Seven Nights at Eddie's

Нижний Вест-Сайд, Уотер-стрит. 8:22 a.m.

На улице грабили автомобиль. Это событие засвидетельствовал громкий звук, неравномерный всплеск стекла, рассыпавшегося по асфальту. Глухой хлопок распахнутой двери и скачкообразное щёлканье: провода зажигания "целовались" оборванными концами, выплёскивая шипящие электрические снопчики. Солнце только успело подняться, а Освальд уже мечтал о вечере. Желательно, о вечном, так как сил за ночь не прибавилось. Боль отступила, не колола уже острыми ножами нервов, но организм, боровшийся за выживание все последние дни, был измождён. Освальду требовался покой. Он утопал носом в кружке с кофе и чуть не обжог самый кончик, когда Эд "пробудил" его из состояния транса странным вопросом. - Как спалось? - Кошмары снились, - буркнул Освальд, подняв заплывшие тенями глаза. - Реалистичные, - как-то неуверенно проронил он. Спросонья произошедшее казалось чем-то далёким, не связанным с реальной жизнью. Воспоминание о горячих пальцах на бедре - фантомом, прибредившимся ему прошлой ночью. Ему в принципе было не до размышлений об Эдварде, о себе и об их, летящих в какую-то невероятную степь, отношениях. Нигму же это высказывание больно ударило под дых. Не то, что бы он ожидал, что Освальд сядет за стол переговоров, но то, что тот будет прятаться за отговорками о ночных кошмарах, его действительно оскорбило. Поэтому он раздражённо хмыкнул и вопросов больше не задавал. Если Пингвин считает его кошмаром, то пусть его, он и сам не подарок. Сообщать о своих размышлениях Эдвард не посчитал нужным, поэтому сгрузил посуду, оставшуюся от завтрака, в раковину, и принялся намывать её, ожесточённо грохая кружками о сушилку. Освальд же, вместо того, чтобы засобираться по делам, добрёл до дивана и забрался под одеяла с головой, напыжился и сидел там невнятным комом, лишённым тяги к жизни и сил на эту самую тягу. Время текло незаметно и тускло, с каждой минутой в пододеяльном царстве оставалось всё меньше воздуха. Но Освальд высунул кончик носа, только тогда, когда Эд, хлопнув дверью, ушёл из квартиры. Тело требовало отдыха, но мозг всё никак не мог успокоиться в безделье. Поэтому часть дня Пингвин промаялся под пыльными лучами солнца, хромая и перекладывая с места на место немногочисленные пожитки, чем устроил сильнейший бардак. После он попытался приготовить себе яичницу и загадил всю кухню. Руки тряслись, белок тёк мимо сковороды, шипя на горячей плите и скатываясь в тёмные горелые катышки. Чайник противно визжал. От второго завтрака пришлось отказаться. Хозяйским взглядом Освальд осматривал беспорядок, который учинил, и сёрбал горячий чай, чуть отдающий пылью, как и всё их неприглядное жилище, но в этом даже проглядывался какой-то свой уют. Когда-то, в далёком детстве они с матушкой обитали в похожей квартирке. Пыль в ней, словно уже была частью жизни: сколько ни убирайся, она всё равно витала по воздуху. Ку-ку. Тэн-ц, тэн-ц, тэн-ц. Ку-ку. - Сука! - Пингвин подпрыгнул на месте, раскрашивая чайными потёками пол. Нигме стоило бы назваться не Загадочником, а Часовщиком. Почему-то в его обиталищах всегда обнаруживались по несколько пар часов. Ещё одну пару он носил на руке. А ещё одна лежала у него в кармане брюк - видимо, из соображений подстраховки. Эдвард любил считать пульс. Даже на себе. Возможно, это его успокаивало. Прикладывал пальцы к собственному запястью и прикрывал глаза - такой весь из себя медитатор. Не быть ему, конечно, Часовщиком, Часовником или Мистером Часики. Преступник с такой кличкой уже существовал в Готэме, но Освальд о нём только слышал, ни разу в жизни не встречал. Вспомнилась Сорока. Бесячая девчонка с соломой в голове вместо привычной начинки. Тоже любила часики. И бомбы. Джарвиса тоже можно было записать в список любителей тикающих предметов, всё-таки он построил на этом свою карьеру. Размышляя и вспоминая всех любителей часовых изделий, Пингвин рылся по кухонным полкам в поисках чего-то, что окажется интересней разлитого чая. Может, в прошлый раз он что-то проглядел, а Нигма решил сокрыть от него правду. Не бывает так, чтобы в доме не было совсем ничего.. "Освальд, ты ранен, тебе нельзя алкоголь", зазвучали в голове знакомые занудные интонации. Нервно перебирая посуду, он закопался в поиски с головой. Как поётся в одной песне: кто ищет, тот всегда найдёт. Эврика! Запылившаяся продолговатая бутылка заставила его глаз блеснуть радостным предвкушением. Пробка полетела в мусорку, а сам он приложился к горлышку и сделал пару щедрых глотков.

