A Hard Row to Hoe | Дорогу осилит идущий

Эванджелин | Часть первая

             Эванджелин Герулус (среднее имя неизвестно: либо забыто, либо не упоминалось в разговорах) было четыре года, когда её старший брат умер, а вскоре за ним последовала и мать.              По всем признакам, её мать была слабой женщиной, хотя Эванджелин не могла вспомнить, почему именно она была в этом так уверена. Она не помнила мать в принципе, но не потому, что не пыталась.              Возможно, дело было не в рассказах о слабом здоровье матери… а скорее в том, что Эванджелин сама пришла к такому выводу, учитывая обстоятельства её смерти. Умереть от разбитого сердца? Тут она была вынуждена согласиться с отцом.              Весьма жалкая причина.              Поскольку мать больше не присутствовала в её жизни, Эванджелин проводила большую часть времени в одиночестве. Её отец не был заинтересован в заботе о ребёнке, поэтому когда он (изредка) бывал дома, то пропадал в другой комнате (единственной другой комнате), напиваясь до беспамятства.              Вся трезвость его ума была зарезервирована исключительно для язвительных высказываний о состоянии волшебного мира и различных фанатичных измышлений, например:              — Почему магический мир должен быть сокрыт? Волшебники — высшая раса, так почему они должны прятаться в тени магловского невежества?              — Магия — сила, и чистокровные — законные носители любой силы, которую они получали или достигали. Совершенно естественно, что они должны контролировать ситуацию.              — Общение с полукровками и грязнокровками отвратительно и недостойно; оно приводит к ослаблению власти и искажению представления о том, как должны жить волшебники.              Её отец был печальным, невыразительным человеком, который считал, что заслуживает больше того, что имел, и винил окружающих в отсутствии того, чего ему недоставало.              За тысячу лет род Герулусов не запятнал себя немагической кровью, но они так и не попали в Священные двадцать восемь («Слишком сосредоточены на предателях крови и животных!» — так сказал её отец).              У них не было поместья.              У них не было ни хранилищ, ни семейных реликвий, ни земли, о которой стоило бы упоминать.              У них не было ничего, кроме горечи и двухкомнатной лачуги, расположенной рядом с лесом за пределами Беркшира.              В сущности, их страдания объяснялись тем, что, хотя в их венах текла чистая магическая кровь, слишком много низших существ (предатели крови, грязнокровки, полукровки и наполовину… животные) украли то, что по праву принадлежало им. Род Герулусов был обделён. Забыт.              Всеми, за исключением Тёмного Лорда. Лорд знал об их бедственном положении. Когда он вернётся (отец был уверен, что Лорд просто ждал своего часа), то позаботится о том, чтобы все чистокровные семьи заняли своё законное место в магической иерархии. Он превратит мир в место, где главное значение имеет кровь — валюта, которую невозможно заработать, можно только получить в наследство.              Когда Тёмный Лорд вернётся, мировой порядок будет восстановлен — таково было её евангелие. Это было единственное, что Эванджелин знала, её единственный путь к спасению.              Тёмный Лорд спасёт её, а до тех пор она будет выжидать.              

Март, 1996

             Когда весной ей исполнилось одиннадцать, Эванджелин сразу же начала подготовку к школе, хотя и знала, что до этого ещё полгода. Несмотря на то, что она выросла в семье волшебников, она отставала во многих областях. Она не умела читать (никто не учил её), не особо заботилась о гигиене (да и как она могла? Ведь у них не было водопровода) и была крайне неразвита в социальном плане. Она никогда не встречала других детей, за исключением своего брата. Ей не позволяли уходить за пределы участка, хотя их лачуга стояла у самой опушки леса, через который протекал ручей. Большую часть времени она проводила на улице, углубляясь всё дальше в лес, — отец всё равно никогда не приходил её искать. Именно там она чувствовала себя как дома. Тьма подходила ей. Тишина успокаивала.              В любом случае она не понимала большинство людей.              Лес стал местом, где она развивала свою магию.              Поначалу — мелочи. Вынуждать листья танцевать на траве. Направлять ручей вокруг гниющего пня, перекрывая другие пути и контролируя течение.              Заставлять мелких зверушек (в основном, кроликов) подчиняться её воле. Прыгать в ручей. Топиться.              Эти проблески силы становились интенсивнее, сплетаясь воедино в гобелен. Эванджелин представляла, что он обёрнут вокруг неё — защита от любого вреда, который мог ей угрожать. Магия была щитом. Оружием. Магия спасёт её.              Магия спасёт её, даже если больше никто не спасёт.              Бабушка навещала их каждое воскресенье, чтобы проверить, есть ли у них еда (никогда не было) и покричать из-за беспорядка. После того как Эванджелин приводила дом в надлежащий вид, она усаживалась на пол, а бабушка читала вслух воскресный выпуск Ежедневного пророка. Несмотря на уборку, это была любимая часть недели Эванджелин. В такие минуты она чувствовала себя частью чего-то большего — членом волшебного сообщества, а не изгоем, вынужденным с тоской смотреть на него извне.              В одно дождливое воскресенье в июне, после месяцев и месяцев разочарования, Эванджелин услышала новость, которая перевернёт её жизнь — она была в этом уверена.              

ТОТ-КОГО-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ ВЕРНУЛСЯ

             Вот оно. Она была на верном пути: она собирается в Хогвартс, где наконец-то сможет совершенствовать своё мастерство, Тёмный Лорд вскоре вернёт себе власть, а семья Герулус будет избавлена от безвестности и бедности спустя несколько поколений пренебрежения.              Это чувство было самым близким к счастью за всю её жизнь.              Утром первого сентября, после того как Эванджелин отмылась в ручье, собрала свои лохмотья и скудные пожитки, сложив их в кусок изношенной простыни, она ждала отца, который должен быть вернуться и отвезти её на Кингс-Кросс.              Бабушка описала, что именно нужно сделать после того, как Эванджелин попадёт на платформу, и выдала отцу достаточно денег для покупки палочки, книг и подержанной мантии в Косом переулке. Эванджелин хотела сама контролировать расходы; она боялась, что с деньгами может что-то случиться, если они окажутся вне поля её зрения, вне её крепко сжатой ладони.              Когда отец ввалился домой так поздно, что у них не оставалось времени купить необходимое, она поняла, что её опасения не были беспочвенными.              — И куда эт ты собралася? — пробормотал он, открыв один глаз, когда споткнулся о край потёртого коврика.              — Поезд в Хогвартс отъезжает сегодня утром, — ответила она, подхватывая свои вещи. Точнее, единственную вещь.              — О, — рассмеялся он над ней. — Ну, тада тебе не надо беспокоиться об этом.              Он отошёл от неё, не собираясь ничего объяснять.              В последующие недели она выяснила, в чём дело. Хогвартсом руководил неблагонадёжный человек, Альбус Дамблдор, который был самой большой угрозой для Тёмного Лорда, если не считать Гарри Поттера.              Что означало, что он также представлял угрозу и для Эванджелин — для её жизни, какой она была или какой могла бы стать.              Хогвартс небезопасен, и Эванджелин не поехала туда — отец сказал, что отправил письмо в прошлом году, где заявил, что она будет на домашнем обучении неопределённый период времени. Её растили для высших целей, говорил он, но не соизволил объяснить, в чём заключаются эти высшие цели.              Эванджелин чувствовала, что он прав: она предназначена для чего-то большего. Но она была уверена, что отец на самом деле не знал этого — он просто иногда говорил всякое. Глупое. Жестокое.              Она уходила в лес и продолжала заниматься, без палочки, без чёткого плана на будущее. Она тренировалась от первого луча солнца до самого заката, и так изо дня в день.              

