cursing my name, wishing I stayed (look at how my tears ricochet)

2 апреля 1986 года, Майк Майк помнит свой момент озарения. Он помнит все четыре — каждый раз, когда раздирающее осознание пронзало его до костей, перестраивало его сущность и снова и снова вписывало имя Уилла Байерса на хрупкие стены его сердца. Каждый раз, когда он смотрит на своего лучшего друга, ему будто снова двенадцать, он кричит и рыдает, колотя кулаками в грудь Хоппера, пытаясь справиться с очередной потерей, с тем, что он — это всегда кто-то, кого бросают. Ему снова двенадцать и он отталкивает от себя друзей, бросается на больничную койку, где лежит Уилл, и замирает, прижав ухо к его груди. Ему снова двенадцать, его пальцы едва улавливают слабый пульс, который он больше никогда не хочет терять, — и впервые думает: я его люблю. Это не стало сюрпризом, не было поездом, сбившим его внезапно с рельс. Просто... конечно. Уилл жив, дышит рядом, спит под его заботливым надзором, а Майк — он любит его. Это Уилл. Это Майк. Это они. Конечно, он его любит. Каждый раз, когда Майк смотрит на Уилла, ему будто снова тринадцать, и он говорит, изливает ему душу, старается подобрать нужные слова и молится, чтобы хоть одно из них вернуло осмысленный свет в глаза Уилла. Ему снова тринадцать, и он смотрит, как самого дорогого ему человека ранят в живот, лишь бы выжечь из него Истязателя Разума, и каждый крик будто вонзается ему под кожу, оставляя на теле шрамы в форме мурашек. Ему снова тринадцать, когда Уилл просит их закрыть врата и позволить ему умереть как неизбежной жертве во имя чего-то более важного. Ему снова тринадцать, когда слова я влюблён в него пронзают его голову, будто горсть иголок, брошенных прямо в самые уязвимые места — во всё то, что он пытался прятать с тех самых пор, как на кубике выпала семёрка, или после привет, я Майк, хочешь подружиться? Ему снова тринадцать, когда он осознаёт: я влюблён в него. Конечно, я влюблён, — и это душит его изнутри, сковывает, и он знает — никогда уже не посмотрит на Уилла как раньше. Каждый раз, когда Уилл ложится рядом с ним в постель, Майку будто снова четырнадцать, он только-только вернул лучшего друга, но всё равно отталкивает его, одновременно прижимая ближе к себе. Ему снова четырнадцать, и он не в силах смотреть Уиллу в глаза, потому что теперь знает — как бы он ни пытался вытолкнуть это озарение из головы, с тех пор как Оди вернулась, это бесполезно. Ему снова четырнадцать, он изо всех сил старается быть хорошим парнем, но проигрывает, не успев начать, потому что: Майк? Я тоже тебя люблю, — а он... нет. Не её. Не девушку. Ему снова четырнадцать, и он отталкивает Уилла, чтобы кинуться к Оди, в последней отчаянной попытке быть тем, кем должен. Скрыть, кто он есть на самом деле. Он пытался понять, как быть лучшим другом Уилла, не будучи в него влюблённым — вместо того чтобы разбираться, как быть влюблённым в Уилла, если он ему больше не друг. Ему снова четырнадцать, когда он обнимает того, кого любит, в последний раз, прежде чем отпустить. Смотрит, как Уилл уезжает — а вместе с ним, на пассажирском сиденье, и сердце Майка, истекающее кровью. Ему снова четырнадцать, и он оборачивается, сидя на велосипеде, чтобы украдкой взглянуть на дом Байерсов, зная: он уже скучает по призраку рук Уилла. И именно тогда до него доходит — он будет любить Уилла всегда. Всегда любил и всегда будет, как бы ни сопротивлялся — это проигранная война. Каждый раз, когда в темноте ночи звучит новый секрет, Майку почти пятнадцать. Он стоит на заднем дворе пиццерии, поворачивается — и видит Уилла: нахмуренного, открытого. Майку почти пятнадцать, и он видит, как вся жизнь проносится прямо перед его глазами, когда Уилл отпускает его и говорит признаться Оди в любви. Хотя Майк... ну, он любит. Но не так. Не такой любовью. Потому что он всегда будет любить Уилла. Майк осознаёт это в тот самый момент, когда с его губ срываются слова: моя жизнь началась в тот день, когда мы нашли тебя в лесу — и сердце выворачивается наизнанку. Он врёт, он это знает. Он поворачивается спиной к тому, кому должен бы сказать это всё, и говорит это той, к кому не чувствует и половины того, что должен бы. Майку почти пятнадцать, когда он лжёт сквозь зубы, пытаясь спасти свою девушку, краем глаза наблюдая, как его лучший друг покидает комнату. Майку почти пятнадцать, когда всё летит к чертям — конечно. Потому что это он. Потому что он всегда пытается поступить правильно, но каждый раз только сильнее запутывает узлы. Майку почти