Нижний Вест-Сайд, Уотер-стрит. 5:50 p.m.

- Ты пил, - Эдвард вернулся домой, когда уже начало темнеть. За окном сгущались тучи - предвестники ночного ливня. Тёмно-серая масса скатывалась в бугристое полотно, окутывая крыши высоких домов сумраком. Освальд поднял поплывший от излияний взгляд. Повязка сбилась набок, а сам он скособочившись сидел на диване. Компанию ему составляли три пустых бутылки. В закромах Нигмы нашлось достаточно, чтобы унять маяту, но его возвращение не принесло удовольствия, особенно, этот назидательный и разочарованный тон, которым он констатировал своё наблюдение. - Я пил, - кивнул Освальд и тихонько икнул. - Тебе нельзя пить, - пальто уселось на плечики и отправилось в шкаф. Освальд смотрел в спину Эдварда с нескрываемым раздражением. - Кто сказал? – язвительно уточнил он. – Ты теперь за мою мамочку? - Освальд, - длинный выдох и поворот головы заставили прислушаться, насупив брови. – Твой организм борется со смертью. Алкоголь не поможет ему делать это эффективней. - Тем более. Если и умирать, то хотя бы не трезвым. - На тебя никакие доводы не действуют, да? – Эд собрал бутылки и с грохотом сгрузил в мусорку под раковиной. Освальд, как назло, делал всё, чтобы ухудшить ситуацию, и это поведение ему досаждало. Хорошие ситуации Освальд из своей эмоциональности склонен был улучшать, а если в жизни наступала чёрная полоса – он как намеренно закапывал себя ещё глубже, до самого дна. То ли, чтобы наказать себя подсознательно за что-то, с чем не смог справиться. То ли, чтобы было удобней оттолкнуться. Эдвард считал это нецелесообразным и, временами, даже опасным. - Явно не доводы тех, кто собирается учить меня жизни, - Освальд неловко поднялся с дивана и пошёл за добавкой, но Эдвард его остановил. - Хватит. - А то что? – между губ сверкнул острый жемчуг оскала. - Просто хватит. Пожалуйста, - напряжённо попросил Эд. – Присядь. Я хочу рассказать тебе, что мне сегодня удалось найти. Освальд покачал головой, но повиновался. Вина ему на сегодня было достаточно, он и сам это чувствовал, просто из вредности хотел выпить ещё и, частично, из надежды, что Эд к нему присоединится. Сейчас так не хватало общности, которую они способны были разделять на двоих раньше. Чувства простого ужина и радостной пьяности. Нестройного пения за столом, стука китайских палочек о посуду, совместного убийства из маленького принципа мести. Объятий, которые, как теперь Освальд был уверен практически на все сто, ему просто приснились. Но сон был таким реальным и таким желанным, что внутри всё болело, как открытая рана с нарывом, как его несчастный глаз, как жертва первой и последней любви. Как шрам, который зудит, но ты не можешь его почесать, потому что эта часть тела закатана в гипс. Он присел на стул и придал себе вид внимательного слушателя, стараясь отогнать из головы все эти неутешительные мыслеобразы. - Я забросил в реку портативный эхолот, - Эдвард поставил чайник. – Весь день наблюдал за показателями. В основном, ничего интересного. Пара утонувших катеров, ума не приложу, как они там оказались. - Мои, - склонил голову Освальд. – Я посылал людей, чтобы отыскать путь наружу. Эдвард с пониманием поджал губы, а потом достал из внутреннего кармана пиджака фотографию. Протянул её Освальду. Тот жадно просмотрел на