Июль, 1998

             Летом, в год её тринадцатилетия, мир Эванджелин рухнул, угрожая утянуть её за собой.              Тёмный Лорд пал; он был мёртв. Она знала, что на этот раз это правда.              Глубоко в душе она знала, что он больше не вернётся.              Бабушка плакала, когда прочитала заголовок в Пророке, а Эванджелин сидела на полу перед ней, обнимая колени.              Она не разговаривала несколько недель, чему способствовало то, что отец не объявлялся с Рождества. Из-за его отсутствия бабушка наконец переехала к ней, но заболела после известия о гибели Тёмного Лорда.              Похоже, ей предстояло иметь дело с ещё одной слабой женщиной.              Когда у них закончилась еда, Эванджелин начала искать пропитание в лесу за домом. Она научилась приманивать животных и благодаря своим экспериментам стала весьма искусна в препарировании и расчленении. Не имея ни учебников, ни инструкций, она делала всё, что хотела и что ей было нужно, своими руками.              В начале июля бабушка стала отказываться сперва от еды, а потом и от воды. Через несколько дней она умерла.              Эванджелин ощущала не грусть — это было что-то другое. Беспомощность? Страх? Она не знала.              До смерти бабушки она чувствовала, что хотела избавиться от этой женщины. Теперь, когда это произошло и она столкнулась со смертью лицом к лицу, она уже не была так уверена.              Эванджелин стояла над телом бабушки. Она вытащила её волшебную палочку из кармана мантии. Палочка была длинной, слегка изогнутой на конце. Полностью белая, отполированная временем, с серебряными листьями на рукоятке. Она была великолепна, Эванджелин всегда так считала. Она знала, что в один прекрасный день эта палочка станет принадлежать ей.              Направив её на грудь бабушки, она шёпотом произнесла звуки, которые тренировала у ручья. Она была уверена, что эти звуки были настоящей магией — они приносили множество плодов в прошлом (хотя ни один из них она не могла воспроизвести в точности) — и сделают то, что она хочет.              Эти слова вернут её бабушку к жизни.              Эванджелин почувствовала, как сила заструилась сквозь неё, растеклась по руке, прошла через палочку и разлилась в воздухе вокруг. Тело бабушки взлетело, её расфокусированные глаза открылись, а голова отделилась от шеи и рухнула на пол.              Кровь разлилась повсюду: покрыла диван, попала на нос Эванджелин, стекала с её волос.              Какой беспорядок.              Эванджелин отпрянула, глядя на жуткую сцену.              Неплохо для первого раза.              Спустя несколько дней бабушкин труп начал разлагаться, и запах стал просто невыносимым, но Эванджелин не представляла, что нужно делать. Погребение казалось слишком утомительным… а после первого всплеска она не могла заставить палочку работать должным образом, поэтому не была уверена, что может что-то сотворить при помощи магии.              У неё не было выбора. Она ещё раз собрала свои вещи, на этот раз сложив их в сундук, который бабушка использовала при переезде, и покинула дом. Она подожгла лачугу и зашагала по дорожке вперёд не оглядываясь.              Ближе к ночи она почувствовала, как её тянет к дому, расположенному вдали от Беркшира. Впечатляющий коттедж располагался на большом участке земли. Она ощущала магическую подпись семьи, живущей в доме, вибрацию их защитных чар на своей коже.              Перед смертью бабушки у неё вошло в привычку бродить по несколько часов в день в ближайшем городке, испытывая себя. Эванджелин решила, что, раз отец ушёл окончательно, ей не нужно следовать его предупреждению оставаться на крошечном клочке Великобритании. Она практиковалась в общении с людьми и взаимодействии с миром. Она узнала, что маглов, так же как и животных, было легко контролировать, а иногда — даже легче. Она убеждала их давать ей деньги, еду — да и вообще что угодно.              Она была уверена, что даже в этом волшебном доме сможет подчинить хозяев своей воле. В конце концов, она — четырнадцатилетняя бедная, необразованная сирота. Какую угрозу она вообще могла представлять?              Женщину, что встретила Эванджелин на пороге и слушала её гнусную историю с широко раскрытыми глазами, звали Имельда Крэбб.              Эванджелин не слишком далеко уходила от правды — так, немного здесь, немного там. Она — чистокровная, родители умерли вскоре после её рождения (правда и ложь). Её воспитывали жестокие, злобные маглы (ложь, но её отец действительно был ужасным человеком), которые заставляли её скрывать магические способности и не пускали в Хогвартс (частичная правда). Эти маглы погибли в пожаре несколько дней назад, и у неё не осталось ничего, кроме тех вещей, что она спасла в своём сундуке (пожар и правда был, но невозможно убить то, что уже мертво). Она нуждалась в помощи (правда).              В данный конкретный момент Имельда Крэбб была женщиной на грани отчаяния. Тёмный Лорд пал, забрав с собой её единственного сына, Винсента, погибшего в Битве за Хогвартс. Её муж Виктор ожидал приговора и, несомненно, отправится в Азкабан за свои злодеяния, по крайней мере на некоторое время.              В большинство дней она даже не считала нужным одеться. Она бродила по дому с кружкой, наполненной джином, в распахнутом халате и фиксировала взгляд на заднем дворе. Имельда продолжала и дальше существовать подобным образом, несмотря на то, что впустила Эванджелин к себе.              Для Эванджелин такое поведение не выглядело чем-то необычным. Так вела себя её мать. Её отец не утруждался кружкой или халатом, но был таким же. Он как бы присутствовал, но на самом деле его не было.              Имельда проводила остаток времени, сидя в комнате Винсента и довольствуясь тем, что находилась в её стенах. В первый день Эванджелин просто стояла в дверном проёме. Через несколько дней она решилась сделать шаг внутрь. В тот день, когда она наконец вошла, она замерла, глядя на беспорядочно расставленные книжные полки, забитые смятыми свитками, сломанными фигурками и книгами с потрескавшимися корешками и испачканными обложками, которые пихали туда как попало.              — Ты можешь взять его книги, если хочешь, — бросила Имельда, сидя в кресле в углу. Кровать не была застелена, и Эванджелин не знала, оставлена ли она в таком виде после последнего сна Винсента, или Имельда решила спать в его кровати.              — Я не могу, — Эванджелин обернулась, чтобы посмотреть Имельде в глаза. — Меня не научили читать.              — Да ладно? — Имельда проглотила последний глоток джина. — И тебе четырнадцать, да?              Эванджелин кивнула, проходя мимо заваленного рабочего стола. Пустые коробки из-под сладостей, разлитые чернила. Записка с изящным почерком и наспех нарисованным сердечком была засунута в конверт, рядом небрежно втиснули несколько фотографий. Она вытащила одну и пробежала взглядом. На снимке был Винсент (она узнала его из-за небольшого алтаря на кухонном столе), а рядом с ним — ещё несколько человек: плотный парень чуть выше ростом, девушка с блестящими волосами и высокий светловолосый юноша с метлой на плече. Его голова была чуть откинута назад, бровь приподнята. Она задержала на нём взгляд. В кадре он покачивался на пятках, перекатывая метлу в руках — лицо бесстрастное, может быть, даже насмешливое. Он не казался намного старше её самой, но Эванджелин не знала, когда именно сделан этот снимок.              — Мой Винсент. Ему исполнилось восемнадцать в прошлом декабре, — сказала Имельда. Эванджелин предположила, что люди на фотографии — его школьные друзья, то есть примерно одного с ним возраста. — Он бы тебе понравился. Он был славным мальчиком.              — Уверена в этом, — равнодушно отозвалась Эванджелин, убирая фотографию обратно в конверт.              — Я могу научить тебя, если хочешь, — Имельда закрыла глаза и откинулась в кресле. — Читать. Некоторым заклинаниям. Основным вещам, которым должна была научить тебя твоя мама.              Эванджелин обернулась и внимательно посмотрела на женщину, которая с момента их встречи была пьяна и в трауре. Она не верила, что Имельда сможет научить её тому, что она жаждала знать, тому, что позволило бы ей занять законное место в волшебном мире… но в данный момент у неё не было альтернативы.              — Я была бы вам очень признательна, миссис Крэбб.              — Можно просто Имельда, — отозвалась она, постепенно отключаясь. — Начнём завтра.              Эванджелин снова кивнула, когда Имельда захрапела. Она вынула из конверта фотографию, которую только что рассматривала, затем вытащила остальные, спрятала их в карман и выскользнула из комнаты Винсента.              

Август, 1999

             Эванджелин полностью посвятила себя обучению чтению. Если ей предоставлялась какая-либо возможность, она хваталась за неё с остервенением. Она не могла быть уверена в том, что ей выпадет ещё один шанс. Она ела, когда предлагали, на случай если она снова останется без еды в ближайшее время. Она слушала, когда люди с ней разговаривали, в надежде, что сказанное может изменить её жизнь. Она наблюдала, она училась, она тренировалась, она совершенствовалась.              К концу августа она могла прочитать большинство школьных учебников Винсента. Она читала Пророк ежедневно, от корки до корки, а затем переходила к более старым газетам. Имельда хранила все до единого выпуски на протяжении многих лет. Эванджелин обшарила весь дом в поисках книг о малоизвестной или тёмной магии, о силе. Их нашлось не так уж и много — Имельда упомянула, что большая часть «сомнительных» книг была изъята, когда Виктора взяли под стражу годом ранее.              Именно благодаря ежедневному чтению накопившихся старых газет Эванджелин выяснила, кем был тот мальчик на фотографии с Винсентом: Драко Малфой. Самый молодой Пожиратель смерти, когда-либо посвящавший свою жизнь служению Тёмному Лорду. Мальчик, которому, по словам Имельды, было поручено убить Альбуса Дамблдора.              Чем больше она узнавала о Драко, тем сильнее её тянуло к нему. Он был последним волшебником в родах Блэков и Малфоев. Он определённо был талантливым юношей, ведь Тёмный Лорд не доверился бы идиоту. Кроме того, Эванджелин казалось странным то, что о нём писали… как будто журналисты ненавидели Драко, но не могли перестать о нём рассказывать. Как будто любое упоминание о нём было неотъемлемой составляющей газеты. Месяцами Пророк не выходил без новостей о его деле… пока Драко не отправили в Азкабан — и о нём забыли.              Но она не забыла.              Единственным посетителем, который регулярно приходил в дом Крэббов, был Грегори Гойл, другой парень с фотографии. Каждую неделю он проводил время с Имельдой, рассказывая школьные истории о Винсенте: о неприятностях, в которые они попадали, о том, как они на протяжении всего шестого курса помогали Драко Малфою выполнять поручение Тёмного Лорда. Спустя почти год после этих визитов и одних и тех же историй, повторяющихся по кругу, Эванджелин казалось, что она лично во всём этом участвовала.              Она видела общежитие Слизерина, ощущала сквозняки в подземельях, заглядывала в Большой зал. Она слышала протяжную речь профессора Снейпа и корявый говор Хагрида.              Она обращала пристальное внимание на любое упоминание о полукровке Гарри Поттере — мальчишке, убившем Тёмного Лорда, — и о его соратниках — предателе крови Роне Уизли и грязнокровке Гермионе Грейнджер. Все трое появлялись в каждом номере Пророка, и Эванджелин как одержимая впитывала любое упоминание о них.              Именно они и такие, как они, превратили волшебный мир в нечто запутанное и омерзительное, хотя на самом деле он должен быть очень простым. Магия — явление врождённое. У кого-то она есть, у кого-то — нет. Только чистокровные могли обеспечить будущее их виду.              

