Seven Nights at Eddie's

Нижний Вест-Сайд, Уотер-стрит. 8:20 a.m.

Утро встретило туманом смутных чувств, принесённых ветром неясных снов и диковатых, ярких видений. Давно почивший внутренний голос, который, как он предполагал, уже не был Эдом Нигмой или Загадочником, шептал полураспадающиеся фразы, задыхаясь от лихорадочной быстроты ночи, отчего вся подушка Нигмы пропиталась потом, а волосы на затылке спутались колтунами. Мрел и дымился утренний воздух Готэма. Нигма смотрел в окно, слегка покачиваясь на неверных ногах, как бывает, когда проспал десять с лишним часов, но так и не выспался, и маешься от недостатка сил. Времени на передышку не было, поэтому он хватался за кружку горячего кофе, как за спасительную соломинку, на которую возлагал все надежды на пробуждение. Удивительное событие: Пингвин поднялся ни свет ни заря и тихо ушёл, не оставив даже записки. Обычно чуткий во сне Нигма, проснулся только когда в замке с той стороны, тихо громыхнув, провернулся ключ, закрывая их убежище на два оборота. По этому поводу Эдвард чувствовал неловкость, будто он должен был всё контролировать. Словно он должен был видеть Освальда и знать точно, куда тот собирается пойти. Когда кофеин слегка разогнал шестерёнки мозговой активности, он достал мобильник. Номер на быстром наборе, клик одной клавишей, и Эд вжал в ухо динамик. Хрипловатый голос с небольшим придыханием ответил спустя три с половиной гудка. - Доброе утро, Эд. - Освальд. - Что-то случилось? На заднем фоне гудели клаксоны, шумел ветер и раздавалось различимое шорканье чужих ног по асфальту. Пару раз рыкнуло мотором, значит, загорелся зелёный, догадался Эд, тут же представив, как взвиваются в воздух клубки пыли, а машины стартуют с места и несут своих обладателей по запланированным на день маршрутам. Он стряхнул наваждение, поняв, что молчит слишком долго. - Куда ты ушёл? - глухо выговорил он пересохшим ртом. Послышался длинный выдох. - Ну как, нам нужны ресурсы, чтобы нанять водолазов и поднять золото со дна реки. Поищу, кто этим занимается в Готэме. И я бы хотел.., - он сделал сентиментальную паузу. - Захоронить Эдварда, как подобает члену семьи. Нигма дёрнул бровями и весь перекривился. Раздражение пронеслось по сердцу, оставляя щекотное чувство неясной ревности. - Когда ты вернёшься? - уточнил он больше потому, что не мог найти слов, чувствуя себя крайне нелепо. Смешок натянул нервы ещё сильнее. - Ты звучишь, как ревнивая жёнушка, Эд, - снова вздохнул, послышался стук зонта о тротуар. Освальд отыскал в гардеробе что-то, что могло заменить ему трость, понял Эд. Пальцы скребнули по чашке, соскальзывая по её боку. - Ладно. Слушай, - сказал Пингвин, решив всё-таки посвятить его в свой план. - Я поеду в "Сирены". Барбара недавно родила, а дети обычно делают людей добрее что ли. Более щедрыми, понимаешь? Эдвард резко вдохнул и прикусил губу. - Мы бросили её на Пирсе, пытались уплыть на подводной лодке, Освальд. Она точит на нас зуб. Это неразумно. - Удача сопутствует храбрым, - усмехнулся Освальд. - Хотя бы попробую. Других вариантов пока нет. Или есть? - уточнил он, спустя пару секунд молчания. В голосе его было больше насмешки, чем веры. - Я понял, Освальд. - Ну и славненько, - пискнул напоследок мобильный, обрывая связь. Нигма смотрел на телефон с тоскливым недоумением, будто ожидал от пластиковой трубки ответа, рассчитывал на него, но в противовес желаниям, не получил ничего. Это ощущалось, как пинок под зад. Тревожное чувство, помноженное на стыд, яд в голосе Освальда, который мог быть и защитной реакцией, всё это было не слишком приятным началом дня, но делать было нечего. Сгрузив кружку с недопитым кофе в раковину, Эдвард вяло пополоскал её в еле тёплой воде и вытер руки детским движением о штанину. Даже если Освальд решил заниматься добычей ресурсов в одиночку, у него были свои побочные миссии, к которым теперь ему милостиво было предоставлено время целого дня. Пока из окна сладко смердел бензин, а свет электрических ламп, по-утреннему глухой и желтый, озарял пространство убогой квартирки, Нигма быстро собрался и выбежал на улицу. Ему предстояло забрать кое-что ещё, перепрятанное, из разрушенных и ограбленных Доков.