пятнадцать, и он ничего не добился — кроме того, что Уилл теперь кажется ещё дальше, а Оди покидает каждое пространство, в которое входит он, как будто он гниёт изнутри. И, возможно, так и есть. Просто она наконец это заметила. Майку почти пятнадцать, двенадцать, четырнадцать, тринадцать. Не важно. Он — гей, всегда им был и всегда будет. И теперь, когда он наконец позволил себе подумать об этом, кажется, будто ему снова четырнадцать, и он наблюдает за тем, как Уилл ускользает. Как поворачивается к нему спиной. А Майк рвёт свою душу, выкладывая её перед ним, лишь бы остановить. Удержать. Сберечь. Защитить. Я просто хочу сказать — раз твоя жизнь действительно началась только тогда, когда нам было…сколько? Двенадцать? Если так, то я не знаю, что думать о тех семи годах нашей дружбы до этого. Майку до пятнадцати — пять дней, когда он выбирается из собственной постели, чувствуя, что оставляет между простынями кусочек себя. Он оборачивается, чтобы украдкой взглянуть на Уилла, который всё ещё спит, с высохшими слезами на щеках. — Майк. Он молча считает до пяти, прежде чем обернуться и увидеть своего всё ещё сонного лучшего друга, который приподнялся на кровати, в футболке Майка, и поднимает руку, чтобы стереть остатки прошедшей ночи с глаз. Майк не даёт себе времени задуматься о том, что он при этом чувствует. — Перед тем как уйдёшь… — тихо говорит Уилл. — Можешь рассказать мне секрет? — он не спрашивает, куда Майк уходит. Может, не хочет. Может, боится услышать ответ. Майк тоже не углубляется в свои чувства. Он хочет вернуться в кровать, прижаться к всё ещё тёплому от сна телу Уилла, обнять его, уткнуться носом в волосы, вьющиеся у шеи, хочет... Он не делает этого. — Я не влюблён в Оди. Никогда не был, — Майк мысленно перебирает слова, крутящиеся у него на языке, решая — стоит ли сказать больше. Может, ещё один кусочек правды, вырванный наружу, наконец-то сорвёт с него покровы, обнажит всё: трещины, слабости, страхи. Я влюблён в тебя. — Это было невозможно с самого начала — я не смог бы влюбиться в неё, даже если бы хотел. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Майку уже всё равно, станет ли Уилл копаться в этом глубже. Уилл выглядит так, будто сам не знает, имеет ли он на это право. — Я следующая цель Векны. Пожалуйста, не спрашивай, откуда я знаю. Просто знаю. Мир перестаёт вращаться. Майку хочется закричать, умолять Бога в сотый раз поменять их местами, дать Уиллу передышку, перестать отбирать у него самого лучшего человека в жизни — теперь, когда он только начал возвращать его обратно. Он не кричит. Надо всё сделать правильно. — Уилл, я… — Майк моргает — раз, другой, третий — вглядываясь в каждую родинку на его лице, запоминая, будто это может быть в последний раз, когда он их видит. — Какая у тебя любимая песня? — спрашивает он, уже наполовину стоя в дверях. Неважно, всё равно — уходить от Уилла всегда значит оставлять за собой часть себя. — Эм... Boys Don’t Cry от The Cure. А у тебя? Майк закусывает нижнюю губу, зная, насколько откроется, если скажет правду. Но это Уилл. Перед ним он и так уже до предела уязвим. Шрамы давно стали частью кожи, а раны — почти затянулись. — Smalltown Boy от Bronski Beat. Пауза. — Пожалуйста, всегда носи с собой наушники, — Майк не даёт себе времени прочесть удивление и осторожную растерянность на лице лучшего друга — просто закрывает за собой дверь. Мне кажется, что моя смерть — самое простое решение. С моей смертью исчезнет и Изнанка. Майку через пять дней пятнадцать, и он думает о том, как пугающе спокойно его лучший друг относится к смерти. Как спокойно — к тому, чтобы оставить Майка. Как будто он готов. Как будто уже прощается. Он тихо пробирается в хижину Хоппера, надеясь на то, что тот, как всегда, встал рано. — Тебе сюда нельзя. Майк замирает. Воспоминания о том, как Оди прятали от него, пронзают тело вспышками гнева. Ему хочется ударить кулаком в грудь Хопперу — как два года назад. Хочется орать, требовать, доказывать, что он имеет право говорить с ней, что он... Он не делает этого. — Пожалуйста, — хрипит он, чувствуя, как глаза начинают жечь — всё, что он сдерживал, готово вырваться наружу. Ему нужно это. Он должен это сделать. Майк обязан всё исправить. Дать Оди свободу. Перестать пытаться остановить мир, лишь бы не признавать того, что он прятал столько лет. И Хоппер должен его впустить. — Майк? — Хоппер смотрит на него в упор, закрыв собой путь к двери в комнату Оди. Он не агрессивен — просто насторожен, в его взгляде читается