Июль, 2000

      Закончив читать особенно невыносимую статью, в которой подробно описывалось, как Золотое трио занимается тем, что просто существует (чего, очевидно, было достаточно, чтобы попасть на первую полосу), Эванджелин громко выругалась, свернула газету и положила её перед собой. Она сидела с Грегори на террасе с видом на сад — оба старались не попадаться на глаза Имельде. Виктор должен быть выйти из Азкабана в конце недели, и дом, по её словам, был совершенно не готов к его приезду. Если бы они решились войти внутрь, их, скорее всего, задушило бы ковром, который подвергался агрессивному выбиванию от пыли, или диванной подушкой, проносящейся мимо.              Грегори стал появляться дважды в неделю, и Эванджелин не нужно было долго искать причину. Он был влюблён в неё… это превращалось в проблему, и не только из-за него. Эванджелин было пятнадцать, и она наконец начала выглядеть не как ребёнок, не достигший половой зрелости. Раз в пару недель Имельда обращала внимание на перемены во внешности Эванджелин. Она предполагала, что организм Эванджелин был настолько истощён, что перешёл в режим стагнации, чтобы выжить. Но теперь она «расцвела».              Эванджелин понимала это, но всё равно приходила в ярость. Как много её магии было подавлено во время периодов голодания? До того как она научилась добывать пропитание, когда её отец не появлялся дома, ей приходилось жить без еды по нескольку дней. Бывало, что у неё не хватало сил выйти на улицу, не получалось сотворить простейшее заклинание. Она всегда предполагала, что это болезнь, так как в какой-то момент всё прошло.              Как выяснилось… как только она смогла начать регулярно питаться.              Именно в этот момент Эванджелин поняла, как важно серьёзно относиться к своему здоровью. Она ела только то, что сама выращивала, разводила и убивала. Каждый день она тренировала тело и разум. Она посвящала занятиям магией не менее семи часов в день.              Она считала, что Грегори в общем-то безобиден. Он был довольно глупым молодым человеком, чей лучший друг умер, и большую часть времени он проводил с сиротой… Она думала, что могла бы посочувствовать ему, если бы он не вызывал такого отвращения. К тому же она и так уже сочувствовала практически всем вокруг. Большинство людей она считала жалкими. Убогими.              Отбросами.              Он склонился — слишком близко, — чтобы взглянуть на статью.              — Тут ты права. — Он сунул печенье в рот. — Салазар, мы так их изводили в школе. Ёбаные неудачники.              — Как часто вы пересекались? — спросила она, уже зная ответ. Она не думала, что ещё оставалась история о Хогвартсе-через-призму-восприятия-Гойла, которую она бы не слышала.              — Каждый грёбаный день, — пробурчал он. — Сталкивался на уроках, видел их слоняющимися в коридорах. Думали, что они такие крутые, да. Никогда не попадали в неприятности — профессора так глубоко лезли им в зад, что аж дышать не могли.              — Хм, — протянула она, разглядывая свои ногти.              — Поттер был долбаным придурком, Уизли был просто… рядом. Но Грейнджер, — Грегори с отвращением раздул ноздри. — Какая же заносчивая сука. Всегда поднимала руку, вскакивала со стула, чтобы доказать всем, что грязнокровка не отстаёт от настоящих ведьм и волшебников. Мне хотелось свернуть её тощую шею. Жалкая.              Он сделал глоток чая и резко поставил чашку на стол.              — Драко всегда был хорош в этом, — продолжил он, поймав её взгляд. — В том, как поставить сучку на место. Она думала, что особенная, но он легко выбивал почву у неё из-под ног.              — Оу?              — Он был умнее неё, понимаешь, и мысль, что грязнокровка пытается обойти его в успеваемости? — Грегори рассмеялся. — Когда он не мог превзойти её на занятиях, он задирал её в коридорах. Он заставлял её плакать — это было так легко, отвечаю… Посмотришь на неё как-то не так, и она сразу же разваливалась. Слабачка, думаю, это особенность грязнокровок.              Эванджелин часто втягивала Грегори в такие разговоры. Она подводила его к Хогвартсу, и он неизбежно начинал рассказывать истории о Драко, об их проделках. За последние два года она так много слышала о нём, что чувствовала, будто знает его. Она чувствовала, что… он принадлежит ей.              — Однажды он подпортил ей зубы, — протянул Грегори тоскливо. — Огромные торчащие зубы, хотя я всё равно не заметил разницы — она всегда больше смахивала на бобра, чем на девушку.              Эванджелин вздохнула, оглядывая сад. Если уделять Грегори слишком много внимания, он станет более отчаянным, чем сейчас, а с этим она не могла смириться. Но при этом она старалась удержать его в своих руках: она знала, что в какой-то момент он ей пригодится, как минимум как связующее звено с Драко.              — Она даже не знала, что такое «грязнокровка», пока он не назвал её так на втором курсе. Тупая овца. Ну, это был самый первый раз, когда она услышала это от Драко. Мы повторяли это каждый чёртов день. — Он засмеялся. — Однажды василиск пытался убивать людей в школе…              — Хм, — задумчиво отозвалась она, потягивая чай. Василиск, ползающий по трубам. Эту историю она слышала кучу раз за чаепитием.              — Ага, я тебе рассказывал? Мы возвращались с празднования Хэллоуина, а на стене кровью была написана какая-то херня про врагов наследника… Не помню. Это было много лет назад. Там ещё висела мёртвая кошка. — Он замолчал задумавшись. — Может, и не мёртвая. Она каким-то образом ожила. Ну, пофиг. Я просто помню, как Драко так сильно рассмеялся, что толкнул Грейнджер и заявил: «Ты следующая, грязнокровка». Ты бы видела её грёбаное зубастое лицо. Со слезами на глазах, шмыгала носом и размазывала сопли по Поттеру и Уизли, пытаясь игнорировать больших злых слизеринцев.              — Невыносимая девчонка, — согласилась Эванджелин.              — Так и есть. Не видел её со смерти Винса. Драко спас меня, ты знала? Грязнокровка оглушила меня и бросила умирать. Драко вытащил меня, когда Винс поджёг всё вокруг Адским пламенем.              — Адским пламенем, — кивнула она, но потом замерла. Адское пламя? Он десятки раз упоминал смерть Винсента. Тот погиб в пожаре, в замке, во время Битвы за Хогвартс. Это всё, что обычно рассказывал Грегори. — Что такое Адское пламя?              — Я до сих пор ощущаю, как оно приближается, — невольно вздрогнул он. — Это проклятый огонь, мы изучали его на седьмом курсе. Абсолютное безумие. Оно вышло из-под контроля, почти прикончив всех нас. — Он допил чай, обвёл взглядом сад. Покачал головой. — Чёртов Винс.              Несмотря на всё её чтение и практику, в мире было бесчисленное множество вещей, о которых она не имела ни малейшего понятия. Гнев, вызванный собственным невежеством и незаслуженной изоляцией от мира, в котором она родилась, на принадлежность к которому имела полное право, переполнял её настолько, что иногда она не могла ясно мыслить.              Эванджелин родилась могущественной ведьмой, но её просто бросили гнить. Грязнокровки, подобные Гермионе Грейнджер, вырванные из своего бесполезного мира, были помещены в её мир, где их опекали, восхваляли и развивали — где им выделяли ресурсы, которые должны были предназначаться таким ведьмам, как Эванджелин.              На текущий момент она так отстала в своём магическом образовании, что даже не могла представить, чего она не знает. Магия была необъятной… безграничной. Магия была всесильной.              Ей необходимо узнать всё, чтобы она могла воплощать всё.              