Район Ковентри, бар "Сирены", 11:00 a.m.

Утренние "Сирены" были пустынны и нелюдимы. Всё сверкало отсутствием здесь хоть какой-то аудитории, публики, даже женской, не было. Мужчины ещё во времена Карантина решили, что им не выгодно ходить туда, где с них берут кровные, а после - могут разбить лицо или приставить к глотке нож. Ничто не обеспечивало мужчинам в этом клубе безопасность, поэтому Освальд, как представитель оных, да ещё и не самый желанный, чувствовал некоторое напряжение, входя в обитель владелицы. У стойки на высоком барном стуле восседала Барбара Кин с младенцем на руках. Барбара Ли Гордон тянула ручки с миниатюрными пальчиками к матери, а та, грациозно вывалив наружу одну из своих грудей, пихала ей в губы розовый сосок. Получив грудь, младенец причмокивал и иногда с удовольствием громко крякал. Освальд скорчил гримасу, это было не то, свидетелем чего он хотел бы быть. Но, попытавшись скрыть неприязнь, он поспешил к барной стойке, пришаркивая больной ногой и кривя здоровый глаз на слепящий свет потолочных прожекторов. - Здравствуй, Барбара, - самым галантным тоном поздоровался он. Женщина оторвалась от кормления и бросила на него уже не добрый и ласковый, а холодный, почти яростный взгляд. - Зачем ты сюда припёрся, Пингвин? Ребёнок на её руках потянулся и ворчливо гукнул. Освальд сделал два шага вперёд и остановился. - Не смей приближаться, - слегка хриплым голосом приказала она. - Барбара, - он сглотнул комок слюны и выровнялся, опираясь двумя руками о зонт. В голове ощутимо стучало давление, отдавая пульсацией в повреждённую глазницу. - Я пришёл за сотрудничеством. Мне нужна помощь, и взамен я готов предложить свои услуги. Женщину передёрнуло от неприязни, она раздражённо цыкнула и закатила глаза с выражением, будто общается с непробиваемым тупицей. На барной стойке Освальд заметил бутылочку и детские салфетки. - Пингвин, - со смешком произнесла она. - Я - последний человек из тех, к кому ты можешь заявиться со своими щедрыми предложениями. - Мне не к кому идти, - он посмотрел ей в глаза. - Когда-то мы неплохо работали вместе. - Эти времена прошли, - она крутанула взглядом, как бы вспоминая. - Примерно после того, как ты убил Табиту! Ты знал, как она мне была дорога. Ты знал, что у меня никого больше не было. - Но теперь есть, - слабо попытался оправдаться Освальд, намекая на ребёнка. Хозяйка клуба вспыхнула, как пробензиненная спичка, и уже была готова ринуться к нему с ножом, но младенец вдруг всхлипнул, завозился, а после громко зарыдал. Освальд морщил нос, поглядывая на то, как Барбара с судорожной нежностью вернулась к укачиванию ребёнка. Она наклонилась к сморщенному личику и с лёгкими поцелуями нашёптывала в маленький розовый лобик слова колыбельной. Освальд не мешал, стоял тихо, как мышь, пытаясь просчитать дальнейшие шаги. Было ясно, что если ребёнок и сделал Барбару мягче, то, судя по всему, мягкость эта не распространялась на Пингвина. Что он мог ей сейчас предложить? Ведь даже схитрив, преувеличив свои возможности, он не выглядел убедительным партнёром. Да и она, судя по состоянию бара, находилась не в самом роскошном положении дел. Пыль тонкой сеточкой рассыпалась по гостевым столикам, мелким порохом накрыла диванчики. Несколько тусклых ламп под потолком мигали, грозясь вот-вот перегореть. Бар пустовал и мог похвастаться лишь парой демонстрационных бутылок. Признав, что избрал неверную тактику, Освальд глубоко вдохнул сухой воздух. Барбара подняла лицо, и продолжая покачивать дочь у груди, тихим ядовитым шёпотом сообщила. - То, что Джим наобещал тебе, никак не влияет на то, что я тебя ненавижу, - её выражение лица и напряжённая поза говорили о