тревога и вопрос. От этого Майку хочется пройти сквозь него, задев плечом, словно пробивая себе путь. Он не делает и этого. — Просто... пожалуйста, не спрашивайте. Просто пустите меня. Мне нужно поговорить с Оди, пожалуйста. Вы... я больше никогда не буду Вам мешать, ни Вам, ни ей — просто, пожалуйста. Проходит несколько секунд тишины. Майк ощущает вкус крови — своей собственной, текущей из того места, где он прокусил внутреннюю часть щеки. И где-то на краю сознания он думает: интересно, не эта ли кровь — то, что гниёт в нём изнутри. Проклятие. Его собственное. — Послушай, парень… Я знаю, что был слишком жестоким с тобой. Возможно, жёстче, чем стоило. Это было несправедливо. Так и есть. Я просто хотел защитить Оди — она и так через многое прошла и заслуживает того, чтобы спокойно залечить свои раны. Но… я забыл, что ты тоже ребёнок. Что ты прошёл через всё это вместе с ней. Что тебе тоже нужно исцеляться. Так что… прости. Я серьёзно. И если тебе вдруг… ну, захочется выговориться — я здесь. Я не знаю, говоришь ли ты сейчас с кем-то об этом, но если нет — стоит начать. Если не хочешь говорить со мной, просто… поговори хоть с кем-то. Проблема в том, что у Майка не было особо трудных времен. Он не проклят. Он и есть та самая трудность. Он — то, через что проходят люди. Он — проклятие. Всё, к чему он прикасался, превращалось в гниющие камни, разъедая когда-то золотую оболочку. — Со мной всё нормально. Мне просто нужно поговорить с Оди. Пожалуйста. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Майк уворачивается от ладони Хоппера, протянутой к его плечу в попытке приободрить. — Тук-тук, — говорит он по привычке, стуча в дверь и дожидаясь сонного «входи», прежде чем проскользнуть в комнату, оставив дверь приоткрытой на три дюйма — на всякий случай. — Привет, Оди, — она совсем не рада его видеть, и Майк её не винит. Это не вина Оди, что он разрушает всё, чего касается взглядом. Майк родился сломанным — это его наследие, единственное, что никто не может у него отнять, как бы крепко он ни держал. — Сейчас слишком рано для того, чтобы я выслушивала твою очередную попытку поссориться, — Майк смотрит на свою девушку — или уже бывшую? — на её короткие волосы, на большие карие глаза, на едва заметные веснушки на щеках. Оди — красивая, добрая и с суперспособностями. Она — всё, чего Майк должен хотеть. Но всё, что отзывается эхом в его голове — мы же должны были быть лучшими друзьями. — Нет. I want to place her on a pedestal of gold and to see the world worship the woman who is mine. Майк знает, что он — не Дориан, а Оди — не Сибил. Что оба они сломаны гораздо сильнее, чем мог представить даже Оскар Уайльд. Что им не пятнадцать, и свадьба им точно не светит. И всё равно он не может не сравнивать. Он помнит, как впервые встретил Оди. Помнит жёлтую футболку — похожую на ту, в которой пропал Уилл. Помнит, какой испуганной и крошечной она тогда была. Помнит, как ему было плевать на всё, кроме исчезновения Уилла. Но он также помнит, как отчаянно цеплялся за неё потом, как изо всех сил хотел, чтобы у них что-то получилось, даже если они едва знали друг друга. Даже если пришлось объяснять разницу между братом и парнем после первого поцелуя. Он помнит восторг, когда узнал, что у этой странной девочки есть силы — она — все великие героини мира в одном лице. Но он помнит и то, как хотел отправить её в психушку. Помнит, как она не нашла Уилла. Как из мира исчез весь цвет. Last night she was a great artist. This evening she is merely a commonplace mediocre actress. — Я… послушай, Оди. Можно я сяду? — она нехотя сдвигается, скрещивая ноги у изголовья кровати, освобождая немного места. Майк садится, стараясь занять как можно меньше пространства, чтобы она могла стереть его след после того, как он уйдёт. Don’t talk like that about anyone you love, Dorian. Love is a more wonderful thing than Art. — Я даже не знаю, с чего начать, понимаешь? Я просто… прости. За то, что вёл себя как козёл с тех пор, как приехал в Калифорнию. И до этого тоже. Прости, что не был тем, кто тебе нужен. Прости, что не смог сказать, что люблю тебя. Прости… — Майк делает паузу, ковыряя край своей обуви, искушённый всё бросить, но решивший — он скажет правду. Ему больше не нужна эта ложь, не нужны моя жизнь началась в тот день, когда мы нашли тебя в лесу и без дополнительных вопросов, так ведь? Не нужно больше держать всех тех, кто рушится, и становиться опорой для их восстановления. Ему больше не нужно Оди попросила меня нарисовать это, не