Апрель, 2004

             В конце концов Эванджелин смогла устроиться на работу в книжный магазин «Папирус» в Хогсмиде благодаря другу Виктора Крэбба, некоему мистеру Алоизиусу Бёрку, внучатому племяннику Карактакуса Бёрка, одного из основателей магазина «Горбин и Бёрк».              Сам по себе магазин ничем не выделялся и вёл легальную деятельность, за исключением подвала, где шла торговля некоторыми «неучтёнными» текстами… разумеется, при условии, что стороны были достойными (чистыми) и что все сохраняли должный уровень благоразумной осмотрительности. Каждая известная чистокровная семья владела тысячами фолиантов, подробно описывающих не только историю их рода и место в волшебном мире, но и почти все существующие заклинания и магические теории, когда-либо созданные. Поскольку их общество трепетало под гнётом новых послевоенных идеалов, многие книги, в которых упоминались (лучшие) прошлые времена, книги, утверждавшие, что чистота крови — единственное, за что стоит бороться, были выставлены на продажу. Жалкие семьи, больше заботившиеся о том, чтобы выглядеть прогрессивными, чем о защите того, что по праву принадлежало им, выстраивались в очередь, чтобы избавиться от самых «агрессивных» экземпляров из своих библиотек.              Что вполне устраивало «Папирус».              Эванджелин читала каждый фолиант, который попадал ей в руки, и даже выходила в свои выходные, чтобы изучить новые поступления. Она разработала собственное заклинание, позволявшее скопировать всю книгу и перенести её содержимое дословно в специальный маленький блокнот, который она сама изготовила. Он был бесконечным. В нём никогда не заканчивались страницы, хотя и размером он был не больше обычного романа. Все книги, которые она когда-либо видела, всегда были у неё под рукой.              На тот момент она уже не жила с Крэббами, хотя и обитала в скромной пристройке на территории их владений. Раньше там жил садовник, но для целей Эванджелин это пристанище вполне подходило. Оно дарило ей уединение, было дешёвым и располагалось в нескольких метрах от пятничного Плюй-камни-клуба, который собирался в ветхой беседке на заднем дворе Крэббов.              Еженедельно Виктор Крэбб приглашал своих друзей на жёсткую игру в Плюй-камни. Она знала, что это игра для детей (конечно, она никогда не играла в неё: игры были роскошью, которую она не понимала и которой не интересовалась), но то, как играли Виктор и его друзья, могло травмировать ребёнка, вполне вероятно, в буквальном смысле и на всю жизнь. В их версии проигравшего обливали особой эссенцией, разработанной самой Эванджелин. Эссенция на несколько минут ослепляла жертву, и та корчилась в жутких, но беззвучных муках. Эссенция состояла из нескольких ингредиентов, которые Эванджелин выращивала в своём саду за деревьями на заднем дворе. Она готовила её специально для игр Виктора.              Она поняла, что в нём была игривая жестокость. В этом они были слегка похожи.              Её первое испытание эссенции лишь ослепило подопытного… что было не так уж и весело. Она решила, что нужно добавить некоторое подобие боли. Боль и слепота были шагом в верном направлении, но жертва стала слишком громко скулить, катаясь по полу, поэтому она добавила в состав вещество, которое лишало способности говорить и вообще издавать какие-либо звуки.              Нет предела совершенству, и эти люди, эти полные кретины, были идеальными испытуемыми для всех видов настоек, мазей и коварных зелий, над которыми Эванджелин работала за закрытыми дверями. С какой целью? Поначалу она не понимала… но со временем всё стало проясняться.              Именно болтовня в Плюй-камни-клубе наконец указала ей верное направление. Эти люди были беспокойны. Им нужна цель, идея.              Каждая встреча начиналась с обсуждения одного и того же: текущего состояния мира (ужасное) и их общей неудовлетворённостью им — как бы всё отличалось, если бы Тёмный Лорд не был повержен Гарри грёбаным Поттером и его шайкой предателей крови, грязнокровок и прочих отбросов.              Они убеждали друг друга в том, что необходимо возмездие, а затем начинали строить планы по свержению существующего режима.              А потом они не делали с этим абсолютно ничего, кроме как исчезали в ночи, чтобы вернуться на следующей неделе и снова раззадоривать друг друга.              Было много разговоров, но никто не призывал к действиям или ответственности.              Эванджелин признала, что ни один из этих мужчин не был великим. Большинство даже не были достойными… но она была. И она могла бы использовать их, чтобы достичь своей высшей цели.              Она просто ещё не до конца поняла, какая же это цель.              — К тебе обращалась леди Малфой? — спросил Элиас Треверс, когда Плюй-камень взорвался и брызнул ему в глаза. Он сбил доску со стола, падая на пол и корчась в абсолютной тишине.              — Что он сказал? — спросил Виктор, набивая свой щербатый рот сосисками и сырным пирогом.              — Должно быть, Нарцисса тоже пристала к нему с репарациями, — пояснил Вейлон Гойл, обсасывая куриную кость. — К вашему сведению, она больше не леди. Её никчёмный сын теперь лорд, а она стала… ну, я ни хрена не понимаю, как там всё устроено. Но этот мелкий паршивец отвечает за семейное состояние, в этом я уверен.              — Смотрю, тебе не очень-то нравится молодой господин Драко? — спросил один из мужчин. Она выглянула из угла, где наполняла Плюй-камни эссенцией в серых перчатках из драконьей кожи длиной до локтей. Говорил Роули. Он так часто на неё пялился, что она не знала, как он выглядит, когда не раздевает кого-то своим ленивым взглядом.              Гойл хмыкнул и протянул жирную руку к кружке, по бокам которой стекала пивная пена.              — Я просто подумал о Люциусе, гниющем в Азкабане, пока его предательница-жена тратит все его деньги на грязнокровок, а его трусливый сын на эти деньги снова сбегает и занимается одному Салазару известно чем в Америке.              Эванджелин пришла к выводу, что Малфоев одинаково ненавидели что с властью, что без, хотя Люциуса редко изображали хоть в чём-то похожим на жертву. У неё никогда не складывалось впечатления, что Гойл его терпел; и это лишь заставляло задуматься, насколько сильно Гойл, должно быть, ненавидел Драко.              — Скажу так: если бы Грегори уклонялся от своих обязанностей и превратился в американца, пока я сижу в Азкабане? — Вейлон скорчил своё огромное красное лицо, щёки затряслись, когда он стиснул зубы. — Я бы нашёл дементора и пригласил бы его на чашечку чая, вот что бы я сделал.              — Я видел Пэнси в Дырявом пару дней назад, — встрял Грегори, стараясь придать себе важный вид. Эванджелин замечала, как остальные мужчины игнорировали его. — Она только вернулась от Драко, провела у него несколько дней. Говорит, что он живёт по соседству с маглами. Водит чёртову машину и ходит за покупками на рынок.              — Не знаю, — мрачно ответил Роули. — Грёбаные Малфои. Этот парень, он что-то задумал. Он всегда что-то замышляет.              — Ты всё ещё злишься из-за того Круцио, которое он наложил на тебя много лет назад, — рассмеялся Виктор и получил по лицу Плюй-камнем, откинувшись на стуле и прижав руки к глазам. Его стул с грохотом опрокинулся, но он не издал ни звука.              — Даже в том возрасте, — Роули встряхнул головой, игнорируя Виктора и обращаясь к сидевшим за столом, — этот маленький поганец был грёбаным злом во плоти. Я никогда не испытывал таких мук, ни до, ни после. Я держусь подальше от этого сумасшедшего уёбка. Не думаю, что Азкабан усмирил его характер — на мой он особо не повлиял.              — Я до сих пор не понимаю, почему ты никогда не видел его, — задумчиво протянул Грегори, что Эванджелин сочла странным. Мыслительный процесс не был сильной стороной Грега.              — Говорили, что он сидел в карцере — в первый же день ударил охранника камнем, который вытащил из стены своей камеры, — пояснил Роули. — Но крики его было слышно. Каждый день.              На протяжении многих лет Эванджелин уделяла Драко Малфою гораздо больше внимания, чем когда-либо призналась бы. С тех пор как в четырнадцать лет увидела его фотографию в комнате Винсента, она всё больше думала о нём. Ей было любопытно, чем занимается наследник одних из самых могущественных и богатых родов.              Она написала ему три письма, пока он был в Азкабане, но так и не получила ответ. Она предположила, что заключённым в карцере не позволяют получать почту, и Имельда поддерживала её в этом заключении. Имельда была уверена, что Драко навестит её после освобождения, чтобы отдать дань уважения Винсенту, но, со слов Пророка, он уехал в Америку в ту же секунду, как покинул Азкабан.              Что-то подсказывало Эванджелин, что с Драко Малфоем всё не так просто. Она согласна с Роули… он определённо что-то задумал. Собирался завоевать расположение в Америке? Планировал стать новым Тёмным Лордом?              Эванджелин не сомневалась, что, если он начнёт сопротивление, она станет его частью. Так и должно быть, она чувствовала это. К этому она стремилась.              Она предоставит ему свои таланты, она укрепит любое сопротивление, в котором он будет состоять… вместе они положат конец разложению магической расы.              Ей просто нужно с ним встретиться.              И — а это было ключевым во всём её плане — ей нужно было воплотить в себе нечто, что имело бы для него ценность. Недостаточно быть чистокровной и могущественной. По её собственным оценкам, она была искуснее, чем большинство ведьм и волшебников, которых она встречала. Особенно если учесть её возраст и скудное образование. Виктор всё время делал небольшие замечания, когда она работала. Необыкновенный талант, говорил он. Злой гений.              За такой задницей мужчины бы пошли на войну…              Обычно она не обращала внимания на подобные мысли. Она знала, как может восприниматься восемнадцатилетняя девушка в глазах мужчин среднего возраста, стоило им только напиться рядом с ней. Как они вожделели её. Эванджелин знала, что они о ней думали, чего хотели от её тела.              Она также знала, как часто они ломали свои пальцы, если осмеливались дотронуться до неё, и не могли понять, как это произошло. Для этого ей даже не нужна была палочка. Она ломала их пальцы, запястья, однажды вывихнула локоть — и она способна на большее. Без сомнения. Она — не нечто для развлечения.              Она — нечто, внушающее страх.              Виктор, к его чести, только говорил подобные вещи. Он ни разу не прикоснулся к ней, и Эванджелин предполагала, что, возможно, глубоко в душе он её опасается.              Она ценила это. Ей нравилась здоровая доля инстинкта самосохранения в мужчинах, которыми она будет командовать в будущем.              Она наблюдала, как Грегори поморщился — обычная реакция, когда она копалась в его мозгах. Она хотела выяснить, что ещё он узнал о Малфоях в последнее время. Эванджелин по-прежнему могла проникнуть в его мысли, не вызвав его подозрений, хотя он, похоже, никогда не связывал внезапное давление в голове с ней. Напротив, чаще всего он думал, что виноваты регулярные возлияния (потому что пил он много и чрезмерно). Он отставил огневиски, всё ещё хмурясь. Ей нужно было поработать над своей ловкостью — она надеялась проникнуть в разумы всех, кто общался с Драко, и выудить из них всю нужную информацию… но для начала ей нужно было овладеть легилименцией на таком уровне, чтобы никто не ощущал её вторжения и выхода. Но это было сложно осуществить без опытного партнёра.              Имельда оказалась превосходной ведьмой, но её знания носили скорее практичный, чем экспериментальный характер. Виктор же, напротив, действительно был больным ублюдком — но при этом посредственным почти во всём.              Спустя несколько часов, когда больше не было сказано ничего достойного внимания, мужчины ушли, а Эванджелин помогала Виктору навести порядок в беседке.              — Думаю, вашей компании не помешали бы небольшие перемены, — сказала Эванджелин, отправляя Плюй-камни на полку за их спинами.              — Что ты задумала? — спросил он, удерживая в воздухе грязные стаканы в ожидании продолжения.              — У нас есть возможности, Виктор. Мы могли бы создать нечто действительно ценное для твоих друзей… для мужчин вроде тебя.              — И какие это мужчины?              — Чистокровные. Умные. Способные. Приверженцы изменений и порядка… — ответила она. Виктор не являлся ничем из этого, как и все эти мужчины. Но им нравилось верить, что в их руках крупица славы, крупица уважения. Эванджелин охотно подарила бы им эту иллюзию. А затем подчинила бы их себе, пока они верили, что именно они всем заправляют. — Так больше продолжаться не может. Мы должны создать место, где можно будет объединяться и строить заговоры. Ты ведь каждую неделю об этом говоришь — о том, что сокращение чистокровных лишь ведёт к ослаблению общества…              — Так и есть, — согласился он. — Что это будет за место?              Она хотела создать пространство, где мужчины, подобные Виктору, — бывшие пособники Тёмного Лорда — могли бы собираться и расслабляться. Место, где они хотели бы находиться, где они чувствовали бы себя важными, почитаемыми... уважаемыми. Это был лучший способ добиться чего-либо — Эванджелин нужно, чтобы они доверяли ей, нуждались в ней, а затем действовали от её имени.              — Что-то типа клуба. Вакханалия — место, куда мужчины могут прийти и… — Она улыбнулась, и эта улыбка выглядела чужеродно на её лице. Эванджелин не улыбалась. Она вообще не умела выражать эмоции. Ей так было удобнее. Ей были ни к чему люди, которые могли бы распознать её намерения, разгадать её замыслы. Она возводила стены вокруг себя так, чтобы никто никогда не сумел отыскать её истинных мотивов, не смог бы её раскрыть.              Это был единственный способ выживать, который она знала.              — И что же, по-твоему, должны делать мужчины на этой Вакханалии?              Эванджелин вздохнула.              — Расслабляться. Пить. Трахаться. Драться… — протянула она. — На самом деле, это не имеет значения.              Его глаза округлились.              — Кого они будут трахать? Друг друга?              — Если хотят, — кивнула она. — Но если это неприемлемо для них… Я уверена, что смогу найти добровольцев. За определённую плату.              Он посмотрел на неё с подозрением.              — Что-то мне подсказывает, что ты уже размышляла над этим.              — Мы могли бы использовать заднюю часть участка и устроить зоны для аппарации, чтобы не беспокоить Имельду и дом, — объяснила она. — Только по приглашениям, и для начала… скажем… десять галлеонов с человека. Это покроет их выпивку и доступ к любым свободным участникам. Посмотрим, как пойдёт, а дальше… будем действовать.              — Ты хочешь, чтобы я начал брать со своих друзей по десять галлеонов за посещение… моего сада?              — Думаю, им это понравится, Виктор, — сказала она серьёзно. — Думаю, они будут умолять.              Он взглянул на неё с недоверием и продолжил уборку.              — Мы превратим это место в такое, где мужчины хотят быть. Где они должны быть, где их должны видеть. Мы будем всё контролировать, — она сделала упор на «мы», хотя не сомневалась, что Виктор будет напиваться быстрее всех и к моменту, когда часы пробьют одиннадцать, будет лежать без сознания в углу. Каждый вечер.              Он посмотрел на неё и медленно кивнул.              — Ты же знаешь, я всегда любил вечеринки.              — Я знаю, — ответила она, и на её лице расцвела настоящая улыбка.              

