cursing my name, wishing I stayed (look at how my tears ricochet)

4 апреля 1986 года, Уилл — …тебе бы пошло. Уилл моргает, будто только что очнулся — он в подвале Майка, всё спокойно, под пальцами мягкий плед, а перед ним — чёрные волосы, в которые он вплетает цветы. Что? — Ну, ты же как солнце — весь светишься, волосы золотые, и куда бы ни пришёл, вокруг сразу становится теплее. Я могу дать тебе ту версию этого парня, которая полюбит тебя в ответ. Правильно. Уилл уже давно перестал спрашивать, почему ему выпадают такие моменты. Он просто цепляется за них — жадно, с отчаянием, вонзаясь ногтями в каждую крупицу, чтобы заткнуть ими прорехи внутри, заполнить собой то, чего никогда не будет. Сколько бы ни было таких моментов — он берёт всё. — Ну всё, не начинай — только не эта слащавость. Он ловит момент, чтобы отыграть всё по сценарию — беззаботно, с тёплой усмешкой, будто слова Майка не вонзаются прямо ему под рёбра. Уилл сплетает последние белые камелии, стараясь, чтобы венок держался крепко. — Готово, — он опускает подбородок Майку на макушку — лепестки щекочут кожу под челюстью, пока тот смотрит в зеркало. Уилл чувствует, как Майк кладёт руки поверх его, обвившихся вокруг шеи. Моё счастье не стоит целого мира. Я не хочу Майка вот так. Я не хочу этого только потому, что хочу его. Но разве не этого он хочет? Не мечтает отбросить всё позади и гнаться за тем привкусом Майковых губ, каждый раз, когда просыпается и чувствует, что снова всё потерял? Разве не надеется — хоть на долю секунды после пробуждения — снова заснуть, лишь бы опять оказаться рядом, и, может быть — хоть с крошечным шансом — удержать это на этот раз? Разве не становится страшнее смотреть в глаза тому, кого он любит, — днём, на свету, потому что боится, что взгляд всё выдаст? Разве не лежит рядом, думая только о том, чтобы рядом оказался тот Майк, которого он зовёт своим? Разве не так? Разве… Может, тебе вообще стоит перестать ночевать у меня в комнате. Хоть перестанешь будить меня своими кошмарами — или видениями, или что бы там у тебя ни было, чем ты не делишься. Уилл отводит взгляд — как раз вовремя, чтобы не увидеть, как по отражению прокатывается трещина. — Красиво. Он заставляет себя поднять глаза, не давая будущему потянуть его к себе за вырез футболки в оно не сбудется. Смотрит на Майка — и позволяет себе ту любовь, которую не может показать в оно здесь. — Ты красивый. Он закрывает глаза, когда Майк целует его под подбородок, — делает вид, что этого достаточно. Что можно не якорить этот момент в реальности, если он может якорить надежду. Если хотя бы на секунду можно поверить, что это награда, а не наказание. — Жаль только, что это никогда не длится долго, да? Уилл сомневается, что какое бы количество доброе утро, милый ни услышал, он когда-нибудь перестанет чувствовать, как по груди проходит лезвие, разрезающее счастливый конец надвое. Потому что это конец. Всегда конец. — Жаль, что он не любит тебя вот так — вне этой иллюзии, правда? Бедный Уилл Байерс — жертвует собой ради всех, а ради него никто и каплей внимания не пожертвует. Только у Уилла счастливые финалы всегда оборачиваются горечью на полпути. Ты правда думал, что я не разозлюсь, видя, как ты медленно убиваешь себя на моих глазах? Так что да. Иногда финалы и правда должны быть просто финалами. — Это так жалко. Уилл знает этот сценарий наизусть. Узнаёт резкий рывок лоз, обвивающих запястья и лодыжки. Почти подаётся тьме, закручивающейся вокруг него, закрывает