нужно Анжела — моя подруга. — Прости, что я не тот, кем ты хочешь меня видеть. И не тот, кем я сам хотел бы быть для тебя. They are both simply forms of imitation. Оди просто смотрит на него, молча, её взгляд словно пытается проникнуть ему в душу. Будто она пытается ухватиться за нити друзья не лгут и я люблю тебя в твои плохие дни и Уилл, я бы позволил миру сгореть дотла, если бы это означало, что ты останешься в нём, — и измерить их длину. Потянуть. Посмотреть, какая из них порвётся. Майк знает себя достаточно хорошо, чтобы не тратить время на догадки. Он знает, какая лопнет. — Знаешь… я слышала тебя, когда Векна душил меня. Я люблю тебя, Оди. Я люблю тебя в твои хорошие дни, и люблю в плохие... — Но это было не единственное, что я услышала. У Майка даже не хватает сил задаться вопросом, что она имеет в виду. Потому что я просто хочу сказать — раз твоя жизнь действительно началась только тогда, когда нам было…сколько? Двенадцать? Если так, то я не знаю, что думать о тех семи годах нашей дружбы до этого. — Я не хотела, чтобы ты говорил «я тебя люблю» просто потому что это то, что мне это нужно было услышать. Я хотела, чтобы ты сказал это, потому что действительно любишь меня. Он вспоминает Уилла — с глазами, такими же разбитыми, как и сердце самого Майка, — положившего ему на плечо ободряющую руку, пока он стоял на коленях на полу в пиццерии, вцепившись в ладонь Оди. Скажи ей. Он сказал. Майк помнит, как обернулся в последний раз, бросив взгляд на всё, что могло бы быть, прежде чем он снова сам всё разрушил, открыв рот, чтобы пробормотать: помни, ты — сердце! Он помнит, как слова «я тогда сразу понял, что люблю тебя» застряли у него на языке. Помнит, как обернулся, когда всё закончилось, — только чтобы увидеть призрак своих собственных чувств там, где раньше стоял Уилл. — Прости. Оди качает головой, осторожно тянется сквозь густой воздух извинений и недосказанностей, накрывает его руку своей и сжимает. Она выглядит… почти довольной и, определённо, спокойнее. Как будто это какой-то редкий, приятный случай: Майк впервые за долгое время говорит правду. Может, так оно и есть. И вообще, я бы пожертвовал буквально всем, прежде чем позволил бы тебе пожертвовать собой. Даже самим собой — если бы пришлось. — Знаешь, Майк, — говорит она, — пожалуйста, только не пойми неправильно, но мне не нужно, чтобы ты любил меня. Мне важно, чтобы ты это понял. Мне самой понадобилось время, чтобы это осознать… но это правда. Я — это я, и этого достаточно. То, что ты сказал, что любишь меня… — это не то, что меня спасло. Больше всего я видела Макс. Ну… я слышала всех вас. Но я видела её. Я видела нас в торговом центре, помнишь, в тот день, когда я тебя бросила? Оди наклоняется ближе, задевает его плечом, и это выбивает из Майка короткий, сырой смешок. Почти смех — но всё же смех. — Она помогла мне пройти через это. Тогда я поняла, что, может, любовь не должна быть такой сложной. Не надо стараться заставить себя любить или позволять другим тебя подталкивать. Любовь — она просто… есть, я так думаю. Майк теперь определённо не всхлипывает, спасибо большое. Господи, когда она успела так повзрослеть? — Я люблю… я правда люблю. Просто… — Майк с трудом сглатывает всхлип, который грозит разорвать его голосовые связки пополам. — Просто не меня, — Оди заканчивает за него. И, чёрт, Майк никогда ещё не был ей так благодарен. Ему хочется зажать глаза ладонями, вывернуть себя наизнанку, разобрать на молекулы — и понять, почему он не может любить её, несмотря на всё то, кем она является. Он этого не делает. — Прости, — повторяет Майк, как попугай, чувствуя, что извинения — это всё, на что он вообще сейчас способен. Всё, что он может предложить миру. — Перестань. Майк, пожалуйста, хватит извиняться. Это не твоя вина, — но он уверен — это его вина. Потому что он не может её любить. Потому что он любит неправильно, грешно, позорно. Потому что Оди — это всё. Она милая, добрая, у неё есть суперспособности. Она нежная, красивая — как и должна быть девочка. Она говорила, что любит его, она спасала мир. Она всё, за что его отец похлопал бы по плечу, сказал бы: «Молодец, сын», пригласил бы её на воскресный обед, когда вокруг них всё, наконец, утихнет. А он влюблён в своего лучшего друга. В парня. В того самого, который подтолкнул его к признанию Оди, а сам… — Господи, Оди, я не… я не умею любить. То, как я люблю — это неправильно. Я не должен любить того, кого люблю. А тот, кого я люблю, не заслуживает быть любимым мной. — Нет