том, что она не шутит. Освальду не нужно было объяснять ей, что значила для него эта месть. Она итак это понимала, и по законам Готэма, имела полное право также желать отомстить и также вынашивать ненависть, как он вынашивал её к Табите за убийство матери. - Я понимаю, - сказал он, сетуя на себя за то, что недостаточно продумал последствия, низко оценив привязанность Барбары к бывшей подружке. - Не испытывай меня и скажи спасибо, что сейчас у меня на руках дочь, - услышал он в тишине клуба. Барбара Ли, кажется, заснула на руках Барбары и не издавала ни звука, кроме редкого, еле слышного почмокивания губами. Окончательно решив, что ловить ему здесь нечего, Освальд развернулся спиной и неравномерной походкой направился к выходу, лопатками чувствуя, прожигающий ненавистью взгляд. Но напоследок он обернулся, слова сами вырвались из его груди. - Джим наобещал мне "ничего", да если бы и наобещал, ты знаешь цену его обещаниям. Присматривай получше за Ли, - сказал он проникновенно, заглядывая ей в глаза только так, как умел он, когда желал донести человеку свою позицию. Барбара снова вспыхнула и еле сдержалась от крика, когда ребёнок завозился в её руках. - Ты, идиот, смеешь угрожать моей дочери? - Я про твою подругу, - презрительно фыркнул Освальд. - Она теперь жена копа, и у тебя тоже могут возникнуть проблемы. - Не твоё дело, Пингвин, - Барбара отвернулась к пустой стойке, разглядывая свет, льющийся сквозь оконные витражи. Её плечи были немного сгорблены. Освальд покинул зал с жгучей тяжестью на сердце. Даже обеденное жаркое солнце не помогло согреть и вытопить это чувство из его груди. Дела были плохи настолько, насколько могли быть плохи, хуже было придумать сложно, а домой не хотелось совсем.

Нижний Вест-Сайд, Уотер-стрит, безымянное кафе. 6:45 p.m.

Тёмно-серые тени расползались от переулков между домами, бросая на улицы вуали вечернего морока. Сумерки. В такое время большинство людей хуже видят, а Освальду с одним глазом мир за окном кафешки казался совсем размытым. Он попытался согреть пальцы об уже остывший бок кружки, третий раз подозвал официантку, чтобы подлить кофе. За окном, через дорогу, в тумане заката прятался невзрачный подъезд, куда ему предстояло войти. Не мог же он ночевать прямо в этом кафе на диванчике, да и Эдварду как бы он объяснил своё отсутствие, а себе как он мог его объяснить? - Наличные? - уточнила молоденькая официантка с кофейником, когда он попросил счёт. Пингвин покопался в карманах. Ах да, какие карты, он сейчас даже не был способен выписать чек. Хотя по привычке рука потянулась к книжке. - Да, пожалуйста, - кивнул он, и снова отвернулся к окну. Сжимая в кулаке двадцатидолларовую купюру, одну из немногих, он даже начал мелодично насвистывать, чтобы придать себе независимый вид: неглиже с отвагой, так назвал бы это Эд. Сам Освальд назвал бы это: иди к чёрту, Пингвин, ты конченый трус. Он тоскливо оборвал насвистывание, глядя, как стайки людей разбредаются по домам, исчезая в тенях. В эти же тени он должен был окунуться вскоре сам, а самая большая тень ждала его дома. "Дом", он безрадостно ухмыльнулся. Разве можно эту халупу так обозвать. Разве можно место, из которого он так стремился убежать сегодня утром, назвать домом. Там, где находится человек, с которым он прошлой ночью.. Он определённо не спал, и знал, что не спал Освальд. Так что же, чёрт подери, творится? - Без сдачи, - плюхнул он со злостью купюру в подставленную книжечку и решительно встал с места. С ещё большей яростью он грохнул дверью, та жалобно отозвалась звоном колокольчика, и утонул в тенях, опуская взгляд в землю, на собственные ноги и третий костыль - длинный, узкий зонт-трость.