Ноябрь, 2004

             Из скромных начинаний — магически расширенной беседки на заднем дворе Крэббов и жалких остатков виски, которые ей удавалось наскрести, — выросло целое движение.              Как оказалось, этим мужчинам было легко угодить. Она так и думала. И она знала, что (иллюзорная) эксклюзивность будет их возбуждать. Не каждому мужчине с несколькими галлеонами в кармане было позволено войти — он должен быть ещё и подходящим. Она позволяла мужчинам размышлять, что считается «подходящим типом», но для неё это означало обладать тремя качествами: чистокровность, самовлюблённость и некоторая лень. Она пришла к выводу, что это была идеальная комбинация. Эти мужчины хотели многого, считали, что им полагается многое… но они не хотели прилагать усилия даже ради достижения малых целей. Они не осознавали этого, но на самом деле они хотели, чтобы им говорили, что делать… а потом бы они могли обманывать себя, притворяясь, что это целиком и полностью их выбор.              Вакханалия послужила Эванджелин несколькими способами. Она приносила ей немного денег… что, пожалуй, было одним из главных преимуществ, хотя и не являлось движущей силой её начинаний. Ей нужны были деньги. В конечно счёте всё вращалось вокруг них — власть, уважение, безопасность. Не имело значения, что она могла отследить свою чистокровную родословную вплоть до Римской империи.              Она была бедна. Содержанка Крэббов.              И поэтому её как будто вообще не существовало.              Эванджелин довольно быстро поняла, что тратит слишком много на спиртное… она недооценила, как много виски может выпить мужчина, если оно «бесплатное». Эта небольшая проблема привела к одной из её величайших побед — она начала готовить и перегонять напитки собственного изготовления. Выходило гораздо дешевле, а ещё это давало ей простор для экспериментов. Капля белладонны — и все теряли сознание ещё до окончания вечеринки. Немного опиума поднимало настроение в комнате, но слишком большое количество, наоборот, угнетало. Асфодель тоже навевал скуку, но вот скорлупа яиц окками (толчёная) приносила эйфорию, которую было сложно сдержать.              Она не хотела полагаться на Империус, чтобы контролировать тех, кто действовал бы от её имени — если до этого дойдёт. Она хотела, чтобы они сами стремились выполнять её волю. Она хотела завоевать их доверие и уважение. Эванджелин чувствовала себя уверенно в своём изначальном замысле с Вакханалией: это был естественный путь к её цели. Вакханалия сформирует и приведёт к ней воинов, особым образом связанных именно с ней. А кто смог бы отказать девушке с преданным войском?              И хотя Эванджелин не хотела применять Империус, она осознавала, что одного лишь вознаграждения недостаточно, чтобы стереть с лиц тех, кого она наняла для развлечения, отвращение — особенно когда какой-то престарелый волшебник начинал поправлять штаны у них на глазах. Молодые женщины и мужчины, которых она нашла, не были настолько нуждающимися в деньгах, чтобы ублажение мерзкого, неухоженного Пожирателя смерти казалось для них хоть сколько-нибудь приемлемым занятием.              Поэтому она убрала именно этот элемент. Она лишила их свободы выбора.              Это была двухэтапная (и весьма гениальная) система контроля. Сначала она насильно пичкала работников зельем собственного приготовления, которое усиливало влечение, снимало запреты и избавляло от любых проявлений сожаления или сдержанности. Изначально она предполагала, что зелья будет достаточно… но его не хватило. В итоге пришлось накладывать Империус. Сложность заключалась в том, что если она не поила их зельем заранее, они кое-как выполняли требуемое, но выглядели при этом подавленными… и мужчины жаловались. Некоторые даже потребовали вернуть деньги. Так и родилась эта двухэтапная система.              И, к счастью Эванжелин, обошлось без мук совести. Все они были маглами.              Если бы они могли просто заткнуться и делать своё дело, она бы заплатила им, и всё вышло бы куда чище… но нет, они не могли. Стало также ясно, что у неё не было времени искать добровольных участников — их приходилось создавать. А когда они выдыхались (Эванджелин выяснила, что по какой-то причине действие зелья начинало ослабевать после девяностого приёма), она изменяла им память и отпускала.              В тех случаях, когда кто-то слишком увлекался и избивал девушку или даже выбивал ей зубы, его отстраняли от участия в вечеринках на две недели. Эванджелин не была целительницей и не испытывала ни малейшего желания зашивать каждую рану. Да и свободного времени было не так много. Управление...              Мужчины же просто могли трахать их. Чего им ещё не хватало?              Они вызывали у неё стойкое отвращение.              Она ввела запрет на увечья, потому что штрафы не работали — денег у них было достаточно. Оказалось, что единственное, ради чего они были готовы хоть как-то менять своё поведение, — это угроза полного лишения возможности участвовать в этом мероприятии. Однажды один мужчина (Лестрейндж) предложил ей тысячу галлеонов, чтобы его пустили обратно после того, как он сломал своей девке бедро.              Она сказала, что это обойдётся в две тысячи — и он заплатил.              В конечном счёте, какое ей было до этого дело?              Спустя шесть месяцев после начала Вакханалии она модернизировала беседку и регулярно принимала по сто гостей в неделю. Снаружи всё выглядело как высокая двухместная палатка посреди вспаханного поля. При входе же гости попадали в атмосферный атриум с замысловатыми фонарями на стенах и стойкой из красного дерева, где их встречали и принимали оплату (после подсчёта сумма определялась по скользящей шкале в зависимости от частоты посещений, предыдущего поведения и первого визита — обычно от двадцати пяти до семидесяти пяти галлеонов).              Из атриума их провожали в тускло освещённый салон с яркими бархатными диванами и мраморными столами. Маглы под контролем Эванжелин свободно перемещались по салону, приглашая желающих пройти в приватные комнаты, расположенные по левому коридору. В глубине размещался бар с роскошными кожаными стульями и бронзовыми элементами. Сотни сверкающих бутылок с алкоголем выстроились на стеклянных полках, мерцая в тусклом свете, словно светились изнутри. Весь алкоголь был изготовлен Эванжелин вручную, и в большинстве бутылок не было ничего лишнего. «Особые» бутылки хранились под стойкой, а бармены были тщательно обучены, кому и что подавать.              Как оказалось в последствии, найти достаточное количество маглов, чтобы удовлетворить аппетиты своих гостей — непростая задача. Ради похищений она объездила всю Великобританию, затем всю Европу… но даже этого было недостаточно. Она знала, что кто-то в итоге догадается, почему молодые люди исчезают на месяцы, а затем неожиданно объявляются в другом месте, совершенно не помня ничего о прошедшем периоде, и выглядят довольно болезненно.              Она решила, что настало время представить гостям Схватку. Хотя все эти мужчины были примерно одного круга и положения, чем больше она с ними общалась, тем яснее понимала, насколько глубоко укоренена их взаимная ненависть. Эти мужчины не были друзьями. Они были врагами, объединившимися ради общего дела.              Поощряя их дуэли, неважно, рукопашные или магические, она не только зарабатывала больше денег (хотя победитель получал сто галлеонов в качестве приза), но и отвлекала их от секса, что позволяло сбавить обороты в похищении маглов.              У Эванджелин почти не было возможности насладиться осуществлением своих планов, ведь каждый раз, когда она проходила через Вакханалию, её разрывали на части: помощь тут, совет там… Это сводило с ума. Иногда она скрывала свою внешность — немного чар гламура, лёгкая смена определённых черт, которые в совокупности превращали её в совершенно другого человека.              И тогда она могла выяснить, что мужчины на самом деле о ней думали. Их мнения варьировались: благоговение, иногда — похоть… но в целом многие из них действительно относились к ней с большим уважением.              Всё начинало обретать форму.              

Июнь, 2005

             Спустя год после начала Вакханалии работа начала изматывать её. Эванджелин не только должна была поддерживать порядок, но и изготавливать напитки. Ей приходилось обучать работников (охранники, бармены, официанты). Ей нужно было контролировать «волонтёров» (то есть маглов под Империусом). На самом деле у неё было так много волонтёров, что пришлось построить барак на краю участка, защищённый и скрытый от посетителей Вакханалии. По многочисленным просьбам она добавила ещё один вечер в неделю — среду.              Держать десятки людей под Империусом было сложно, и она занималась этим больше года. Это изматывало ментально и физически.              Порой работа была настолько удушающей, что Эванджелин забывала о своей цели.              Теперь у неё были деньги. Больше, чем её отец видел за всю жизнь. Даже после того, как она платила «аренду» Крэббам, вкладывала средства обратно в помещение и покупала расходные материалы… она зарабатывала десятки тысяч галлеонов в месяц. Только когда она случайно подслушивала тихий разговор или сталкивалась лицом к лицу с гостем Вакханалии, который в Пророке заявлял о приверженности равенству, а в частном порядке приказывал поработить всех грязнокровок, а маглов полностью истребить… она вспоминала, зачем вообще всё это затевала.              Эванджелин собиралась занять своё законное место в магическом обществе; она возвысит других чистокровных, тех, кто заслуживает признания, но, как и она, остаётся забытым. Они встанут рядом с ней, мир будет перестроен, чтобы соответствовать им. Чтобы служить им. Они родились, чтобы управлять, а не прятаться в тени.              Она призвана управлять.              С этой целью она начала серьёзно экспериментировать с одной из своих первых настоящих страстей — некромантией. У неё было достаточно маглов-добровольцев, которые после стирания памяти не могли нормально существовать. Эванджелин не считала, что это её действия вызывали такой эффект; скорее после месяцев зелий, Империуса и тщательного Обливиэйта только человек с сильным характером мог продолжить функционировать хоть сколько-нибудь разумно. А маглы, по определению, не обладали таким свойством.              Эванджелин теряла волонтёров ежемесячно, и поскольку они были живы, но лишены рассудка, она считала, что они идеально подходят для её исследований.              Она упорно стремилась к полноценному воскрешению и была уверена, что добьётся своего. Она всегда добивалась.              Зачастую Эванджелин была самым умным человеком в комнате. Без должного обучения она была сильнее многих из них вместе взятых. Часть силы далась ей от природы… ей хватало всего часа сна в сутки, что почти вдвое увеличивало обычную продуктивность. Она была ещё и творческой личностью. Она могла видеть то, чего другие не могли (или не хотели) видеть. Она была усердна в практике и подготовке — и никогда не сдавалась. Она не уступала. Она была неумолимой. Одержимой.              Но у неё всё ещё не было имени. Репутации. Никто, кроме мужчин, посещающих Вакханалию, не слышал о ней. Её семья была никчёмной.              Не имеет значения, насколько она была могущественной, она всё ещё не имела значения — но она знала, кто имел.              Драко Малфой — презираемый всеми, но почитаемый шёпотом — был ключевой фигурой в её судьбе.              За ним была история. Семья. Имя.              Она нуждалась в нём и начинала это ненавидеть.              Её дыхание учащалось всякий раз, когда кто-то произносил его имя. Люциус умер весной, и, судя по дошедшим до неё слухам, Драко вернулся в Англию в марте.              Виктор заверил её, что Драко обязательно появится… Эти люди — его. Лорд Малфой появится и будет наслаждаться тем, что они создали.              Проходили месяцы, Эванджелин ждала. Он мелькал во всех газетах, трахал женщин от Голуэя до Москвы. У него было достаточно времени, чтобы делать всё, что он хотел… но он так и не пришёл. Слишком занят. Слишком поглощён.              Это приводило её в ярость. Она начала сомневаться в себе.              Чем же он занимался в Америке, если не создавал основу для сопротивления с помощью влиятельных союзников?              — Виктор, — бросил Грегори через бар, когда ночь клонилась к концу, в последнюю пятницу июня. Эванджелин проходила мимо, безразлично разглядывая собравшихся. — На днях я говорил с Малфоем.              Она остановилась, решив устроиться за барной стойкой.              — О? И чем же занят маленький Лорд? — пробурчал Виктор, перебирая выигранные в Схватке галлеоны. — Думаю, он слишком хорош, чтобы объявиться тут.              Грегори усмехнулся, потягивая свой напиток.              — Я бы сказал, что да. Хотя, будь я на его месте, утопая в кисках и золоте… Не знаю, как часто бы я выныривал на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.              Её переполняло отвращение, пока она занималась проверкой запасов спиртного. Ей не нужно было этого делать, ведь еженедельно ей присылали подробные отчёты… но она не могла уйти, пока обсуждали Драко Малфоя.              — Он спрашивал о тебе, — заявил Грегори, и Эванджелин резко обернулась. Он уставился на неё, сбитый с толку, и вернулся к Виктору. Конечно, он говорил о Викторе. Драко Малфой не знал о её существовании. Дура. — Интересовался, появишься ли ты на балу Фонда Возрождения в мэноре в следующем месяце… Мы поговорили о Винсе.              Виктор сжал челюсти.              — Не уверен, что пойду.              — Так я и думал, — ответил Грегори. — Эванджелин? Интересует?              Она обернулась вздохнув.              — Я скорее испепелю их, чем поддержу эту лицемерную деятельность. Это всё пустые слова, эти люди не заботятся о маглах и грязнокровках. Им важны только они сами и то, как их воспринимают окружающие. Я не собираюсь осквернять себя, становясь такой же, как они. Я знаю, чего я стою. Чего мы все стоим.              Виктор поднял глаза от стопки галлеонов, на его лице расцвела широкая улыбка.              — Лучше и не скажешь.              Грегори пожал плечами.              — Похоже, будем только я и Малфой.              Нет… Эванджелин не могла позволить себе появиться на вечеринке Фонда Восстановления.              Или, может быть…       

