cursing my name, wishing I stayed (look at how my tears ricochet)

7 апреля 1986 года, Майк Итак. Примерно шесть часов назад Майку официально исполнилось пятнадцать. Пятнадцать — и он не понимает, зачем проснулся так рано. Солнце, кажется, встаёт вместе с ним, заливая светом того самого прекрасного мальчика, который мирно спит, прижавшись к нему. Ах да. Ещё кое-что. Уилл снова в его кровати — прямо там, где ему и положено быть, — мягкий, беззащитный, его рука небрежно обнимает Майка за талию. Майк не может оторвать от него взгляд, пальцы так и тянутся провести по впадинке между лопатками Уилла. Уилл уже поздравил его с днём рождения, дождавшись полуночи, чтобы засечь последние секунды и протянуть ему свернутый лист — новый рисунок. Чтобы прижаться к нему плечом, пока Майк разглядывает подарок, и прошептать: «С днём рождения, старик». Майк изо всех сил сдерживался, чтобы не поцеловать его прямо в губы. — Сделай фото — продлишь впечатление, — хриплый голос Уилла вышибает из Майка воздух, возвращая его взгляд к сонному лицу лучшего друга, обращённому к нему. Щека Уилла примята матрасом, глаза ещё закрыты, будто он телепатически чувствует силу эмоций Майка, даже не глядя на него. — Придурок, — отвечает Майк, даже не пытаясь сдержать расползающуюся улыбку. Он позволяет себе тонуть в этих мягких утренних мгновениях, балансируя по краю между дневной и ночной версиями себя. Он мечтает слить их воедино. — У меня сегодня день рождения, знаешь ли. Ты должен быть со мной вежлив. Уилл фыркает, приоткрывает глаза, сразу находя взгляд Майка, и лениво хлопает его по плечу. Майк делает вид, что от этого прикосновения у него не побежали мурашки по коже. В последнее время они часто играют в эту игру — притворяются, что не замечают последствий таких нежных жестов, но при этом всё же осторожничают, чтобы не переступить невидимую грань между «расплывчатым» и «социально неприемлемым». Майк в жизни не хотел проиграть в игру так сильно, как сейчас. — Впервые слышу. Это смешно, на самом деле — как бешено колотится сердце Майка от одного только звука голоса Уилла, от того, что он просыпается с ним в одной постели, от осознания, что Уилл больше не убегает до рассвета. От того, что только Майку разрешено видеть его таким — мягким, сонным, беззащитным. Его сердце колотится, готовое вырваться из груди, желая быть ближе к тому, кому оно принадлежит. Those who find beautiful meanings in beautiful things are the cultivated. For those there is hope. Последнее время утра полны надежды. Уилл — самая прекрасная вещь с самым прекрасным смыслом, и Майк так сильно его любит. Ему хотелось бы иметь смелость совершить свои грехи. — Серьёзно, с днём рождения, Майк, — голос Уилла тихий, как и всё его существо, когда он позволяет себе притянуться ближе к Майку, настолько, что его волосы касаются кожи на шее лучшего друга. Они тоже мягкие. Мягкие, прекрасные и полны надежды. Майк переводит взгляд на картину, висящую над его столом — потрясающее изображение сердца, в котором, он уверен, нет ни капли его самого. Это Уилл. Уилл — его сердце, и так было дольше, чем он готов признать. Прямо там, рядом с полотном, отражающим все его внутренние конфликты, висит другое. Более мягкое, нежное напоминание о том, кто он, кто они, какими Майк хочет, чтобы они оставались навсегда. Это его подарок на день рождения, вручённый ему с тёплыми пожеланиями и дрожащими руками ровно в полночь. Два мальчика сидят на качелях, спиной к зрителю, просто силуэты, которые могли бы быть кем угодно, но не являются. Это они, это Уилл и Майк, их более юные, менее израненные и напуганные версии. И — на случай, если у кого-то остались сомнения — они одеты как их персонажи из D&D. Маленький Жрец и маленький Паладин, их мизинцы сплетены в обещании. Майк старается не думать о том, как его пятилетняя версия возненавидела бы его за все те обещания, что он дал Уиллу — и нарушил. — Что хочешь делать в первый день своих пятнадцати? Поцеловать тебя. Майк хочет сказать ему это, хочет обнять за плечи и притянуть к себе, чтобы подарить себе поцелуй на день рождения. Он хочет прижаться губами к губам Уилла, пока не перестанет понимать, где заканчивается он и начинается Уилл. Хочет потереться носом о его щёку, вдохнуть воздух, который тот выдыхает, впитать его в себя, пока лёгкие не начнут гореть. Он не говорит. You will always be fond of me. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Майк хотел бы быть смелее. Но он — не смелый. — Секрет в честь дня рождения? — Вместо этого предлагает он, глупо и неуверенно, щёки тут же розовеют. Он — просто влюблённая тринадцатилетняя девочка без шансов. Уилл — если и замечает — не указывает на его нервозность. Он никогда этого не делает. Майк любит его. — Ладно, — Уилл задумчиво покусывает нижнюю губу, подбирая слова. Майк хочет освободить её поцелуем. Но не делает этого. — Как насчёт того, чтобы я рассказал тебе два секрета сегодня? В качестве подарка. Майк не указывает, что Уилл уже подарил ему один. Он не станет отказываться от этой хрупкой откровенности, которую лучший друг ему предлагает. Не сейчас, когда они оба так старались вырастить эту оливковую ветвь, что теперь связывает их. — Это был я, — Уилл произносит это тихо, в утренней тишине, ловя первые часы дня рождения Майка — время до того, как ворвётся шумная толпа, чтобы праздновать, неизбежно разрушая эту хрупкую близость. Behind every exquisite thing thing that existed, there was something tragic. Взгляд Майка снова падает на ту картину, пока он пытается не вспоминать, как его лучший друг рыдал в фургоне, и не было никого, кто бы его утешил. Но у него не получается. — То, что я говорил… о том, что чувствуешь себя ошибкой, о том, что являешься сердцем. Это… это было обо мне. Ты заставляешь меня чувствовать, что я не ошибка. И я боюсь тебя потерять. Боюсь потерять своё сердце, потому что это — тоже ты. Ты и есть оно. Всё это — для меня. Я не хочу тебя потерять. Уилл выглядит почти испуганным, его глаза не встречаются с Майком. Он сидит на кровати, теребит край пижамных штанов, нервно дёргая за торчащую нитку. Как будто его слова не распахнули настежь клетку с бабочками, запертыми за рёбрами Майка, не сломали замок и не уничтожили ключ. Майк осторожно кладёт руку на плечо друга и слегка сжимает, боясь сорваться с тонкой грани его доверия, не желая, чтобы этот хрупкий росток откровенности снова спрятался подо льдом. Nowadays, people know the price of everything and the value of nothing. Майк знает цену Уилла лучше, чем свои пять пальцев, и пока не готов её заплатить. — Я… я тоже такой, — Майк говорит тихо, едва громче шёпота, чтобы Уилл услышал, но не до конца. Его нога уже почти переступает через размытую черту между ними. All the sins you never had the courage to commit. Майк не убирает руку с плеча Уилла. — То, что ты сказал мне тогда… по рации. Я думаю… нет, я знаю, что я тоже такой. Он осторожно ступает по неизведанной территории, медленно опуская руку, пока его пальцы не ложатся поверх пальцев Уилла. Он сплетает их и сжимает. — Мне стоило сказать тебе сразу после того, как я расстался с Оди. Майк знает, что нужно быть осторожным, потому что Уилл не оставит шрама. Если он потеряет это, потеряет их, Уилл станет шрамом — навсегда врезанным в самое уязвимое место его сердца. И каждый, кого Майк когда-либо встретит, будет знать его имя. Уилл сжимает его руку в ответ. — Ладно. Майк понимает, что Уилл хочет спросить — когда, как, кто ещё знает? Но он не спрашивает. Просто прикусывает щёку изнутри и улыбается, позволяя Майку заворожённо следить за тем, как его прекрасные губы шепчут: «Спасибо, что сказал мне». Майк любит его. — Я покажу тебе кое-что. Только… не пугайся, ладно? И исключительно потому, что у тебя день рождения. Майк не успевает даже рта раскрыть, чтобы возмутиться, потому что Уилл отстраняется, встаёт с кровати, и... — Чёрт, что за хрень?! — Майк издаёт нелепый визг, когда ночник загорается сам по себе, хотя никто даже не дотронулся до выключателя. Уилл — вечный придурок — просто смеётся, вытирая