глаза, чтобы не видеть, как любовь всей его жизни превращается в её утрату. Но даже знание правды не делает её легче — знать не значит иметь, и от этого лезвия не режут слабее. — Он никогда не сможет тебя полюбить. Майк не такой, как ты, как бы тебе ни хотелось. Как бы ты ни мечтал, чтобы он разделил твои отвратительные, извращённые желания. Перестань себя обманывать. Никто не может полюбить такое чудовище. Уилл наклоняет голову, словно подставляя горло — будто готовится не к словесному, а к настоящему удару. Он почти исчезает. Почти тонет в темноте, его кожа будто пытается с него соскользнуть, как и всё остальное. Частицы его души сливаются с тем, чего нет, путая это с тем, что могло бы быть, если перестать сопротивляться. Уилл так близок к тому, чтобы иметь — но перестать быть. Лозы стягивают запястья всё сильнее, почти впиваются в кожу… — Это неправда. Уилл делает вдох — в лёгкие впервые попадает воздух, а не пепел приближающейся смерти, и сила, что до этого придавливала его к собственной судьбе, наконец слабеет. Его обычный кошмар искажается, превращаясь в чей-то облик — девушку, с поднятыми руками и… — Уилла любят. Майк его любит, его семья его любит. Я его люблю. Ты не заберёшь моего брата. Не пока я рядом, чтобы вернуть его назад. Оди. Моя жизнь началась, когда твоя закончилась, Уилл. Уилл любит её. Его сестра открывает рот, крича, превращая чёрную пустоту смерти в красноту гнева. Более того — может, тебе вообще стоит перестать ночевать у меня в комнате. Хоть перестанешь будить меня своими кошмарами — или видениями, или что бы там у тебя ни было, чем ты не делишься. Уилл тоже кричит. Голова Векны запрокидывается назад, прежде чем он падает в чёрную дыру, полную лоз и страха. Оди, не отпуская его, переплетает их мизинцы — и... Уилл, я бы позволил миру сгореть дотла, если бы это означало, что ты останешься в нём. Уилл резко садится на матрасе на полу в комнате Оди, в хижине. Он никогда не сможет тебя полюбить. Майк не такой, как ты, как бы тебе ни хотелось. — Уилл, — Оди звучит не злой — скорее встревоженной. И Уилл не может себе представить ни одной причины, по которой она не должна его ненавидеть. — Мне жаль. Боже, чёрт, мне так жаль, Оди. В комнате слишком темно для того, чтобы Уилл мог разглядеть цвет своей руки, когда подносит её к носу, вытирая его машинально. Он почти уверен — там кровь. — За что? — Оди соскальзывает со своей кровати, чтобы сесть на запасной матрас рядом с ним. Простыни в беспорядке, эмоции Уилла — ещё хуже. Он не помнит, в какой момент что могло бы быть и чего нет слились в одно. Он знает только, что сейчас и то и другое раздавлено чем-то куда большим — тем, что ему не положено. Тем, что есть у Оди. Тем, на что Уилл не имеет права… но не может перестать хотеть. — Ты знаешь. Оди садится рядом, скрещивая ноги, и темнота ночи как раз настолько плотная, чтобы скрыть стыд, заменивший у Уилла кровь в жилах. — Я не знаю ничего, за что тебе стоило бы извиняться. Моя жизнь началась в тот день, когда мы нашли тебя в лесу. Раз, два, три. Оди легко толкает его плечом, её бритая голова опирается на его — так, как это делают братья и сёстры, которые по-настоящему любят друг друга. А не те, кто влюбляется в парней своих сестёр. — Из-за Майка. Прости, пожалуйста, чёрт, прости меня. Я не… я не хотел, правда, Оди, клянусь. Это нечестно с моей стороны. Он же был твоим парнем. Ты первая его полюбила. Я бы никогда не стал тебе говорить. Никогда бы ничего не сделал, чтобы