изображение и разобрал несколько букв на покорёженном обломке металла. - Гертруда, - прошептал он одними губами и скривился, как от зубной боли. - То, что от неё осталось, - поправил Нигма. – Но теперь я знаю, в какую сторону искать. Это только часть, остальные должны быть разбросаны где-то рядом. А значит, и сокровища тоже. - Отличная работа, - кисло прокомментировал Освальд и вернул фотокарточку. – Молодец, Эд. - Спасибо, - Нигма не уловил, саркастической ли была эта похвала. – Я продолжу поиски, и скоро у нас появятся ресурсы. Он поднялся, чтобы заглянуть в холодильник на предмет того, чем они сегодня будут ужинать. В животе происходили однозначные бурления, а желудок тянуло и покалывало. Яйца, томаты, сыр. Из этого можно было сделать нечто съедобное. Когда он оглянулся, чтобы уточнить, что Освальд думает по поводу яичницы с томатами, Освальда он не обнаружил. Только увидел, как нервно хлопнула дверь ванной комнаты. Эд пожал плечами и принялся за приготовление вечерней трапезы.

Нижний Вест-Сайд, Уотер-стрит. 6:35 p.m.

За уборкой кавардака, который в его отсутствие навёл Пингвин, и приготовлением нехитрого ужина, Эдвард не заметил, как тот, исчезнув в ванной, так и не вышел оттуда. Он поднёс запястье к лицу: часы говорили о том, что с момента его возвращения домой и их разговора, прошло не менее сорока минут. Может быть Освальду стало плохо в ванной, вот же дурак, шлёпнул он себя ладонью по лбу. После ранения напился вина и пошёл горячий душ принимать - конечно, ему стало плохо. Перед мысленным взором встала яркая картинка: Освальд лежит на полу ванной, захлебнувшийся в луже воды, а из головы растекается алое, смешиваясь и утекая в сток вместе с его жизнью. Нигма подскочил к двери и прислушался. Тишина только подтверждала его мрачные опасения. Он прислонился кончиками пальцев к щербатому дереву, словно так мог почувствовать, что происходит за этим непроницаемым покрытием. Ничего. Он прижался ухом, но не услышал даже шума воды. Ничего. Он напряг слух. Что-то очень тихо зашуршало. Он облегчённо выдохнул. Жив, конечно, жив. Вдруг изнутри раздался горький всхлип. Тихий, придушенный, будто Освальд уткнулся ртом в рукав, пытаясь заглушить любые звуки. Это было как минимум странно. А как максимум, нужно было срочно узнать, что вообще происходит. - Освальд? – он осмелился тронуть ручку двери. Молчание. - Освальд, пусти меня, - уже твёрже сказал Эд. – Я хочу помочь. - Уйди, - капризно донеслось из-за двери. – Не до тебя сейчас. - Я хочу помочь, - повторил Эд. – И я могу открыть дверь, если ты думаешь, что это не так. Но лучше открой сам. - Иди нахуй, Эд, - прозвучало ядовито, но Освальд зашуршал громче и поднялся, щёлкнул замком и, судя по звуку, плюхнулся обратно на пол. Нигма немного помедлил перед тем, как толкнуть дверь. Сначала острый взгляд отметил хаос, который расстроенный Освальд умудрился создать, не издавая лишнего шума. Выглядело так, будто по ванной пронеслась толпа бешеных мартышек. Немногочисленные скляночки с гигиеническими средствами валялись на полу, распуская вокруг себя маленькие разноцветные лужицы. Зеркало оказалось треснуто, но Эд не мог судить, сделал это Освальд или он сам когда-то давно, когда ночевал в этой квартире. Полотенца лежали на полу в качестве подстилки для конкретно неадекватного