кровь из носа, и Майк позже будет клясться, что с кончиков его пальцев сыпались искры. У Уилла есть способности. Это… открытие. Его лучший друг только что зажёг лампу силой мысли, и всё, на чём Майк может сосредоточиться, это… он прекрасен. Ему хочется узнать, какой вкус у смеха Уилла. — Обнаружил их недавно. Только… никому не говори, Майк. Пожалуйста. Я ещё не до конца разобрался, и никто больше не знает. Майк просто тупо кивает, мысленно отмечая ещё один день, когда Уилл Байерс поражает его своей невероятностью. Как ему повезло, что он вообще есть в его жизни. Майк не знает, кем бы он был сейчас без этой — лучшей — половины себя, которой для него стал Уилл. — Не скажу. Обещаю. You will always be fond of me. Майк, не в силах удержаться, стирает подушечкой большого пальца остатки крови под носом Уилла. Он бы засыпал его вопросами, если бы между ними не было негласного правила игры. Что ещё ты умеешь? Это опасно? Как ты понял? Но он не спрашивает. Вместо этого Майк упивается мягкостью кожи Уилла, тем, как тот доверчиво закрывает глаза под его прикосновением. — Мне не нравится, когда я не слышу твой смех. Думаю, это одна из вещей, по которым я скучал сильнее всего, когда ты уехал в Ленору. Я звонил. Каждый вечер звонил — просто хотел услышать тебя. Ты никогда не брал трубку. The only way to get rid of temptation is to yield to it. Майк устал строить стены. Он позволяет взгляду Уилла разрушить их, пока пыль не осядет у его ног. — Ты знал, что я считал дни? Пока тебя не было, я считал каждый день, пока ты не вернулся ко мне. Уилл выглядит так, будто вот-вот расплачется, и, чёрт возьми, Майк чувствует, как его сердце превращается в стекло. Одно неловкое движение — и оно разлетится на осколки. — Я тоже скучал. Уилл болтает ногами, сидя на столе, успев за это время натянуть один из свитшотов Майка. Он выглядит таким мягким, таким досягаемым — всего шаг отделяет их. Эти, казалось бы, невинные слова звучат как «я люблю тебя», и это эхо висит в напряжённом воздухе между ними. — С днём рождения, Майк! Слова сорвались с кончика языка Майка, спрыгнули с подоконника в пустоту — их возможно-наконец-момент разрушен группой людей, врывающихся в комнату. Ах да. У него день рождения. Сегодня ему пятнадцать. С днём рождения. — Загадай желание и задуй свечи, дорогой, — мама Майка подходит к кровати, на которой он всё ещё сидит, держа в руках поднос с тортом. За ней неловко крадётся даже его отец. You will always be fond of me. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Майк окидывает взглядом всех: маму, улыбающуюся ему, отца, кладущего руку ему на плечо и неловко хлопающего по спине со сдержанным «с днём рождения, сынок». Нэнси, прижавшуюся к Джонатану — они обмениваются многозначительными взглядами, заметив отпечаток головы на второй подушке и нетронутый спальник на полу, оставленный для видимости. Майк даже не пытается избежать их взглядов — больше нет. Оди тоже здесь, и Лукас, и Дастин — его друзья, словно материализовавшиеся в доме с миссией убедиться, что он и Уилл так и не переступят черту, вокруг которой всё это время ходили. Хотел бы я иметь смелость. Майк задувает свечи, закрывая глаза, чтобы Вселенная точно его услышала. Он принимает объятия, поздравления и лёгкий поцелуй в щёку от Оди, пока друзья теснятся на кровати, смеясь и подталкивая его. Сегодня Майку пятнадцать. И он не может ничего поделать с тем, как его взгляд сам находит Уилла — всегда находит его в любом пространстве, никогда не вынося незнания, где тот. И, как выясняется, Майк как раз успевает заметить, как Уилл тихо выскальзывает из комнаты, избегая скрипа половиц пушистыми носками. Чудесно. С днём рождения, блин. — Спасибо вам, ребята, правда. Майк обнимает всех, слушая друзей и семью одним ухом, потому что остальная часть его — как всегда — занята тревогой об Уилле. Есть предел времени, которое он может выдержать, не зная точно, где его лучший друг, прежде чем начнёт паниковать. И этот предел истекает ровно в тот момент, когда он замечает