помешать вам. Я, кажется, не знаю, как любить. Ну… Я знаю, каково это, но… мне кажется, я делаю это неправильно. Мир продолжает вращаться. Уилл влюблён в Майка — и говорит это вслух впервые. Небо не рушится больше, чем раньше. Бог не наказывает его за то, что он гей. Мир всё ещё вращается. Уилл любит Майка. И Оди его за это не ненавидит. — Знаешь, Векна неправ. Майк действительно тебя любит. Очень. Уилл вдыхает и кладёт голову на плечо сестры, словно пытается этим хоть как-то отвлечься от внутренней подготовки к похоронам собственного сердца. Пока они говорят. — Ты сказал… ты сказал, что я первая его полюбила. Это неправда. Я появилась в его жизни, когда он искал тебя, потерянного в лесу. Мы… думаю, нам тогда нужно было найти друг друга. Майк для меня многое значит. Он был моим первым парнем, знаешь? Но я не думаю, что я первая его полюбила. В тот день, когда он нашёл меня… он был там ради тебя. Думаю, я опоздала как минимум на несколько лет, чтобы быть первой. Уилл вытирает руку о футболку и тянется, чтобы включить прикроватную лампу. Ему нужно убедиться, что это не ещё одна иллюзия Векны. — Что? Свет разрезает темноту, позволяя Уиллу увидеть — на её лице тревога, но не ложь. Никаких иллюзий, никаких фантомов. Только Оди. Настоящая. — Ты сказал, что он был моим парнем первым. Уилл чуть кивает, вздрагивая, когда Оди берёт салфетку и осторожно вытирает кровь под его носом, второй рукой мягко приподнимая его лицо. Я могу дать тебе ту версию этого парня, которая полюбит тебя в ответ. — Я вообще когда-нибудь рассказывала тебе о том, как Майк хотел отправить меня прочь, когда мне не удалось сразу найти тебя? Уилл открывает рот. Потом закрывает. Потом моргает, глядя на Оди, и хмурит брови в полном недоумении. Майк «я сразу понял, что люблю тебя» Уилер хотел отправить Оди прочь? Ту самую добрую, тогда ещё беспомощную девочку, которая принесла столько хорошего в их жизни — любовь всей жизни Майка? — Нет. Думал, он влюбился в тебя с первого взгляда. Оди едва сдерживает смешок и только уголки её губ выдают, как её это забавляет. — Определённо нет. Вообще-то, он не влю... Уилл с интересом наблюдает, как её рот захлопывается, а лицо на мгновение меняется. Она качает головой, проводя рукой по своей короткой стрижке. — Это не мне рассказывать. Спроси у Майка. Просто — чтобы ты знал — он, может, и был моим парнем первым. Но твоим Майком он был раньше. Оди берёт его руки в свои, мягко сжимая их, словно возвращая кровь в его вены и вымывая из них остатки стыда. — Ты… эм, как думаешь, он ещё не спит? — Уилл бросает взгляд в сторону, высматривая время на часах. 3:30 утра. И вообще, я бы пожертвовал буквально всем, прежде чем позволил бы тебе пожертвовать собой. Даже собой — если бы пришлось. Он ловит рацию, которую Оди бросает в его сторону, и встаёт, на секунду закрыв глаза — будто хочет в последний раз поторговаться с Богом. — Думаю, он не будет против, если ты его разбудишь. Не когда речь о тебе. Уилл может только благодарно улыбнуться сестре и крепче сжать рацию в руке, снова задаваясь вопросом, почему его жизнь кажется слишком тяжёлой в пятнадцать. — А ещё, Уилл. Ты должен знать — Майк расстался со мной. Он замирает в дверях, будто его бьёт током, и нервные окончания отрываются от своих мест, обвивая сердце и выдавливая из него капли надежды. Он тут же гасит это в себе. — Прости. Он не может не усмехнуться краешком губ, когда Оди открыто закатывает глаза. Без сомнений, она это у него переняла. — Я и не