правильного способа любить, Майк. Твой способ — он и есть правильный. Знаешь, ты тогда такой весь правильный был, разозлился, когда я ударила Анжелу… Но почему-то мне кажется, что если бы тот, кого ты любишь, попросил тебя кого-то убить — тебя бы и просить не пришлось дважды. Ты бы сразу встал и пошёл искать пистолет. И — если я права — тот, кого ты правильно любишь, уже давно живёт с этим. И, знаешь, я пока не слышала, чтобы он жаловался. Майку требуется целых пять секунд, чтобы в голове прокрутить местоимение, которое она использовала. — Ты знаешь. Оди тихо хмыкает в ответ, снова сжимая его руку. — Ну… вообще-то, Уиллу пришлось подтолкнуть тебя в мою сторону, прежде чем ты признался мне в любви и спас мне жизнь, — говорит она, и уголок её губ дёргается вверх, как будто давая Майку понять, что она подшучивает. Он хмурится. — Очень смешно, — отвечает он как можно более ровным тоном. Оди только фыркает. — Знаешь, он нарисовал мне картину, — Майк произносит это спустя несколько минут тишины, тяжело вздыхая и опускаясь вдоль стены рядом с кроватью Оди, пока осколки воспоминаний пронзают его изнутри и становятся на свои места. Без сердца всё развалится. То, как Уилл избегает его. Ты — сердце, запомни это, Майк! То, как Уилл покидает каждое пространство, в которое Майк хоть как-то осмеливается войти. Это было то, что тебе тогда нужно было услышать. Я думал, ты не захочешь слушать, если узнаешь, что это от меня. Господи. Он так сильно облажался. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Но сейчас у него хватает смелости. — Уилл сказал мне, что это ты попросила его нарисовать ту картину. — Майк замолкает. — Я... я не знаю, показывал ли он её тебе вообще. Оди качает головой с лёгким любопытством, и ком в горле Майка становится только плотнее. — Ну, она... она красивая. Очень. Я повесил её над столом. Это, типа, сцена из одной из наших партий в D&D — ну, нас всех. Вся старая команда: я, Дастин, Лукас и Уилл. Там ещё дракон, — он делает паузу, будто не знает эту картину наизусть. Будто не помнит наизусть каждую работу Уилла, которую тот когда-либо ему дарил. — И я сражаюсь с этим драконом. Ну, типа, я — рыцарь, с мечом, со щитом — всё такое. Every portrait that is painted with feeling is a portrait of the artist, not of the sitter. Майк с трудом глотает, чувствуя, как ком сожалений подступает к горлу — он столько всего не замечал. Насколько ужасным другом он был, если Уилл даже не знал, захочет ли Майк услышать правду, и потому выдал картину за просьбу Оди. — Он тогда выдал целую речь, что, мол, я спасаю всех, потому что это то, в чём я хорош, что я — сердце и всегда веду за собой, зная, что правильно, а что нет. Но... потом Уилл всё перевернул. Сказал, что ты попросила его нарисовать это, потому что он не хотел говорить, что это от него. Он... он даже не был уверен, захочу ли я слушать, если узнаю, что это от него. И это просто... чёрт, я всё испортил. Оди убирает руку с его ладони и кладёт её ему на колено. — Ну, это точно было не от меня. Майк кивает, будто в трансе. Это он уже понял. Он сам почти насильно разжал пальцы Уилла, побелевшие от того, как он цеплялся за карты «Это я нарисовал ту картину. Оди не просила.» — Значит, это был Уилл. И почему-то это всё снова переворачивает весь внутренний мир Майка. Он ведь не дурак, несмотря на то, что многие так считают. Он знал — должен был понять это ещё тогда, как только Уилл сказал, что солгал той ночью. Но он не связал все эти точки. Почему-то тот факт, что Уилл был художником, создателем картины и автором признания — всё это ускользнуло из его головы, уступив место друзья не врут и Оди в тебе не нуждается. — Эй, Оди? — его голос тихий, уязвимый, открытый. Словно щенок, которого били снова и снова, но он всё равно возвращается, надеясь, что его любовь всё-таки примут. — Мы... мы можем остаться друзьями? Я правда забочусь о тебе, просто не так... — Майк не уверен, что у него хватит смелости озвучить свой грех вслух. Пока нет. — Не так, как ты заботишься об Уилле. Мир не перестаёт вращаться. Майк влюблён в Уилла. Он только что расстался с Оди — или это Оди рассталась с ним. Майк гей, и он напуган, потому что теперь уже нет щита, за которым можно прятаться. Нет больше она моя девушка, Уилл, нет бега в комнату Оди, чтобы поцеловаться, нет плохо рассказанных полуправд, нет маскировки. Он решает больше не искать укрытий. — Да. Не так, как об... Уилле. Всё ведь хорошо? Оди широко улыбается, довольная, будто светится изнутри. Мир всё ещё