Освальда. А вот и виновник неадекватности: ещё одна пустая бутылка из-под вина притулилась в углу стеклянной кеглей. И сам Освальд. Он сидел на одном из полотенец и закрывал лицо ладонями, горестно подвывая и покачиваясь. Эд моментально рванул к нему, решив, что это состояние - следствие очередного приступа. Он опустился на корточки и протянул руку, касаясь плеча. Освальд отдёрнулся. - Снова болит? - поинтересовался Эдвард шёпотом. Освальд что-то неразборчиво и слюняво пробурчал себе в ладони. - Я не слышу, - терпеливо подсказал он. Тогда Освальд отнял руки от лица. Лицо его покраснело некрасивыми пятнами, нос был мокрым, как и здоровый глаз, ресницы слиплись слезами. Из-под повязки подтекала мутная сукровица. Губы мелко подёргивались, и Эдварду в очередной раз стало непривычно жаль Пингвина. - Т-там.., - заикнулся Освальд и снова не удержал рыданий, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Нигма совсем ничего не понял и чуть наклонил голову вбок, прикусив нижнюю губу. Следующие слова обдали духом вина и безнадёжности. - Я скучаю по нему. Мой Эдва-а-ард, - в конце фразы голос стал тонким. - Его маленькое тело. Там, на дне.., - подвывал он, с выражением неподдельных страданий на лице. - Вообще-то, скорее всего уже просто кости, - попытался успокоить его Нигма. - В реке Готэм водятся сомы. Всего за несколько дней они могут избавиться от.. - Стой! - истерично вскрикнул Освальд и накрыл его рот ладонью. Эдвард отнял его руку от своего лица и замолчал, мучительно хмурясь. Не придумав, что сказать, он устроился на полу, скрестив ноги. По логике, было глупо и непрактично так убиваться по какой-то собаке, но что-то подсказывало, что не стоит говорить этого вслух. Не зная, как помочь, он сжал кисть Освальда в своей и отвёл взгляд в стену, пока тот шмыгал носом и судорожно стискивал его пальцы, другой рукой утирая лицо от слёз. Чувство тошноты зажгло пищевод Эдварда, он окаменел, пытаясь понять, откуда возник этот кислотный фейерверк. Рефлюксом он раньше не страдал, значит психосоматика. Воспоминания полетели киноплёнкой памяти. Он смотрит в лицо Освальду сразу после взрыва гранаты. Освальд отнимает от ранения платок. Рваная рана, белое выпуклое бельмо на месте зрачка. Эдварда тошнит. Почему его тошнит? Освальд не выживает. Лежит головой на коленях у Эдварда и теряет по капле жизнь вместе с кровью. Не затронутый осколком глаз закатывается, ловит последние облака и его смятённый взгляд на себе, стекленеет. Освальд медленно выдыхает. Последний раз. Остро кольнуло в солнечном сплетении, глаза самопроизвольно увлажнились, рука сама собой до боли сжала руку Освальда. Потеря. Вот она какая на вкус, но раскусывать эту пилюлю Эдвард не хотел. Он чувствовал соль и горечь, но окунаться в это чувство? Больше никогда. Он помнил, чем оборачивалось для него погружение в потерю, когда дело касалось Пингвина. Из кухни послышался запах гари. Яичница была испорчена, но вместо того, чтобы бежать спасать плиту, Эдвард, всё также глядя куда-то в стену, наклонился вперёд и неловко, но крепко прижал Освальда к себе за плечи. Освальд сильно вздрогнул всем телом и его руки судорожно ответили на объятия. Дыхание медленно успокаивалось, становилось ровнее, всхлипы стихали, отмечаясь горячими мокрыми пятнами на рубашке Нигмы.