говорила, что не хотела расстаться тоже. Я могу дать тебе ту версию этого парня, которая полюбит тебя в ответ. На этот раз, выходя в прохладную весеннюю ночь, Уилл берёт с собой и наушники, и музыку, аккуратно прикрывая за собой дверь хижины. Мы просто кучка людей, которая пытается каждый день быть хотя бы немного лучше. Он переключает рацию на их с Майком личный канал и медленно нажимает большим пальцем на кнопку. — Майк, ты не спишь? Приём. Ответ приходит почти сразу: лёгкая возня на другом конце, устройство оживает на секунду, потом громкий звук — и ругательство вполголоса. — Уилл! Чёрт, хорошо что ты в порядке. Я здесь, я тут, прости. Уилл не может сдержать улыбку, когда слышит голос своего лучшего друга. — Ты забыл сказать «приём». Приём. — Не умничай. Приём. Боже, это всё так… просто. Любить Майка — самое простое, что когда-либо делал Уилл. Он не уверен, было ли вообще время, когда он не любил его. Как будто он родился с этой любовью, спящей в глубине души, готовой проснуться, когда пятилетний Уилл впервые пересечётся со своей судьбой. Уилл Байерс любит Майка Уиллера — истина, такая же очевидная, как зелёная трава или голубое небо. — Прости, что разбудил. Уже поздно, и я знаю… я знаю, ты говорил мне держаться подальше… — Я не это сказал. Уилл его игнорирует. — Перестать ночевать у тебя, не будить тебя своими кошмарами. Я знаю, что это не лучше, даже если меня сейчас нет рядом, я всё равно тебя бужу. Просто… я хотел услышать твой голос… Я разрываюсь на части, пытаясь вернуть тебя — нас, а ты не даёшь мне ни шанса. — Уилл, замолчи. Он тут же обрывается. А вдруг Майк всё понял? А вдруг он сейчас отключится, осознав, что Уилл… — Можно я кое-что тебе прочитаю? О. — Я… да. Конечно, — Уилл моргает и устраивается на крыльце, прижимаясь спиной к стене, подтягивая колени к груди. Ночь тиха, и единственное, что её пронзает — это их размеренное дыхание, пока они оба держат пальцы на кнопках на разных концах линии. — Ладно. Пожалуйста — дослушай до конца, хорошо? Не… не перебивай, потому что иначе я не смогу дочитать. Просто не смогу. Раз, два, три. Вдох и выдох. Мир продолжает вращаться. Уилл медленно кивает, а потом вспоминает, что Майк-то его не видит. — Да. Хорошо. На другом конце слышится ещё больше шороха, Майк, похоже, ни на секунду не убирал палец с кнопки, потом — тишина. Лишь пара прерывистых вдохов добирается до ушей Уилла. Дорогой Уилл. Уилл будто получает удар под дых. Всюду в лёгких — тяжесть, эти два слова впиваются в грудь когтями, не давая вдохнуть. Это что… Я не знаю, как начать это письмо. Я не знаю, зачем вообще его начал, ведь я почти уверен, что оно тоже окажется в ящике моего стола — в куче с остальными твоим письмам, которые я начинал — и некоторые даже заканчивал — но ни одно не отправил. Они все начинаются одинаково: «Как ты? Ты скучаешь по мне? Думаешь обо мне хотя бы наполовину так же часто, как я о тебе? Ты считаешь, что мне вообще позволено скучать по тебе так сильно?» Я всё время сажусь писать тебе и останавливаюсь, потому что понимаю, что звучит это безумно. Насколько сложно, по идее, должно быть — закрыть конверт, подписать адрес и отправить? Это должно быть легко — самое простое, что я когда-либо делал. Но нет. Проще всего — скучать по тебе и ничего с этим не делать. Я знаю, ты хочешь получить от меня письмо, и я читал все, что ты присылал. Насколько трудно должно быть просто написать в ответ: «Привет, Уилл, я тоже скучаю, надеюсь, у тебя всё хорошо»? Я не