крутится. — Лучше всего на свете. На мгновение гниль внутри Майка отступает. Он кладёт руку поверх её и сжимает, улыбается в ответ. Потому что, чёрт, он её любит. Не влюблён в неё — никогда не был и не сможет, — но любит. Невозможно не любить её — с её удивительной мудростью и поддержкой, с каждым её нет правильного способа любить, с тем, сколько в ней понимания, которого Майк и на четверть не заслуживает. — Лучше всего, да, — повторяет Майк, прежде чем позволить себе просто быть рядом с Оди. Без необходимости обдумывать каждое слово, без постоянного просчёта: а звучит ли это как нечто, что сказал бы «настоящий парень»? Он даже не позволяет себе подумать о том, что быть настоящим парнем для Уилла, скорее всего, не составило бы труда. — Эй, сегодня моя очередь помогать в приюте. Хочешь со мной? Так просто, так свободно, так… нормально. Проходит пауза. — А ты с кем сегодня дежуришь? Майк почти не сомневается, что Оди и так знает, просто хочет, чтобы он сам это произнёс. — С Уиллом. — Я знаю. Майк почти бросает на неё недовольный взгляд, но она уже выходит за дверь, напоследок быстро прощаясь с Хоппером и Джойс, сидящими за столом и изо всех сил притворяющимися, что не слышали ни слова из того, что происходило в этой комнате. Точно, Майк ведь оставил дверь приоткрытой на три дюйма — по привычке. — Я провожу её обратно, обещаю. Майк делает вид, что не замечает, как Хоппер улыбается ему с жалостью и извинением. Впрочем, так в последнее время улыбаются все. Он старается сосредоточиться на Оди — слушает, как она говорит без умолку, отвечает, когда нужно, но в целом даёт себе утонуть в собственных мыслях. Майк наблюдает, как солнечный свет играет на её лице, как она легко и непринуждённо улыбается. Теперь и она может расслабиться рядом с ним. Нэнси бы сказала, что их сблизила травма — и она бы была права. Оди была рядом, когда пропал Уилл, она помогла его найти. Она стала тем самым проблеском надежды, которого Майку не хватало, чтобы самому не сдохнуть в тёмном лесу. Его жизнь действительно началась, пусть и в искажённой, тёмной форме, в тот день, когда он её встретил. Не потому, что это была какая-то мгновенная любовь с первого взгляда, а потому что до этого он вообще не жил. Его существование застыло в тот момент, когда он узнал, что Уилл не вернулся домой. Часы тянулись как кошмар, пока он случайно не наткнулся на девочку, такую же маленькую и испуганную, бегущую от своих демонов сквозь лес и межпространственных монстров, о которых Майк тогда и не подозревал. Его жизнь снова началась, когда он впервые за долгое время позволил себе подумать: Уилл вернётся ко мне. — Привет, Робин, — бормочет Майк, когда они с его теперь уже бывшей девушкой заходят в приют и окидывают взглядом толпу, которой сегодня предстоит помогать. — Привет, — глаза Робин на секунду соскальзывают с него и перебегают к девушке рядом. Она знает, но, похоже, ещё не знает всего. — Робин, это Оди. Оди, это Робин. Майк смутно уверен, что они уже встречались. Когда — не помнит. — О, — он успевает проследить за взглядом Робин, скользящим в сторону — к рыжей девушке и какому-то парню, которые раскладывают одежду и еду. На лице девушки явное недовольство. — Привет. Я бывшая девушка Майка. Майк возвращается в реальность как раз вовремя, чтобы с лёгкой усмешкой услышать, как Оди произносит это вслух — немного с сомнением, неуверенно, но всё же честно и открыто. Он замечает, как у Робин едва дёргается глаз, а рот приоткрывается от удивления. You will always be fond of me. — Ага. Вы расстались. Господи, наконец-то! Мне вообще можно говорить «наконец-то» или это грубо? Потому что… Майк тут же отвлекается от неё, когда замечает знакомую коричневую копну волос — Уилл. Он прислонился к стене и… Уилл разговаривает с девушкой. С симпатичной блондинкой, чуть ниже ростом, в платье. Самой что ни на есть настоящей девушкой из плоти и крови. Майк не знает, что он чувствует. You will always be fond of me. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Он лжёт. На самом деле, он прекрасно знает, что чувствует. Просто у него нет на это никакого права. Он хочет — нет, мечтает — сорвать по одному её пальцы с запястья Уилла, с того места, где они сейчас лежат. — …взаимно, я думаю? Так лучше для нас обоих, — Майк слышит, как Оди говорит, ощущает её рядом, но не может сосредоточиться. Не может — когда в двух шагах от него стоит Уилл, но при этом он кажется таким далёким. Это Уилл, и он говорит с девушкой. Уилл, и девушка. И это всё снова сливается в один нескончаемый клубок мыслей. — Робин, просто… пожалуйста, покажи Оди, что тут к чему, ладно? Мне нужно… — Майк уже уходит, не договорив, — он не ждёт ответа, уже быстро сокращая расстояние между собой и Уиллом — большими шагами, решительно, потому что Уилл здесь, красивый и улыбающийся, и он разговаривает с какой-то девушкой, но на нём нигде нет наушников. Майк по-дурацки влюблён в него. — О, привет, Майк! — Уилл, как ни в чём не бывало, улыбается ему — будто не он всего пару часов назад сказал Майку, что его снова ждёт потеря лучшего друга. Что Уилла мучают видения, кровь из носа, кошмары и всё остальное. Что Майку опять придётся смотреть, как Уилл медленно сходит с ума, и на этот раз — уже окончательно. — Это Дженни, — добавляет Уилл осторожно, нахмурившись от тишины, с которой Майк реагирует на его представление. Майку, по правде говоря, даже при всём желании было бы всё равно, как её зовут, — а это Майк. Мой… друг. А вот это — вот это больно. Он друг Уилла — будто они не делили бессонные ночи, не рассказывали друг другу всё самое сокровенное, будто Майк не любит его всем, что в нём когда-либо ломалось, будто он не отдал бы Уиллу каждую свою часть — всё, что у него есть — только бы увидеть его улыбку. — Привет. Уилл, можно тебя на минуту? Улыбка Дженни на мгновение меркнет, когда Майк буквально выдёргивает Уилла из её рук. И Майку опять всё равно. Более того — какая-то тёмная, собственническая часть его внутри довольно шипит. Это мой Уилл. Можешь катиться к чёрту. Только вот это не так. Не совсем. Мне кажется, что моя смерть — самое простое решение. С моей смертью исчезнет и Изнанка. Майк не даёт себе времени на анализ — он уже тащит Уилла прочь от толпы, протискивается мимо Оди и Робин, болтающих с Викки, и кидает им извиняющийся взгляд. — Ты без наушников, — говорит он прямо. Уилл в опасности. И он ничего не делает, чтобы себя защитить. — Всё нормально, Майк. Мне кажется, что моя смерть — самое простое решение. Майк больше не может сдерживать отчаяние. Он делает то, что умеет лучше всего — прячет его под видом злости. — Ничего не нормально, Уилл! Ты можешь умереть — это вообще доходит до тебя? Умереть, понимаешь? Навсегда! Ты каждую ночь просыпаешься с криками, и при этом я ни разу не видел, чтобы ты хоть раз включал музыку с тех пор, как мы вернулись в Хоукинс! Я влюблён в тебя. Я не могу тебя потерять, не могу смотреть, как ты умираешь, потому что это убьёт и меня тоже. Он видит, как глаза Уилла распахиваются от неожиданности. Чёрт. — Ты думаешь, я этого не знаю? Я смирился с этим с двенадцати лет, Майк. С двенадцати! Майк забывает, что сам он — буря. Его злость видна, ощутима, она приходит быстро и так же быстро уходит. А Уилл — цунами. Он накапливает всё в себе, долго, медленно, волна за волной, пока плотина внутри не даёт трещину, выливая всё наружу. — Ты… ты не знаешь, как это, ладно? Просыпаться каждый день с мыслью, что он может стать последним! Знаю. Я пытался покончить с собой, потому что не знал, как жить, если твой последний день уже наступил. Я люблю тебя так сильно, что если ты уйдёшь — я уйду тоже. Какая разница, как именно. Майк делает глубокий вдох. С криками на Уилла ничего хорошего не выйдет — он и так чудом снова начал ему доверять. — Я чувствую Векну. Ты же это знаешь, — Уилл, кажется, тоже старается успокоиться — его рука тянется к Майку, и он цепляется мизинцем за его палец. Они стоят и кричат друг на друга посреди приюта. Столько людей вокруг, и любой может подойти, увидеть… Майк отдёргивает руку. Он видит, как в глазах Уилла мелькает обида. — Ну конечно, Майк. Он… если бы он был рядом, я бы это почувствовал. Ты же знаешь, что я прав! Из Майка как будто выбивают воздух. Потому что Уилл кричит на него так, будто Майк — безумец. Будто его жизнь висит на волоске, а он вместо того, чтобы что-то предпринять, стоит здесь и болтает с какой-то чёртовой девушкой. — Ты можешь быть прав и мёртв, Уилл. А наблюдать, как ты умираешь снова, не входит в мои планы сегодня. Майк бы поклялся, что Уилл из последних сил сдерживается, чтобы не зашипеть на него вслух. — Перестань обращаться со мной как с грёбаным ребёнком, — Уилл ругается редко. Обычно не ругается вообще — чувствует, что это слишком близко к я воспитал сраного пидора, слишком близко к выстрелу в стену. Уилл ругается только тогда, когда по-настоящему больно, а это значит, что Майк снова сделал ему больно. И ему хочется замолчать, хочется обнять Уилла, прижаться и прошептать тысячу извинений, только вот… Я