† † †

      

6 сентября, 2008

Больница магических болезней и травм

Святого Мунго

Палата Драко

             Грейнджер посмотрела на Драко и протянула журнал посетителей, сжав губы в тонкую линию и широко раскрыв глаза, в которых читалась мольба. Скорее всего, у неё возникло ошибочное предположение, что у него есть другая женщина.              Честно говоря, так было бы намного проще.              Когда он взял журнал, страх пронзил его, сковывая конечности и разъедая изнутри. Красновато-коричневыми чернилами на двух строчках было нацарапано: «ЭВАНДЖЕЛИН ГЕРУЛУС». Аналогичные пятна в форме сердца окружали подпись Грейнджер, сделанную накануне.              Написано кровью.              — Прости. — Драко опустил записи и посмотрел на Грейнджер, всё ещё стоявшую у двери. Он протянул журнал, и когда она собралась взять его, оглушил её. Кортизол наполнил его. Адреналин хлынул в кровь, приводя в чувство.              Вскочив с кровати, он поймал Грейнджер, прежде чем она упала на пол. Драко закрыл дверь ещё одним беспалочковым заклинанием и, застонав, уложил её в свою кровать. Седативный эффект прошёл, но правая рука всё ещё болела и дискомфорт сохранялся, несмотря на любые химические реакции «бей-беги», которые его мозг выпускал по собственному усмотрению. Он сделал глубокий вдох, осматривая комнату в поисках своих вещей. Джемма оставила его мобильный на столе рядом с кроватью.              Он ждал, пока эта чёртова штука соединится, а магия больницы вынуждала звонок продвигаться со скоростью, которую можно было бы описать только как ледниковую. Он стоял рядом с Грейнджер, водя пальцами по её ладони, когда услышал тихий щелчок соединения.               — Джемм?              — Уже пора тебя забирать? Я думала, договорились после ужина? — спросила она, её голос заглушала речь на фоне.              — С кем ты?              — С твоей матерью. Я в мэноре, обсуждаю вечеринку по случаю Солнцестояния — ты предпочитаешь лосось или говяжьи щёчки?              — Отправляйся домой, сейчас же. Ни с кем не разговаривай. Скажи моей матери закрыть камин и установить защитные заклинания. То же самое сделай дома, когда вернёшься туда.              — Что? Я… — Она замолчала. — Хорошо. Сделаю.              Он ткнул в экран мобильного, чтобы закончить разговор, и швырнул его на стол. Ему нужен его нож — он попытался призвать его магией, но, скорее всего, нож был защищён от подобных действий.              Даже со своими особыми навыками Драко не мог вызвать Патронуса без палочки. У него никогда не получалось сконцентрировать достаточно силы для чего-то большего, чем струйка света, рассеивающаяся в паре метров.              Он пробормотал извинение, обыскивая Грейнджер, и нашёл её палочку в кармане. Палочка с лёгкостью подчинилась ему, что хорошо — каждая секунда на счету… хотя он предполагал, что что-то, настолько тесно связанное с Грейнджер, будет сопротивляться.              Он отправил два Патронуса: один, чтобы вызвать Тунца, другой — предупредить Директора. Содержание сообщений: «МУНГО, СЕЙЧАС» и «Агент 808080 скомпрометирован» соответственно.              Он делал размеренные, спокойные вдохи, стоя возле Грейнджер, когда Тунец ворвался в комнату менее чем через сорок секунд после того, как Патронус слетел с кончика палочки, всё ещё зажатой в руке.              — Что случилось? Ты в порядке? Что с ней? — спросил Тунец, быстро оглядываясь по сторонам. Он был одет в жутко странный комплект квиддичной формы: красные штаны, чёрно-синяя полосатая рубаха и кожаные коричневые наплечники, которые были не только малы, но и, скорее всего, сшиты ещё в викторианскую эпоху. Завершали образ особенно отвратительные кроссовки ядовито-лаймового цвета. Густые рыжевато-каштановые волосы он стянул в пучок.              — Ей нужно было отдохнуть, — раздражённо ответил Драко, с силой захлопнув дверь и взмахом запястья наложив заглушающее заклинание. — Что, во имя Мерлина, на тебе надето?              Тунец уже раскрыл рот, чтобы ответить, но Драко резко вскинул руку, укоризненно покачал головой.              — Не отвечай… неважно. Мой мозг отказывается помнить, что ты Уизли, так что теперь всё встаёт на свои места, — процедил он. — Тебе не платят в этом твоём заповеднике? Ты работаешь на двух работах, Тунец. Слава Мерлину, что ты не в моей лиге… я бы не позволил тебе выйти на поле в таком виде. Будто ты упал в корзину с грязным бельём после детской потасовки. Где твои наколенники? Уверен, они фиолетовые в грёбаный оранжевый горох.              — Какие же мы сегодня милые. — Тунец сильно стукнул Драко по лбу. — Почему я здесь, Трип? — спросил он, схватив зелёное яблоко из корзины с надписью «Выздоравливай», которую сотрудники Мунго принесли в палату накануне. Драко уже прикончил карамельки, три пакета чипсов и несколько яблок. И все шесть баночек йогурта.              От силы удара у Драко заслезились глаза, когда он отправил журнал посещений Тунцу. Рыжий держал яблоко в зубах, пока тянулся за планшетом.              Тунец выплюнул яблоко, как только просмотрел записи. Оно с хрустящим и влажным шлепком ударилось о плитку — звук до боли напомнил Драко перелом носа.              — Что, чёрт возьми, это значит? — спросил он уже серьёзно, подняв на Драко тяжёлый взгляд.              — Мне казалось, это очевидно. Меня раскрыли, — ответил Драко, не зная, какой ещё ответ мог бы его удовлетворить. Каким-то образом Эванджелин поняла, что он агент ВИ-7. Зачем ещё ей было приходить?              Тунец мерил шагами комнату, не отрывая глаз от журнала.              — Ладно. Хорошо.              — Я отправил Патронус Директору, моя мать закрывает мэнор, — Драко мысленно отмечал пункты в списке. — Джемма, должно быть, уже дома и ставит защитные чары.              — Как она связала тебя с Майстиром? — спросил Тунец, не в силах перейти к другому вопросу.               — Понятия не имею, — Драко пригладил волосы Грейнджер, глядя на её лицо. Она выглядела такой милой. Такой умиротворённой.              Она будет в ярости, когда очнётся. Он вздохнул.              Что он намерен предпринять?              — Что ж, — Тунец бросил планшет на маленький диван, засунутый в угол. По словам целителя, который приходил накануне вечером, диван также превращался в раскладную кровать. Это выглядело удручающе.              Невзрачно и удручающе.              — Что ж — что?              — Думаю, тебе придётся перейти в полную изоляцию. Именно это скажет Директор.              Драко моргнул.              — Только не говори…              Тунец вскинул руки.              — Ну так а зачем ты меня вообще позвал? Что я должен сделать?              На самом деле Драко и сам не знал ответа. Это вышло инстинктивно. Внезапно у него появился напарник, который знал и о ВИ-7, и о Чистокровном Придурке. Кроме того, из других двоих людей, кто знал Драко полностью, Джемма уже находилась дома под защитой, а целительница Лита вряд ли умела стрелять с той же меткостью, с которой парировала его остроты.              — Это просто… инстинкт, наверное. Ты в курсе всей ситуации, поэтому я подумал о тебе.              Тунец слегка нахмурился, но кивнул.              — Ну конечно, нет, я понимаю, приятель. — Он выдохнул. — Нужно вытащить тебя отсюда.              — Джемма сможет воссоздать все те зелья, которыми они меня накачивали, — проворчал Драко, глядя на свою руку. — Очень удачное время для всего этого.              — О, конечно, знаю, обычно все психопатичные тёмные ведьмы с уважением относятся к срокам восстановления после проклятых травм от дракона.              — Дурные манеры, — согласился Драко, и в голову ему внезапно снова закралась мысль, которая мучила его всё это время, сбившая всю срочность желания выбраться отсюда. — Этот грёбаный дракон, Тунец… что это вообще было? Честно, я уже жалею.              — О нашем решении?              Драко кивнул. Их отправили в Румынию, чтобы найти Цель и уничтожить драконов. После нескольких дней слежки Драко и Тунец обсудили ситуацию и решили пощадить их, если будет такая возможность. Тунец знал кого-то в румынском заповеднике (тогда Драко не подозревал, что этот кто-то — сам Тунец), и они были уверены, что смогут доставить туда драконов без происшествий.              