могу. Всё, что я пишу, — недостаточно. Всё, что я хочу написать, — недостаточно. Может, я просто трус. Может, мне слишком страшно отправлять эти письма, потому что в тот момент, как я это сделаю, ты по-настоящему уйдёшь. Это станет реальностью — что я должен писать тебе письма. А я не хочу писать тебе письма. Я скучаю. Я не знаю, как не скучать, кажется, я скучаю по тебе гораздо дольше, чем ты на самом деле отсутствуешь. На днях я прочитал книгу. Она называется «Волны», вряд ли ты о ней слышал. Её запретили почти во всех библиотеках, я попросил Стива достать её через знакомых. Невероятно, кстати — Стив, из всех людей. Но, в общем… Книга — о парне по имени Тоби Стивен. Хотя он почти не говорит сам. Остальные персонажи рассказывают о нём, отражают его, вспоминают. Он умирает где-то в середине книги, но как бы и нет — потому что продолжает жить в их мыслях, кажется. Не знаю. Звучит, наверное, глупо. Но я подумал о тебе. Я не хочу, чтобы ты стал Тоби Стивеном. Я не хочу знать тебя только через воспоминания. Вчера мистер Кларк попросил нас поразмышлять, можно ли считать математику искусством, и как красота может быть неотъемлемой частью науки. Я обернулся к твоей парте, чтобы тебе улыбнуться — но тебя не было. Она была пустой. Всё без тебя кажется пустым. Тебя нет, и мне приходится писать письма, чтобы напомнить себе, что ты где-то есть. Я не хочу, чтобы ты был где-то там. Я хочу, чтобы ты был здесь. Хочу иметь возможность повернуться и увидеть, как ты разрисовываешь свою тетрадь по алгебре. Хочу, чтобы наши колени случайно сталкивались под партой. Я хочу... Я скучаю. Без тебя я не чувствую себя как дома. Я постоянно читаю, чтобы нырять в другие реальности, в те, где тебя не забыли, где ты сидишь рядом и рисуешь персонажей, про которых я тебе вслух рассказываю. Сейчас мои любимые авторы — Оскар Уайльд и Вирджиния Вулф. Они... не знаю, они просто понимают, хотя я сам ещё не совсем могу объяснить, что именно. Ты должен их почитать. Ну, насколько это возможно — информации о них почти не осталось. Мир почти стёр их из истории — их работы, их влияние на литературу — только из-за того, как они любили. Кого — это даже неважно. Мне бы хотелось уметь любить иначе. Чище. Но я не могу. Они тоже не могли. Есть одна цитата. Рация на секунду умолкает — Майк делает вдох, а Уилл чувствует, как тёплые слёзы без спроса стекают по щекам. Это было лучшее, что я когда-либо сделал. Я спросил — хочешь быть моим другом? Уилл не уверен, что Майк тогда знал, что он его слышал — наполовину под контролем Истязателя Разума, наполовину без сознания. Но он сказал это. И чувствовал это настолько сильно, что плакал, пока говорил. «Я хочу быть с тобой — и ни с кем другим. Но тебе, наверное, надоест, если я буду повторять это снова и снова. Только оно всё возвращается и возвращается, пока не начинает капать с моего пера.» Это из одного письма Вирджинии Вулф к её причине быть. Ты — моя причина, я думаю. Вот почему я не отправляю всё, что написал: потому что вместо того, чтобы спросить, как ты, есть ли у тебя симпатии или — боже — как там Оди, всё, о чём могу думать, это то, что я скучаю. Я скучаю, скучаю, скучаю. Я даже не знал, что могу скучать так сильно, когда говорил тебе «прощай». Конечно, я знал, что буду — но сейчас это чувство выросло. Стало настоящим. Я бы хотел остаться ребёнком. Я бы хотел, чтобы и ты остался. Ты больше всех заслужил это. Прости, что ты не можешь. Прости, что я скучаю по тебе больше, чем, возможно, следовало