Нижний Вест-Сайд, Уотер-стрит. 7:00 p.m.

Бессильно прислонившись лбом к двери, Освальд застыл на лестничной площадке. Два простых движения - оборот ключом и толчок, и он окажется в квартире. Но как же страшно было посмотреть Эдварду в глаза, как же не хотелось делать последний шаг в пропасть. Внутри было тихо, только изредка что-то негромко стукало и перекатывалось, а потом послышался скрип паркета и шаги. Освальд вздрогнул и быстро втиснул ключ в замочную скважину. Быть пойманным в застывшей позе у самого порога ощущалось как нечто неприличное. Дверь по мановению руки распахнулась. Эдвард поднял на него, не прикрытый стеклянными линзами, бархатный, слегка близорукий взгляд. Он сидел за столом, а перед ним лежал какой-то длинный предмет. Освальд не разглядел от порога, потому что весь свет был погашен, не считая единственного рыжего торшера в углу. - Добрый вечер, Эдвард, - он клацнул выключателем, Нигма прищурился и нацепил на нос очки. - Что у тебя? Пингвин проследовал в глубь квартиры и указал взглядом на предмет на столе, стараясь звучать максимально непринуждённо, но слова выходили сдавленно, потому что челюсти сжимала судорога. - Освальд, - как всегда без "привет" или "здравствуй", поздоровался Нигма и поднялся со своего места. - Это моя новая разработка. Прихватив со стола разработку, он претенциозно махнул ею в воздухе. Трость. Длинная, больше метра, острая внизу и загнутая в виде знака вопроса на наконечнике. Изумрудный шафт, украшенный завитушками. Золотистый вопрос, перехваченный фиолетовой рукояткой. Освальду стало совсем неловко и капельку смешно. Лицо Эдварда, секунду назад выражавшее высшую степень торжественности, почти по-детски скуксилось, он нахмурил брови и выпятил нижнюю губу. - Она с секретом, - обиженно произнёс он. - Оружие. Освальд впервые за весь вечер непритворно улыбнулся, неловкость отошла на задний план, оставив место какой-то глубокой нежности. Нигма выглядел таким непосредственно радостным, когда демонстрировал ему изобретение, что к горлу подступило воспоминание. Таким же он был, когда впервые рассказывал о том, что начал убивать. - Милая игрушка, - не сдержал привычной чопорности Освальд. Он давно разучился хвалить. - Для чего тебе это? Неужели косплеишь самого Пингвина? - Я ведь сказал, оружие, - Нигма натянул на себя маску холодности, но не выдержал и усмехнулся. Он знал, что Освальд заметил фиолетовую рукоятку. - Управляет устройствами на расстоянии, я вживил в неё пульт, но устройств пока нет, - потупился он. - Зато уже можно использовать, как электрошокер, - он нажал незаметную кнопку, и знак вопроса прыснул парой голубых искр. - Скажи честно, - Освальд поиграл бровями, продолжая шутливое нападение. - Это что-то из психологии? Фаллические символы? Брови Эда подпрыгнули, морщинки на лбу углубились, в попытке понять, серьёзно ли сейчас издевается над ним Освальд или это очередная игривая перепалка. Он предпочёл отнести ситуацию ко второму варианту, поэтому не обиделся, а подыграл. - Фаллические символы по твоей специализации, старый друг, - отвесил щедрую ответку он. - А мне нужен новый образ. Более весомый, - он перекинул трость из одной руки в другую, и Освальд не смог не согласиться, что в его руках даже эта аляповатая палка выглядела внушительно. - Ладно, - сказал он и замолчал, снова повисла неловкость. Эд посмотрел на него, вдруг обратив внимание, какой измотанный у Освальда вид. - Как с Барбарой? - уточнил он. - Не спрашивай, - махнул рукой Освальд и поспешил в ванную. Пока дверь не успела закрыться, Эд крикнул ему в след. - Когда вернёшься, поменяем повязку. Я должен осмотреть твой глаз. - Ладно, - сказал уже сам себе Освальд, включая самую горячую воду, какую могла выдать система водоснабжения в этом захолустном домишке. Ему предстоял ещё целый вечер и ночь в компании Эда. Снова в одной постели. Эта мысль навевала страх почище, чем одичавшие банды и разъярённая Барбара Кин.

