло её, что она даже невольно вздрогнула. — Мне всю жизнь говорили, что быть волшебником, быть чистокровным, быть Малфоем — значит быть особенным.              Она была заворожена им, даже в таком состоянии. Даже после того, как он поставил её в неловкое положение, отказавшись от общения... даже сейчас, когда он сидел здесь во всём своём угрюмом великолепии. В нём было что-то, что влекло её. Ей хотелось извлечь это и сохранить в памяти. Понять, что это такое.              Он снова рассмеялся, совсем негромко, по-прежнему обречённо.              — А потом я встретил тебя и наконец понял, что значит «особенный».              По её телу побежали мурашки, вызывая оцепенение.              — Малфой...              Он схватил её ладонь и притянул к себе на колени. Она сначала вздрогнула от неожиданности... но постепенно расслабилась.              Он не отпускал её руку, исследуя контуры ладони и длину пальцев. Они сидели молча; она наблюдала, как он прикасается к ней, и тепло поднималось от ладони, распространяясь по всему телу. Её конечности стали наливаться тяжестью. Ей приходилось сопротивляться желанию прильнуть к нему, положить голову ему на плечо. Он накрыл её ладонь своей, как бы примеряясь, его пальцы полностью скрыли её. Он переплёл их между собой, несколько секунд крепко сжимая, а затем поднес её руку ко рту. Она почувствовала его дыхание на коже. Закрыв глаза, он прижался к её ладони губами.              Сидя с рукой у его рта, она разрывалась от накатывающих чувств. Находиться так близко к нему, чувствовать его губы на своей коже — всё это заставляло её ощущать жар внутри себя, который почти болезненно пульсировал. Каждый раз, когда они касались друг друга, она словно обнаруживала ещё одну нить, связывающую их вместе.              В то же время он казался таким израненным, таким опустошённым, что ей хотелось обнять его. Так крепко прижаться, чтобы он мог спокойно дышать. Он выглядел измученным, и ей хотелось знать почему... Она спрашивала себя, связано ли это со всем тем, что случилось, когда они были младше, с его пребыванием в Азкабане? Или с тех пор с ним произошло что-то более серьёзное? Гермионе отчаянно хотелось, чтобы он доверился ей.              И тут её словно обдало холодным Агуаменти прямо в лицо. Она поняла, что те два чувства, между которыми она разрывалась, на самом деле были одним и тем же. Она хотела бы быть с ним, но его постоянное колебание между наступлением и отступлением было невыносимо. Чего он хотел?              Почему она не могла просто спросить его?              — Мне так жаль, Грейнджер, — прошептал он, снова целуя её руку.              — Я знаю, — она наклонилась, чтобы посмотреть ему в глаза, — я это чувствую.              Он отпустил её ладонь, положив ту обратно к ней на колени. Он сглотнул и оглядел её с ног до головы, его зрачки слегка расширились.              — Осторожно, Грейнджер.              Она ждала, пока он продолжит. А он смотрел на её руку, проводя языком по внутренней стороне щеки.              — Ты продолжаешь появляться рядом, ведёшь себя так мило... но при этом всегда немного вредничаешь, да ещё и выглядишь как... — Он вздохнул. — Выглядишь как ты... Знаешь, у мужчины может возникнуть неверное понимание ситуации.              — Понимание какой ситуации? — Его глаза сверкнули на неё расплавленным серебром. — И почему ты думаешь, что оно неверное?              — Потому что это правда.              — А если нет? — выдохнула она.              Он смотрел на неё с такой теплотой. С таким удивлением. Казалось, ему было безумно приятно её разглядывать. Это каким-то образом делало его ещё красивее, будь прокляты эти тёмные круги под глазами. Но вдруг сияние блаженства на его лице померкло.              — Я пытался разобраться в этом, знаешь ли. Вероятно, в какой-то степени уже на протяжении пятнадцати лет, но особенно — в последние несколько недель.              У неё перехватило дыхание. Пятнадцать лет? Неужели он всегда думал о ней, даже когда ненавидел? Как такое может быть?              — И не смог?              Он облизал губы, снова глядя на пустую площадь.              — С какой стороны ни посмотри, что-то всегда мешает. Что-то большее, чем мы двое.              Она напряглась. Что это значит? Кроме как...              — Мой статус крови? — спросила она, стараясь сохранить спокойствие в голосе, в то время как внутри закипала неистовая ярость. Неужели? Может, этот чёртов кретин всё ещё придерживается предрассудков чистокровных...              — Твой статус крови? Конечно же, нет, Грейнджер, чёрт тебя побери.              Гермиона тут же умерила свой гнев, но на его место пришло замешательство.              — А если не он, то что? — спросила она с нотками отчаяния в голосе. — Малфой, это просто смешно. По-моему, уже вполне очевидно, что мы испытываем взаимное влечение, так?              