бы. Надеюсь, ты скучаешь по мне тоже. Хотя бы немного. Сегодня Эдди показал мне один из своих значков — розовый треугольник. Я уже знал, что он значит, но он всё равно объяснил. Тебе бы он понравился, мне кажется. Он очень тебя напоминает. Я скучаю по тебе. Хотел бы, чтобы ты был здесь, чтобы с ним познакомиться. Он втянул нас — меня и Дастина — обратно в D&D. Мы теперь называемся Клуб Адского Пламени. У нас у всех есть футболки. Я взял одну и для тебя — на случай, когда ты вернёшься. Прости, что не сказал тебе, что снова начал играть. Просто… я не могу быть тем, из-за кого ты начнёшь считать меня хуже. Опять. Прости, что был мудаком. Я скучаю. Эдди рассказал мне про Стоунволлские бунты. Жаль, что, чтобы нас услышали, мы должны умирать. Прошло больше двадцати лет с тех событий, а быть таким, как я, до сих пор считается неправильным. Прости и за это тоже. Я скучаю. Я пытался делать что угодно, только бы не скучать, но как только я захожу в свою комнату — ты будто снова там. Ты в рисунках на стенах. В каракулях на старых кедах. Ты — призрак. Ты сидишь на моей кровати с блокнотом, крутишься на кресле у стола, кидаешь в меня бумажными шариками, и... Пожалуйста. Только не заставляй меня помнить тебя, если ты уже совсем забыл обо мне. С любовью, Майк. Чёрт. Уилл вообще не в состоянии осознать хоть что-то из того, что только что услышал — это полная противоположность всему, о чём он когда-либо думал. Он был уверен, что раньше занимал в жизни Майка все страницы, а теперь — просто сноска. Что Майк приклеил стикеры на поля своей истории, просто чтобы оставить внизу его имя. Но это не так. И он не делал этого. Потому что... Чёрт. Но пока что… — Ты писал мне письма. Это не вопрос. Уже нет. Майк с другой стороны коротко, натянуто смеётся, будто ожидал чего угодно, только не этого. — Серьёзно, это то, на чём ты зациклился? Я... ну, да. Видимо, да. Уилл смотрит вниз, на свои носки — ткань чуть жёсткая от прохладного апрельского ветра. Он знает, что значит розовый треугольник. Майк знал, что он значит, ещё до того, как Эдди объяснил. Уиллу до боли хочется спросить — почему. Хочется узнать, почему Майк включил себя в мы и нас, почему он хочет любить по-другому. Хочется спросить, было ли слово скучаю в я скучаю по тебе — его первым выбором, или Майк просто заменил им более сильное, слово из пяти букв. Он не спрашивает. — Ты помнишь ту ссору? Он не уточняет. Майк не переспрашивает. — Я помню все наши ссоры. Уилл сглатывает, закрывает глаза, делает вдох, прежде чем это станет слишком близко к я, кажется, больше всего люблю тебя именно таким и я могу дать тебе ту версию… — Ту, перед тем как я уехал в Калифорнию. Ну, под дождём. Ты тогда сказал, что это не твоя вина, что мне не нравятся девочки. — Уилл, я не хотел… Уилл жмёт кнопку на рации, прерывая Майка, прежде чем очередная стрела вылетит из рации и вонзится ему прямо в сердце, которое и так уже еле держится. — Я знаю, ладно? Я знаю, что ты не имел в виду это в плохом смысле. Теперь знаю. Но суть в том... ты ведь не ошибся. Не совсем, — он прикусывает внутреннюю сторону щеки. Мир продолжает вращаться. Уилл Байерс любит Майка Уилера — и он почти что говорит ему об этом. — Я такой. Вот такой. Тишина после этих слов длится достаточно долго, чтобы Уилл успел подумать — Майк сейчас или плюнет в него, или врежет, как только увидит. — Прости. — Это не твоя вина. Уилл не может не заметить иронии — почти дословное эхо их прошлой ссоры. — Я знаю. Я не за это