Нижний Вест-Сайд, Уотер-стрит. 8:49 p.m.

Любитель долго купаться, Пингвин, в этот раз превзошёл сам себя. Нигма недоверчиво поглядывал на часы и время от времени прислушивался к звукам из ванной. Кто знает, вдруг этот неуравновешенный человек решит выкинуть что-то ещё. Он прекрасно помнил бедлам, который устроил тот прошлым вечером. Но из-за двери слышался лишь плеск воды, иных тревожных звуков не было. Предметы не падали, зеркала не разбивались, никто не рыдал и не ныл. Изредка доносилось даже лёгкое напевание под нос. - We meet again. Don't know where, don't know when.., - расслышал он до боли знакомую мелодию. Эту же песню он слушал, запустив старый патефон, перед защитой города на Стене. Тогда он не знал, выйдут ли они живыми из передряги, и думал, что это неплохой мотив для последнего дня. Время шло. Стрелка часов сдвинулась сначала на полчаса. Затем на сорок минут. Преодолела барьер полутора часов. А Освальд всё не выходил. Тогда Эдвард вернулся к трости, но и она его не забавляла. Какая забава, если нет зрителя? Он пожевал язык. Взял тряпку, протёр пыль на столешнице. Перемыл кружки. Поправил подушки на диване. - Тц, - недовольно поднял он верхнюю губу и решил, что прямо сейчас пойдёт доставать эту водоплавающую птицу. - Для свежего ранения вредно так долго плескаться, - буркнул он себе под нос найденный к месту повод. Звук воды стих. Эдвард повернул голову. Дверь скрипнула, и из дверного проёма вырвался целый столб горячего пара, а за ним вышел и Освальд. Явился, как из туманной галлюцинации или сна. Красные щёки и нос, выправленная из брюк рубашка, ремень, болтающийся в шлёвках, как две змейки свисающие по бёдрам. Мокрые волосы зализаны на затылок, лицо открыто демонстрирующее свежее увечье. На вид, кстати, очень сносно, мимолётно отметил Эд. А Освальд медленно подошёл к креслу и неохотно сгрузился в него, упрямо пряча взгляд. - Давай уже, - тихо буркнул он. Эдвард не сразу понял, что давать, а потом всполошился. Перевязка! Он слетал до шкафчика с медикаментами и шустро вернулся, расположив часть на полу и усевшись, скрестя ноги, перед креслом. - Наклонись, - попросил он. Стоя делать осмотр было неудобно, а сидя он слегка не дотягивался. Освальд повиновался и приблизил лицо. Одна из мокрых прядей выпала из причёски. Эдвард аккуратным движением убрал её обратно. Освальд вздрогнул и отвёл взгляд. Включив маленький фонарик, Нигма профессиональным движением, без намёка на интимность, повернул голову Освальда как ему было удобней. - Феноменально, - удивлённо сообщил он. - Посмотри на меня, - бросил коротко, и Освальд посмотрел ему в глаза, затаив дыхание. Выдержки хватило на пару секунд, и он тут же быстро заморгал. От моргания в больном глазу скопилась влага, которая прозрачной струйкой потекла по щеке. Освальд стёр её быстрым движением тыльной стороны ладони, согнув фаланги указательного и среднего пальцев. - Зрачок расширен, - прокомментировал Эд. - Посмотри на меня ещё раз, - он поднёс фонарик и посветил на зрачок. Освальд выдержал всего пару секунд, из-под века снова потекла жидкость. - Слёзоотделение