Нижний Вест-Сайд, Уотер-стрит. 1:03 a.m.

Когда третья ночь облекла Готэм в свои душные объятия, ртутным безжалостным блеском загорелись ночные огни, а воздух сумеречно потяжелел, в квартире на Уотер-стрит снова стало не по-осеннему жарко. Говорят, что между любовниками воздух можно резать ножом, но воздух в этой квартире был скорее киселём, вялым и тягучим, затормаживающим бег крови по венам. Навевающим аналогию с мухой в паутине. Эдвард пялился в потолок и чувствовал щедрое тепло тела, лежащего сбоку. Сиплые и безнадёжные вздохи Освальда, который вроде уже отошёл от вечерней истерики, заставляли сердце сжиматься, а губы недовольно подёргиваться. Ему не нравилось то, что он чувствовал. Это слишком походило на жалость, которую он испытывал к трусливой Кристен, на нежность, которую чувствовал, когда сжимал кисти загадочной Изабеллы и прикладывал одну к своей груди. Он чувствовал это и к Ли, но совсем слабо, фантомно, когда он говорила ему, что хочет сделать всё для бедняков из Нэрроуз. Только причин испытывать такое к Освальду у него не было. Чтобы согнать наваждение, он широко зевнул и поёрзав, устроился на спине поудобнее. На движение рядом он не отреагировал. В голове всё проносились картинки скупых женских фигур, а потом вдруг полезли совсем странные образы. Он вспомнил далёкое, почти ставшее призрачным воспоминание, когда переодевал Пингвина впервые. Его тонкий рот был несимпатично расслаблен, руки и ноги, как тяжёлые гири, которые Эду приходилось вытаскивать из рукавов и штанин, а запах тела был совсем не свежим, с острой, бьющей в нос, примесью крови и палых листьев. Он аккуратно втянул носом воздух. Сейчас Освальд пах привычно, как пахнут обычно мужчины. Мускусно, солёно и ярко. Этот запах заставил его сжаться, в животе скрутился горячий комок, за распусканием которого, он наблюдал с тихим, настороженным интересом исследователя. Эдвард почти вскрикнул от неожиданности, когда ровно на этот комок легла рука. Рука Освальда. Освальд тоже не спал. Он слушал тишину без мерзкого тиканья, потому что ещё днём из тихой вредности, спрятал батарейки, а во внутренностях часов покопался отвёрткой, на случай, если у Нигмы где-то лежат запасные. В полумёртвой темноте его обволакивала страшная, ватная тоска, поэтому он не сдержался и решил вернуть ту долю контакта, которую они позволяли друг другу в прошедшие две ночи. Отчаянно хотелось чувствовать человека рядом, живого и дышащего, поэтому он положил свою руку Эдварду на живот. Кожа под одеждой казалась обжигающим боком кастрюли - твёрдая и пышущая. Ладонь улавливала, как диафрагма Эдварда движется при дыхании. На мгновение задерживается на верху вдоха и опускается на выдохе. Освальд почувствовал, как этот жар проник в него самого, свернулся там же, в районе пупка, и раскрыл глаз. Боль давно отступила, он не понимал, что именно изменилось. И вдруг осознал: Эдвард такой горячий, потому что возбуждён. От этого понимания у Освальда постыдно быстро случилась эрекция, а сам он прикусил губу и сомкнул веки. Убрать руку - выдать себя. Изначальная идея сделать вид, что он случайно сделал это во сне провалилась. А потом Нигма задвигался. Долгого спора и диалога с самим собой не вышло. Эдвард, проведя ассоциативный ряд, мысленно нарисовав анатомическую схему, тоже понял, что возбуждён. Возбуждение не давало ему покоя, пока рука Освальда покоилась на его животе. Когда рука чуть дрогнула, он понял, что не уснёт. И решил пойти на риск. Если Освальд спит, то он ничего не заметит, если делает вид, что спит.. Эдвард не хотел