Всё пошло не по плану, когда они выманили одного из драконов из пещеры.              Драко получил ожог, когда отвлёкся, пристегивая что-то типа огромного заколдованного намордника к морде Гебридского — Драко показалось, что он услышал своё имя.              Когда он попытался защёлкнуть намордник и собственный крик боли прервал его, другой, чудовищный гибрид издал такой пронзительный визг, что Драко почти оглох, поскольку звук многократно усилился в его шлеме. Он не мог ничего с этим поделать — руки были заняты (и одна уже обуглилась до хруста) другим драконом. Гибрид устремил свой огромный серебристый глаз на Драко, прежде чем испепелить большую часть леса вокруг. Земля затряслась так сильно, что Драко едва не рухнул. Уши заложило, воздух казался плотным, как будто пропитанным чем-то невыносимым, тяжёлым, пока зверь бешено бил крыльями, рвался в небо.              Тунец погнался за ним — безуспешно.              Драко проследил за гибридом и заметил маленькую фигурку, вцепившуюся в его спину, когда тот исчез за горизонтом. Цель скрылась.              Тунец выдохнул, покачав головой, и сел на бугристый диван.              — Поскольку наши личности раскрыты, думаю, я могу немного рассказать тебе об этом.              Драко потребовалось всё самообладание, чтобы не посмотреть на него с укором.              — О чём?              — Я сохранил того первого дракона. Которого поймали Дельта в прошлом году, помнишь? — признался Тунец. — Она в заповеднике. Как только я увидел нашего дракона, то сразу понял, что он идентичен ей. Я думаю, он её брат.              — Я счастлив знать, что тебе удалось организовать их семейное воссоединение, Тунец. Слишком часто приходится слышать об одиноких драконах, которые тщетно ищут своих родственников… — бросил Драко с откровенной усмешкой на лице. — Этот ублюдок чуть не убил меня!              — Я знаю, но это действительно любопытные особи. Ты не поверишь, насколько они отличаются поведением от остальных Гебридских, которые у нас были. А его пламя… просто завораживает. Ничего подобного я ещё не видел. Его сестру мы не можем убедить выпустить пламя, но он немного более обидчивый.              — Потрясающе. — Драко пожалел о своём альтруизме и подумал, что из этого завораживающего дракона получились бы не менее завораживающие ботинки. И перчатки. И, возможно, прекрасная, тяжёлая парка.              — А тот, другой? — продолжил Тунец, имея в виду гибрида. — Я готов на всё, чтобы заполучить его. Я пересмотрел свои воспоминания уже сотню раз, и я думаю, что это гибрид Венгерской хвостороги, Гебридского чёрного и Опаловоглазого антипода… единственный в своём роде.              Драко поморщился, слишком хорошо помня этот пронзительный визг.              Среднего размера медведь (в форме Патронуса) влетел в комнату, прервав их размышления, и, поднявшись на задние лапы, обратился к Драко:              — Изоляция, — произнёс он и растворился в воздухе.              Драко уставился в пространство перед ним, стиснув зубы. Без шуток, изоляция. Он что, новичок?              Драко взглянул на Тунца, который рылся в карманах. Он вытащил нож.              — Меня вызывают в штаб.              — Директор только что прислал своего Патронуса, — кивнул Драко. Патронус Директора был уникальным образчиком магии: если он отправлен конкретному человеку, никто другой его не увидит. Очень полезно в секретных операциях, но Драко всё ещё не мог понять, как это сделать. Он пытался повторить этот трюк годами. Директор сказал ему, что, возможно, он поймёт, когда станет совсем взрослым. Раздражающе.              — Изоляция.              — Шокирующее развитие событий, — отметил Тунец с сарказмом, уже положив ладонь на дверную ручку. — Я принесу твои вещи.              Драко сидел в углу, рассеянно потирая правое предплечье. Он закатал рукав, медленно сжимая и разжимая ладонь, разглядывая руку. Волосы исчезли, а плоть сменилась жёсткой кожей, испещрённой рябью и завитками, с блеском, будто это был толстый, вздутый шрам.              В одну из первых ночей здесь, когда ему меняли повязку, он сумел хорошо рассмотреть руку. Около половины её массы отсутствовало, а между лучевой и локтевой костями зияла дыра.              Сейчас рука выглядела лучше. Она выглядела как рука.              Просто она не была похожа на его руку.              Тунец вернулся, кинув Драко сумку с надписью «СОБСТВЕННОСТЬ СВ. МУНГО» на боку.              — Что дальше?              Драко запустил обе руки в волосы. Он бросил взгляд на свои больничные штаны — поношенный лён в голубую и белую полоску с обтрепавшимся шнурком — и рубашку в тон, застёгивающуюся спереди на пуговицы. На ногах — одного-размера-для-всех белые носки с треугольными противоскользящими узорами на подошве.              Одним словом, он был… в беспорядке. Потрёпанная рука. Унылая пижама. Тотальная зависимость от бессознательной женщины на койке. Его единственный полезный друг на текущий момент — крепкий рыжий парень, одетый как фальшивая магловская фея, которая крадёт у детей зубы.              И как вишенка на торте — его преследует психопатичная, опасная ведьма.              Прямо сейчас он жалел об отсутствии зелий в крови.              — Я иду домой и изолируюсь. Никто не входит и не выходит, — заявил Драко. Это был единственный вариант. — И Грейнджер, очевидно, идёт со мной.              — Очевидно… — Тунец прищурился, глядя на него. — И что же вы будете делать там вдвоём? Совсем одни, в большом доме. Наверняка с одной кроватью на все… сколько там? Четыре этажа, Трип?              — Мы не будем одни, — Драко нахмурился. — Джемма ведь тоже там.              — Ты не можешь забрать её к себе домой, Эванджелин наверняка уже там и ждёт, чтобы выскочить и убить тебя.              — Невозможно.              — Послушай, — Тунец скрестил руки, но плечевые щитки мешали ему двигаться. — Мне совершенно плевать на то, что происходит между тобой и Гермионой и что ты там пытаешься решить… но она не будет в безопасности в твоём доме. Как и ты.              — И тем не менее — будет.              Тунец стиснул зубы.              — Прямо сейчас я чувствую, что у меня слишком много младших братьев, потому что мой первый и почти неконтролируемый порыв — дать тебе по башке. Стукнуть прямо по уху, сильно. Так, чтобы несколько минут ты ничего не слышал с этой стороны.              Драко потёр кожу между бровями.              — Постарайся сдержаться, лоб всё ещё побаливает.              — Мы можем предоставить тебе убежище, ты можешь взять с Гермиону с собой, — сказал Тунец, вытаскивая нож.              — В этом нет необходимости, — Драко зарылся в сумке. — Мой дом невозможно обнаружить.              — Я с лёгкостью нашёл его, — протянул Тунец.              — Да, и я уверен, это потому что один из четырёх человек, кто был там и остался в живых, сообщил тебе точный адрес. — Он кивнул в сторону Грейнджер. — Моя мать, Джемма, Грейнджер, а теперь ещё и ты — единственные люди, которые знают, где я живу. Джемма и мама — очевидно, я полагаю. Но несколько недель назад моя мать рассказала Грейнджер, что тогда показалось мне странным. Я и не подозревал, что это спасёт мою жизнь.              — Твои друзья не знают?              — По сути, многие полагают, что я проживаю в мэноре, — пояснил он. — Но я не живу там уже несколько лет.              — Думаю, тогда это может сработать. — Тунец посмотрел на него, всё ещё не до конца уверенный. — Что ты намерен делать с ней дальше? — Он кивнул в сторону всё ещё бессознательной Грейнджер.              Драко зажал палочку Грейнджер в зубах, продолжая рыться в сумке. Где его нож? И его палочка?              — Да, что ты намерен делать с ней дальше?              Глаза Тунца и Драко устремились на кровать, где сидела очень разгневанная и, очевидно, очень даже сознательная Грейнджер. Её пристальный взгляд был устремлён прямо на Драко, скользнув к её палочке, всё ещё зажатой в его зубах. Он открыл рот, и палочка упала к нему на колени.              — Блядь, — прошептал Тунец.              — Блядь… — кивнул Драко.