работает бесподобно, как и должно быть в процессе заживления. Но ты видел цвет? Пингвин непонимающе глянул на него. Как бы помягче так намекнуть.. Да нет, можно и прямо сказать. - Эд, - медленно произнёс он. - Я не смотрел в зеркало. - То есть? - по-медицински сухо уточнил Эд. И испытующе вперился в него, готовый записывать на подкорку любые симптомы, которые упомянет больной. - То есть, не смотрел. Два дня. Жутко эта дыра на лице выглядит, - зябко повёл плечом тот и насупился. - Как увидел тогда это, так больше и не хочу смотреть. Скажи честно, всё очень плохо? - он и сам не заметил, как повторил тот же вопрос, который задавал после обороны на Стене. Нигма это заметил и нахмурился. Тогда он соврал. Но сейчас врать не было смысла. - Твой глаз заживает отлично. Посмотри сам, - он принёс маленькое зеркало и сунул ему в лицо. Освальд зажмурился, максимально отворачиваясь от отражения. - В прошлый раз ты сказал так же, - пробормотал он. - Доверься мне, - Эд продолжал держать зеркало ровно перед ним, и Освальду пришлось взглянуть. - Ох, - пронёсся его вздох и осел на поверхности испариной. - Как так? Это было завораживающе странно, словно смотреть на что-то ужасное и прекрасное одновременно. Он не мог оторвать взгляда и сам взял зеркало в руки. На него из отражения смотрел он сам, с заживающим, уже становящимся коричневатым, синяком. Извилистым шрамом от нижнего века, уже не таким глубоким и страшным. Но не это притягивало взгляд. Правый глаз налился небесным цветом, он проглядывал, как ясный день сквозь тучи, через кровавую пелену лопнувших капилляров. Зрачок был шире, чем на левом глазу. Левый глаз, его природного, серо-зелёного оттенка, казался тусклой искрой жизни на фоне почти гротескно яркого пятна правого. Эдвард молчал, наблюдая за его реакцией, а потом всё-таки нашёлся, что ответить. - Я читал, такое бывает, радужка после травмы меняет цвет. Но чтобы так сильно.., - он усмехнулся. - Ты как всегда феномен, Освальд. Тот посмотрел на него и отдал зеркало, издав глухой смешок. - Не соврал. - Останется шрам, - уточнил Эд, присаживаясь обратно. - Нужно наложить повязку снова. Через пару дней, думаю, можно будет обойтись чем-то попроще. На тебе, как на собаке. - Или на таракане, - припомнил ему Освальд. Эдвард почти оценил иронию. - Шрамы украшают мужчину, - тихо закончил он. Нигма согласно кивнул, однако, у обоих, сердца пропустили по удару. У Освальда от разговоров о шрамах, тот самый, будто решив напомнить о себе, глухо заныл посередине живота. Пока Эдвард смазывал рану мазью и обматывал его голову бинтом, он всё прислушивался к этому ощущению. Скребущему и тянущему, как напоминание о том, что прошлое всегда останется с ним. С ними двумя. Что бы не происходило, их историю не переписать. Он старательно жмурился и дёргал лицом, когда Эд просил его открыть глаз. С горем пополам, перевязку удалось выполнить. Хоть Освальду и было тянуще тревожно, он немного повеселел. Ведь ранение заживало символом свободы, будущего процветания и победы, даже над самой смертью.

Нижний Вест-Сайд, Уотер-стрит. 11:59 p.m.