Он немного растерялся.              — Ну да. Разумеется.              — Ладно, хорошо. — Разумеется. Она постаралась не улыбнуться. — Тогда почему бы нам не признать это? Почему бы не сделать с этим что-то? Мы ведь взрослые люди, и я думаю, что если мы оба... заинтересованы, то главное препятствие пройдено. Мы могли бы как минимум сходить на свидание или ещё что-нибудь в этом роде? Я знаю одно замечательное место к югу от Ковент-Гардена...              — Нет, — прервал он её. — Мы не можем, Грейнджер.              — Почему? — Её тон напоминал интонацию капризного подростка.              — Я уверен, ты думаешь, что знаешь меня, и в каком-то смысле так оно и есть. Но мы не виделись уже очень давно. Я не тот человек, которого ты знала, — ты и сама это говорила, но ты не можешь даже представить, насколько верно это утверждение.              Она взглянула на свои колени, а затем снова посмотрела на него.              — Я бы хотела иметь возможность узнать тебя получше.              Он тихо простонал, уронив голову на руки. Его спина выгнулась ей навстречу, вздымаясь от глубокого, сосредоточенного дыхания. Ей хотелось провести по ней рукой. Прижаться к нему, уткнуться щекой в лопатку и обвить его руками. Но она не стала.              Он поднял голову.              — Прости за моё поведение в тот вечер, — сказал он, обращаясь к площади и по-прежнему не глядя в её сторону. — Полагаю, это было очень неприятно.              — Я подумала... — Она не была точно уверена. Она считала, что нравится ему, и, похоже, так оно и было. Но ему почему-то этого было недостаточно, и она не знала, что с этим делать. — Я не знаю, что я подумала.              — Мне жаль.              — Что случилось? Всё было хорошо, потом ты закрылся окклюменцией, причём довольно агрессивно... а затем исчез на две недели. Где ты был?              — Поблизости, — ответил он, и от размытости его ответа ей захотелось кого-нибудь ударить. В первую очередь его. — Знаешь, в этом всё и дело. Это лишь одна из причин, почему мы должны быть просто друзьями. Со мной такие ситуации не редкость.              — И как часто ты играешься с платьями своих друзей перед тем, как закрыться окклюменцией и уйти в небытие, чтобы потом выгнать их и игнорировать несколько дней подряд?              — Довольно часто. — Он скосил глаза в её сторону и оглядел её с ног до головы, сдерживая улыбку. — Хотя платье не всегда фигурирует.              — Хм... — Она постаралась не обращать внимания на бабочек, запорхавших в животе, которые появились из-за одного лишь взгляда в её сторону. Какая же она жалкая.              Она выполняла свою часть задачи — работала над принятием собственных чувств. Она разрешала себе желать, желать кого-то, кого раньше считала худшим мужчиной на свете (ну, или почти худшим). Она рассказала о нём своим лучшим друзьям. Она выполняла свою часть! А он даже не смог встретить её на половине пути?              — Значит, я могу чувствовать себя особенной?              — Я тебе уже говорил. Ты — само определение этого слова, Грейнджер.              Его голос был искренним и пробудил в ней что-то.              Ярость.              — О боги, ты такой непостоянный, просто с ума сойти, — усмехнулась она. — У тебя что, в кармане лежит монетка, которую ты подбрасываешь, чтобы определить, в каком настроении ты ко мне придёшь? Жизнерадостный или опустошённый... решает случай? — Он пристально наблюдал за ней, его лицо выражало теплоту. — В один момент ты кажешься мне самым очаровательным волшебником, которого я когда-либо встречала, а в другой — его оболочкой. Я даже не знаю, что с тобой делать! Я не могу, я действительно не могу решить, хочу ли я обнять тебя или же прогнать с глаз долой. О, Грейнджер, мы не можем так больше продолжать... А затем: Грейнджер, ты — это определение слова «особенный»? Извини, что я немного перефразировала твой маниакальный монолог, но, честное слово! Ты не можешь говорить мне такие вещи, если мы останемся просто друзьями, Малфой.              Он прикусил нижнюю губу, задумчиво протянув её между зубами.              — Твои друзья так с тобой не разговаривают?              — Нет, — она сощурила на него глаза, её грудь вздымалась от очень интересной смеси ярости и восторга. — Они абсолютно точно не говорят со мной в таком тоне, от которого у меня... — ноги дрожат.              Он резко втянул воздух, его глаза потемнели, словно он чувствовал то же, что и она.              — У тебя что?              — Ничего, — буркнула она. Он наклонился к ней, их плечи соприкоснулись. — Видишь, вот сейчас. Я не знаю, каким из Малфоев ты будешь или в кого из них ты перевоплотишься. Когда я пришла на площадь, ты выглядел как настоящий призрак, а сейчас...              — А сейчас? — низким голосом произнёс он, заправив локон ей за ухо и продолжая играть с ним, то вытягивая, то накручивая его на палец, а затем отпуская.              Она, оцепенев, молча смотрела на него.              — А сейчас ты... ты играешь с моими волосами! — Она оттолкнула его руку, приходя в себя. — Ты снова стал тем, который сексуален и очарователен. Но куда же подевался другой, грустный Малфой? Вы с ним одно целое? А как же тот Малфой из «Пророка»? Сколько версий тебя существует?              — Ах, Грейнджер, — вздохнул он, откинувшись на спинку, опёршись локтями, и снова окинул её взглядом. Медленно. — Ты никогда не думала, что я так веду себя с тобой, потому что ничего не могу с этим поделать? Что это из-за тебя я такой?              — Нет, таких мыслей у меня не возникало, — она оглядела его, стараясь ни на чём особо не задерживаться.              — По-моему, мы встретились снова в очень неудачное время.              Она внимательно посмотрела на него, по-настоящему посмотрела, и трудно было не заметить, насколько он измучен, а его лицо осунулось.              Что-то с ним было не так, сколько бы ухмылок и пристальных взглядов он ни бросал в её сторону. Его магнетическое обаяние было мимолётным, словно он просто прикрывался этой личностью, чтобы скрыть правду.              — Ты в глубокой депрессии, Малфой.              — О, это точно, — кивнул он, удивляя своей откровенностью. — Без тени сомнения, Грейнджер. Но лишь тогда, когда я позволяю себе утонуть в ней. До недавнего времени я мастерски умел от неё скрываться.              — Окклюменция?              — Да, она. И ещё, ну ты знаешь... жить скандальной жизнью, — он выразительно поиграл бровями. — Сложно грустить, когда ты путешествуешь по дальним островам. Тео и Блейз прекрасно поднимают настроение, сама понимаешь.              Он пытался сбить её со следа, стараясь говорить скорее ни о чём, чем о чём-то.              — Я представляю.              — Долгое время я был в полном порядке, а сейчас... — замялся он.              — А сейчас ты больше не в порядке?              Он выглядел так, словно собирался что-то сказать. Может быть, объясниться или хотя бы попытаться ответить на один из её многочисленных вопросов. Но он этого не сделал.              — Ты так и не ответила, — он повернулся к ней, наклонив голову.              Она задумалась, вспоминая, какой именно вопрос он имеет в виду.              Малфой наклонился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. Его бедро прижалось к её.              — Что с тобой происходит, когда я разговариваю с тобой таким тоном? — спросил он, и его насыщенное алкоголем дыхание коснулось её лица, пустив мурашки по рукам. Она проследила за тем, как он сглотнул.              Ну уж нет, так не пойдет.              — Думаю, ты и сам знаешь, друг, — ответила она. Её голос был хриплым — она не могла это контролировать.              Он поддел пальцем её подбородок и мягко повернул лицом к себе, его глаза метнулись вниз.              — Я бы хотел услышать, как ты это скажешь. — Он провёл большим пальцем по её рту, нежно скользнув по контуру нижней губы.              Замерев на мгновение, он убрал руку и выжидающе уставился на её рот.              Она ненавидела это! — он явно хотел её так же сильно, как и она его, но сдерживался. Он хотел её, но отказывался обладать. От этого становилось ещё хуже, и она всё больше задавалась вопросом, в чём же истинная причина. Почему он был настолько против? Чего она не знала?              Может быть, это была скрытая пассивная агрессия, сексуальная неудовлетворённость или сочетание обоих этих факторов, но в эту секунду ей хотелось, чтобы он чувствовал себя так же неловко и растерянно, как она.              В данный момент Гермионе уже не было жаль его. Быть его другом было бы невыносимо — она хотела большего. Она хотела ощутить хоть немного вкуса этих отношений, а он лишь дразнил её, не давая возможности подумать над идеей «их». Почему?              Она наклонилась, стягивая с его головы капюшон и прижимаясь ртом к его уху. Для равновесия она положила ладонь на его бедро — она легла опасно высоко. Ткань, прикрывающая его колени, натянулась рядом с её рукой, когда он напрягся под прикосновением.              — Привыкай к разочарованию, — прошептала она, ухмыляясь.              Она провела кончиком носа по уху, сжала бедро, а затем выпрямилась и улыбнулась.              — Мне пора идти. Уже довольно поздно.              — Как ты думаешь, друзья провожают друг друга до дома, Грейнджер? — окликнул он её, когда она выходила за пределы площади.              Она улыбнулась, не сбавляя шага. Она знала, что он шёл позади на протяжении всего пути обратно, но не разрешала себе оборачиваться.              Действительно, самые лучшие друзья.              