об этом думать, а удушающая тяжесть под одеждой становилось почти невыносимой. Не торопясь, он позволил себе провести расслабленными пальцами по тыльной стороне ладони Освальда, невесомо почувствовать костяшки и морщинки на костяшках. Тонкие волоски на тыльной стороне, маленькую чуть выпуклую, родинку на запястье. Дать свободу руке опуститься дальше, то есть, ниже, под резинку собственных брюк. Освальд замер подстреленной лисицей, когда нежность прикосновения отравила его воспалившийся от противоречивых ощущений разум. Ещё больше он воспалился, когда понял - Эдвард не просто возбуждён. Эдвард собрался мастурбировать, лёжа с ним в одной кровати рядом, возможно, рассчитывая на то, что Освальд спит. Очертания мебели поплыли и исказились, задвоились перед напуганным зрением. Напряжение в промежности достигло серьёзных пределов, которые даже сложная, тренированная годами, система выдержки, не смогла осилить. Он подумал: а если ему показалось? Жар - это просто симптом спящего тела, работающего во сне мозга. Движение руки - случайность или лунатизм. Не пытаясь больше анализировать происходящее, он, стараясь никак не выдать себя, опустил свободную руку себе в штаны. И очень тихо, почти через боль, сделал два маленьких вдоха. Прикосновение немного затушило пожар, но тело просило большего. Тихий вздох со стороны и очевидное движение под одеялом, в котором Освальд попытался скрыть своё, заставили его вспыхнуть, и вместе с этим, позволить себе быть смелее. Если Эдвард лунатит, он ничего не узнает и не вспомнит на утро. Какой бы аморальной эта мысль не казалась, она утешала. Если Эдвард находится в полном сознании - он сам это начал, ожесточённо решил Освальд и, почти не скрываясь, сжал свой член. Глотая спёртый воздух рывками, мужчины трогали себя под одеялом, патологически заводясь сильнее, когда соседний позволял себе на толику больше. Вторую руку Освальд с живота Эдварда убрал и сжимал себя ниже ствола, оттягивая мошонку. Эдвард двигался механически, но позволял себе больше звукового сопровождения. Его пыхтение через нос и редкие, но глубокие и короткие полустоны, остающиеся жаркими облачками в ночи, заставляли Освальда откликаться еле слышным эхом. Жалобно скрипнув пружинами дивана, Эдвард конвульсивно дёрнулся и дотянувшись, ухватил Освальда за плечо второй рукой, приближая его к себе. Освальд приоткрыл глаз и увидел, что веки Эда закрыты, но тот определённо точно не лунатил. Губы его приоткрылись, нижняя подрагивала и иногда он прикусывал её, на завершении тихого стона. Освальд почувствовал, как его накрывает волной щемящего удовольствия и, впервые позволив себе поражённо всхлипнуть, кончил в сжатую ладонь. Механические движение Эдварда сбились за три такта до финала, пальцы впились в плечо до боли. Мелко задрожав до иголочек в коленях, он спустил следом. Несколько минут воздух остывал под сбитыми выдохами. Скрываться уже было не от кого и незачем, поэтому Эдвард первым поднялся и, пошатывающейся молчаливой тенью, исчез в ванной комнате, откуда, полминуты спустя, раздался звук падающей воды. Освальд, с трудом преодолевая вновь накатившее на него головокружение, выбрался из постели следом, и отправился на кухню, где была раковина, чтобы омыться. Он жмурился и хмурился, чувствовал себя неловко, но из остатков самоуважения, постарался сделать свои дела быстрее, чем вернётся Эд. Когда Нигма снова лёг рядом с ним в постель, Освальд уже не делал вид, что спит. Он действительно спал, свернувшись клубочком, источая всё то же щедрое тепло, о которое согревался Эдвард.