Самым громким звуком было дыхание. Самым сильным чувством - стыд. Самым ярким ощущением - обжигающий поцелуй, который оставил Эдвард на его шее. Он притиснулся сзади, прижимая ладонь к животу Освальда ровно там, где был шрам. Как это началось? Что привело к этому моменту? Пингвин не помнил, он лишь жил происходящий момент, плотно зажмурив глаза, чтобы комната не качалась перед взором угловатыми тенями. Волосы Эдварда щекотали его шею и плечи. В бесконечных минутах ночи, он прислонялся сухостью своих губ куда попало, разгуливал недопоцелуями по мочкам ушей. И громко дышал. Тыкался носом, как кот, напрашивающийся на ласку, но Освальд не был уверен, что способен её дать сейчас, когда к горлу подкатывает раскалённая лава, виски разрывает от смущения, а рука Нигмы так безжалостно касается низа его живота. Когда Эдвард вдруг притиснулся к нему всем телом, и копчиком Освальд ощутил однозначную твёрдость, он не сдержался. - Эд.., - тихо вырвалось из его горла. Правая рука Нигмы тут же закрыла ему рот, останавливая от любых звуков. Вдох. Выдох. Быстрый вдох. Ещё один. Голова кружится. Выдох. Лёгкие схватило пламенем. В отместку за отобранный стон, Освальд разомкнул губы и втянул сразу три длинных пальца в рот. Хочет молчания? Пожалуйста, но молчание имеет свою цену. Может быть это горячечный сон, бред из-за внезапно обострившегося воспаления, которого ещё не было вечером. Но бывают ведь ухудшения. Рука Эдварда, расстегнувшая пару пуговиц на рубашке, снова огладившая шрам и без дальнейших предисловий нырнувшая под резинку белья, вернула острое понимание того, что Освальд в реальности. Вдыхая знакомый запах, который преследовал его всюду, где был Пингвин, Эдвард терялся. Логические цепочки не соединялись, а разбивались о твёрдую эрекцию, которую он сжимал в своей руке. О податливость и молчание, о мягкий язык, который стёсывал кожу на его кончиках пальцев. Анализировать было нечего, он и сам не помнил, как это началось. Они просто легли в постель, и вот оно, Эд уже хватается за Освальда, одурманенный близостью его тела. Чудовищная спонтанность затмила разум. Сейчас бы двигаться в туго стиснутых пальцах.. Это всё чего он желал, сдаваясь капризам своего организма, скрепя челюсти, чувствуя на сухих губах горячий пот с шеи Освальда. Соль и влага. Всё, как всегда. Эд двинул бёдрами, и Освальд, будто услышав его мысли, скованным движением протянул правую руку себе за спину. Нигма, с еле сдерживаемой мукой, выпустил очередной выдох сквозь сомкнутые губы. Да. Двигать рукой было дико неудобно, но Эдвард справлялся сам, помогал, толкаясь в его крепко сжатый кулак и всё громче, с захлёбом, дышал, полностью окунувшись ртом в тонкие спутанные волосы на затылке Освальда. Опалял раскалённым дыханием влажную кожу. Освальд чувствовал его везде на себе и рядом, позади себя, у себя в штанах, у себя в руке, в волосах, на рёбрах, в каждой длинной секунде, в каждом движении навстречу, пока всё не остановилось мерцающим всплеском и осело последним, смешанным со слюной, выдохом, на разогретой подушке. Вдох. Выдох. Медленно, с еле заметной дрожью в лёгких. А затем, окончательный и последний, как завершение чудесного сна. Остановись, остановись, мгновение, хотелось молить у тёмного воздуха. Ты не так прекрасно, но остановись. Ведь дальше идти страшно. Дальше небезопасно. Когда движение заканчивается, заканчивается жизнь, оставаясь липкими паутинками на ладони. Освальд молча перевернулся на спину, сжимая в кулаке убегающую влагу. Минуту было тихо. Снова слышно только дыхание. Эдвард поднялся, прощально скрипнув диваном, и ушёл в ванную. Молча и не глядя на Освальда, прячась, будто его нет. Даже не обидно. Было бы на что обижаться, было бы кому обижаться и о чём сожалеть. Тикнула капля, упавшая с водостока, ударившись о подоконник. Освальд разжал кулак и с безразличием посмотрел на свою ладонь в полумраке комнаты, словно прощаясь с ниточками семени на ней. Небрежным движением вытер о покрывало, устроился на боку, поправил рубашку и штаны, слушая звуки воды из ванной. Убаюканный внезапным опустошением, он моментально провалился в небытие. Сон не был диким или горячечным. Больше никто не трогал его за живот, не прикасался к члену, не целовал в шею, и глаза, чужие глаза так и не посмотревшие на него ни разу, не подав ни знака, эти глаза тоже не преследовали его во сне. Там была только темнота и спокойствие, какие бывают на глубине двух метров под землёй.