прошу прощения, не за то, что ты такой, как ты сказал. А за то, что я заставил тебя думать, будто ты не можешь мне об этом сказать. Ох. Я, кажется, больше всего люблю тебя именно таким. Господи, как же Уилл его любит. — И... прости, что сказал тебе больше не спать у меня. Мне не мешает то, что ты будишь меня кошмарами. Я хочу, чтобы ты будил меня, а не молчал. Ты мой лучший друг, и я всегда рядом. Всегда буду. Даже если временами я полный придурок. Прости. Ты — последний человек, с кем я хотел бы так поступать. — Ты тоже мой лучший друг. — Где ты? Ну да. Уилл немного недосказал Майку, где собирается спать этой ночью. Может, он просто не вернулся в комнату к закату. Ладно. Возможно, Уилл даже специально велел всем друзьям ничего не говорить Майку, кроме как «с ним всё в порядке». Так что… да. Уилл мог быть немного мелочным. — В хижине Хоппера, — Уилл почти видит, как Майк морщит нос от одного только упоминания этого человека. — Я скучаю по тебе. Ты слушаешь музыку? Уилл почти не замечает, как вина расползается по груди, словно молния — трещит, крошит сердце ещё на десятки осколков. — Да, Майк, честно. Я в безопасности. Оди присматривает за мной. Уилл не вспоминает о том, что именно видела его сестра полчаса назад. — Хорошо. Потому что такое чувство, будто ты унёс с собой часть меня, когда оставил меня одного. — Майк. Уилл не позволяет себе воспринимать это буквально. Я скучаю. Я пытался делать что угодно, только бы не скучать, но как только я захожу в свою комнату — ты будто снова там. — Что? Я ведь уже говорил — раза три, наверное — что ты мой дом. Причём разными способами. Не понимаю, почему ты всё ещё удивляешься. Что-то неудержимо, необъяснимо тёплое опускается в грудь Уилла при звуке мягкого смеха лучшего друга — такого знакомого, такого родного, по которому он, оказывается, ужасно скучал, даже не осознавая этого. — Дневная версия тебя куда менее проницательная. Молчание. — Нет. Он просто куда более напуганный. Всё, о чём могу думать, это то, что я скучаю. Я скучаю, скучаю, скучаю. Я даже не знал, что смогу скучать так сильно, когда говорил тебе «прощай». Ох. Ох. — Я приеду утром, обещаю. Домой. — Хорошо. Спасибо, что возвращаешься. Всегда. — Майк, расскажи мне секрет. Майк тихо мычит в рацию — и Уилл внезапно понимает всё. Понимает, как это — не отправить письмо. Не суметь написать ничего, кроме «я скучаю». Не суметь закрыть конверт. Потому что сейчас тихо. Потому что Майк здесь, но не рядом. И всё, о чём может думать Уилл — это я тебя люблю. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Я знал, что ты плакал. В фургоне, после того как показал мне картину. Я просто не стал говорить об этом. Не захотел — с Аргайлом и твоим братом на передних сиденьях. Я хотел обсудить это потом, когда мы выйдем. Но потом… Оди и всё остальное... и я так и не смог. Уилл думает, что никогда ещё не любил Майка сильнее, чем сейчас. — Спасибо, — прошептал он в рацию, пока веки тяжелели от слёз. Уилл, я бы позволил миру сгореть дотла, если бы это означало, что ты останешься в нём. — Конечно. Теперь твоя очередь. Уилл думает о Векне, о «доброе утро, милый» и венках из цветов. О крови из носа и о лампочке, которая чуть не взорвалась. — Ты тоже мой дом. Это не совсем секрет. Но Уилл почти уверен, что никогда не говорил это вслух. А Майк заслуживает это услышать. — Спокойной ночи, Майк. Увидимся завтра. — Спокойной ночи, Уилл. Возвращаться домой ещё никогда не было так легко. Не тогда, когда дом — это Майк.