следующая цель Векны. С моей смертью исчезнет и изнанка. Майк чертовски запутался. — Я обращаюсь с тобой, как с ребёнком? Ты… — он делает паузу, пытаясь перевести дух от нахлынувшего гнева, вцепившись мысленно в образ испуганного лица Уилла — единственного якоря, способного хоть как-то удержать его от очередной ошибки. Но не выходит. — Ты мне врёшь! Всё время! Что, чёрт возьми, случилось с «друзья не лгут»? Что случилось с нами? Что со мной, твоим лучшим другом, Уилл, а? Я вообще понятия не имею, что с тобой происходит в последнее время! Ты каждую ночь просыпаешься, ревёшь у меня на руках — а потом отказываешься что-либо рассказать! Так уж прости, что я волнуюсь! Ты мне ничего не говоришь, вообще ничего, а потом смотришь на меня так, будто я — часть твоего прошлого, а ты совершаешь огромную жертву, просто находясь рядом! Я понял, да, я всё испортил, нас испортил, но это не даёт тебе права вести себя со мной как с дерьмом! Я разрываюсь на части, пытаясь вернуть тебя — нас, а ты не даёшь мне ни шанса! — Майк чувствует себя фениксом, рассыпающимся в пепел, глотая горечь своих слов. Он должен замолчать, должен увидеть слёзы, уже появляющиеся в глазах Уилла — заметить, как он весь сжимается в себе, готовясь к очередной ссоре. Майк должен остановиться, прикусить язык, пока он полностью не потерял его… Но не останавливается. — Я так устал от твоего «я знаю лучше». Не хочешь — не рассказывай. Я ведь, по-твоему, всё равно слишком тупой, чтобы понять, что с тобой происходит, да? Более того — может, тебе вообще стоит перестать ночевать у меня в комнате. Хоть перестанешь будить меня своими кошмарами — или видениями, или что бы там у тебя ни было, чем ты не делишься. Он жалеет об этих словах, как только они слетают с языка. Скучает по его присутствию рядом в кровати ещё до того, как успел это озвучить. Чёрт. — А, — только и говорит Уилл. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Уилл — я не это имел в виду, я не хотел, прости, боже, прости меня… Уилл поднимает руку. Он не хочет это слышать. — Видимо, я зря поверил, когда ты сказал, что стараешься больше не говорить то, чего не чувствуешь. Или ты просто сейчас врёшь. Майк почти видит, как под ними трескается земля — от их ссоры, от расколовшейся связи, которую он только недавно пытался восстановить. И вот она снова рвётся пополам. — Чёрт — прости меня, Уилл, пожалуйста, просто… ты правда думал, что я не разозлюсь, видя, как ты медленно убиваешь себя на моих глазах? Уилл лишь пожимает плечами. И это, возможно, самое разрушительное, что Майк когда-либо видел. — Не знаю, что я думал. Что ты сдержишь обещание, наверное. А мне стоило бы уже научиться, — он поворачивается спиной ровно в тот момент, когда Майк окончательно разваливается на части — физически ощущая, как всё внутри горит и болит, как будто в каждую клетку воткнули раскалённый прут. Он снова потерял Уилла. И теперь — не уверен, что сможет его вернуть. Сойдём с ума вместе, да? Да, вместе. Уилл оборачивается в последний раз, прежде чем окончательно оставить Майка наедине с тем фактом, что быть любимым им — это худшее, что когда-либо случалось с его лучшим другом. — Знаешь… иногда мы ждём от других того, на что сами без колебаний пошли бы ради них, — с этими словами он уходит. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Майк ещё долго стоит на том же месте, вглядываясь в пустоту, где только что стоял Уилл, как будто это может заставить его вернуться. Как будто это способно изменить тот факт, что Уилл готов умереть, если это поможет… и Майк только что собственноручно отрезал последнюю ниточку, удерживающую его в реальности. День проходит, и Майк в итоге возвращается домой, полностью забив на свою смену, после того как провожает Оди обратно в хижину. Он мастерски избегает любого разговора — с Хоппером, с Джойс, со всеми. Отшивает Лукаса, когда тот зовёт к Макс. Выключает рацию, когда Дастин с друзьями пытается дозвониться. Он включает её снова только на закате, молча надеясь, что Уилл всё же выйдет на их личный канал. Свяжется. Он не связывается. Мне кажется, что моя смерть — самое простое решение. С моей смертью исчезнет и Изнанка. Майк так и не видит Уилла в тот день, не может успокоиться, зная, что тот спит не рядом с ним. Его там нет. И Майк остаётся один — молится, просит, умоляет, чтобы Уилл вернулся. Вернулся домой. Позволил снова читать ему вслух. Позволил касаться его. Позволил убедиться, что он дышит. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Он не возвращается.