† † †

      Дорогая целительница Лита,              Это я.              Драко Л. Малфой.              Живой и здоровый. Ну, в данном случае относительно.              Я осознаю, что пропустил два сеанса подряд, даже не связавшись с вами по камину. Я также не вёл дневник, как вы того требовали, — о чём вы, конечно, знаете. Я прошу прощения за то, что трачу ваше время.              Я знаю, что мои прогулы не сулят ничего хорошего в плане завершения моего отстранения. Это закономерные последствия, с которыми я готов смириться.              Джемма, моя помощница, как вы уже догадались, сообщила, что и вы, и Директор связывались с ней по поводу моих прогулов в течение последних двух недель, и из-за отсутствия ответной связи я был признан ушедшим в самоволку. Я не знал, что можно уйти в самоволку, будучи отстранённым от службы, но это так.              Признаюсь, мне сейчас нелегко. Раньше я был в порядке. Не хорошо, не плохо, а именно в порядке. Жизнь была лучше, чем я того заслуживал.              Я прошёл войну целым и невредимым (что спорно) и, даже несмотря на все последствия, избежал Азкабана. У меня есть друзья, моя мать здорова, и я хорош в своём деле, чем не могу похвастаться ни перед кем, кроме вас, целительница.              У меня всё было хорошо, я жил своими жизнями. Думаю, я мог бы продолжать так вечно.              Это всё Майстир. Он вверг меня в отчаяние. Быть единственным выжившим — это не дар, а наказание. Я терплю это молча, насколько могу, но... я раскалываюсь под этим грузом. Я способен выкинуть из головы лишь очень немногое. Люди, которые знают меня — по крайней мере какую-то часть меня, — могут сказать, что со мной что-то происходит.              А ещё есть Грейнджер.              Я не уверен, что когда-либо хотел чего-то так же сильно, как хочу её. Как бы я хотел не встретиться с ней в тот день, правда хотел бы. Было бы легче, если бы я до сих пор не знал, какой она стала. Но теперь, когда я знаю, любой день без неё кажется мне неполным.              Несмотря на то что мы с вами обсуждали ранее, я не могу с ней встречаться. Сближение с ней означало бы, что ей придется страдать от последствий знакомства со мной. Ей пришлось бы мириться с ложью. С моим отсутствием в течение нескольких дней или недель. Я всегда подвергаюсь опасности, а она должна была бы оставаться в неведении, ожидая, когда я появлюсь в дверях. И я не могу позволить, чтобы она была связана с тем самым Драко Малфоем, шлюхой из газет. Она слишком хороша для него.              Эти две недели я провёл в Америке, восстанавливая отношения и пытаясь доказать друзьям и матери, что со мной всё в порядке. Вчера поздно вечером я около часа сидел на площади возле своего дома, наблюдая за тем, как опускается ночь и затихают улицы, и тут появилась она.              Мне следовало бы уйти, но я в конце концов понял, что это бесполезно. Очевидно, я по-прежнему не очень хороший человек, как бы я ни старался. Хороший человек позволил бы ей уйти, заставил бы её держаться подальше. Но я не могу.              Так что пока я буду прикрываться статусом «друга» до тех пор, пока она позволит, а когда это закончится, я не знаю, что буду делать.              Конечно, я понимаю, что моё отстранение теперь не закончится, как мы все изначально думали. Час назад я получил сообщение от Директора о необходимости моего присутствия в конце недели, и я могу только представить, что он собирается мне сказать.              Мне напомнят, что самоволка карается расторжением контракта, и я...              Драко отложил перо и уставился на то, что только что написал в дневнике. Реальность захлестнула его.              Он ушёл в самоволку.              Он пропустил четыре встречи с Директором. Он прогулял два обязательных сеанса с целителем.              Драко закрыл глаза и склонил голову, осознавая всю серьёзность своего положения.              Его отстраняют от должности.              Его увольняют со службы в ВИ-7.              Дыхание участилось, и он собрался с силами, готовясь к началу панической атаки, к онемению кожи головы и давлению в груди, но этого так и не произошло.              Захлопнув дневник, он даже не подумал закончить запись, оборвав её на полуслове. Он выглянул из окна спальни на площадь.              Его увольняли, и первое, что он почувствовал...              Он почувствовал лишь облегчение.              Это изменит всё.