наушники, оставленные Уиллом на столе. Ладно. — Встретимся за завтраком, окей? Уверен, мама напекла блинов на всех. Майк хлопает Лукаса и Дастина по спине, пробираясь между близкими, пытаясь найти баланс между скоростью и незаметностью. — Я быстро в ванную. Заберу Уилла и спустимся. Он мастерски избегает того самого взгляда Оди, когда на прощание взъерошивает ей волосы, твёрдо решив не размышлять о том, как только она и Уилл — единственные, кто умеет заставлять его чувствовать себя прочитанным насквозь, будто страницы его мыслей сами выстраиваются перед их глазами. Лукас хватает его в крепкие объятия прямо перед тем, как Майк успевает выйти за дверь, наклоняется к его уху и шепчет: — Не потеряй его. Ты никогда не знаешь, сколько дней у вас осталось. Не повторяй моих ошибок. У Майка нет ни времени, ни душевных сил размышлять о том, как очередной человек видит его насквозь. Он понимает, как тяжело Лукасу говорить такое. Как он каждый день приходит к Макс в больницу, сидит у её кровати и изо всех сил пытается повернуть время вспять. Думает о том, что могло бы быть, если бы они не были такими трусливыми и нерешительными. — Не потеряю. Майк срывается вниз по лестнице как есть — в пижаме и пушистых носках, глаза лихорадочно выискивают знакомую макушку, а сердце сжимается всё сильнее с каждой секундой, пока Уилла нигде не видно. — Уилл! — Майк замирает на середине ступенек, ведущих в гараж. Узкая полоска света пробивается сквозь щель под воротами. Уилл там — стоит спиной, его костяшки белеют от того, как сильно он вцепился в раму велосипеда Майка. You will always be fond of me. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. — Уилл, чёрт возьми, ты меня напугал. Майк хватается за колени, запыхавшись от бега. Он не самый спортивный, да и хуже с этого не станет. Сегодня Майку пятнадцать. У него день рождения. И Уилл здесь — он всё, чего Майк когда-либо хотел, всё, что ему нужно. Только вот... Уилл не двигается. Наушники. — Нет, пожалуйста, только не это... — Майк бормочет, цепляясь за тонкие нити надежды, которые быстро ускользают сквозь пальцы с каждым его шагом, с каждой секундой, что Уилл не реагирует. Nowadays people know the price of everything and the value of nothing. Майк отчаянно не хочет, чтобы цену Уилла ему напомнили так — через его потерю. — Уилл? Уилл! Он обходит друга, пока не оказывается с ним лицом к лицу, пока не видит это — пустые, белые, без зрачков глаза. Чёрт возьми, это самое ужасное, самое душераздирающее, что Майк видел в жизни. Его пальцы дрожат, когда он распутывает провод плеера, натягивает наушники на Уилла и включает его песню на полную громкость. — Оди! Мам! Лукас, Дастин! Блять, блять, помогите! Майк трясёт Уилла за плечи, с ужасом наблюдая, как его ноги отрываются от земли, когда остальные сбегаются вниз. — Охренеть... У него Уилл. — вслух произносит Дастин. Майк падает на колени, наблюдая, как его мир рушится на части — кость за костью — прямо перед ним. Голова Уилла запрокидывается, а затем он взлетает, его руки выворачиваются под неестественными углами. — Уилл, нет! Оди, ты можешь его найти?! — Майк кричит в отчаянии, даже не пытаясь сохранять видимость спокойствия. Не сейчас, когда он теряет всё, чего хотел, в свой же день рождения. С днём рождения, блядь. Какое счастье — быть пятнадцатилетним. — Векна держит его. Он... там лианы обвили его, он не отпускает Уилла, — хрипит Оди после долгой паузы, явно истощённая даже от краткого погружения в сознание брата. Майк мельком думает, насколько сильно Векна мучает Уилла, раз даже Оди чувствует последствия. — Он... он хочет, чтобы Уилл остался с ним, — Оди вытирает кровь из-под носа и смотрит на Майка так, будто он должен понять, о чём она. Будто он понимает. — Он пытается заставить Уилла сдаться, показывая ему... то, чего он хочет. Голос Оди прерывается, и Майк на секунду погружается в неведение, прежде чем осознаёт. Я боюсь потерять своё сердце, потому что это — тоже ты. Уилл влюблён в него. У него нет времени насладиться этой мыслью, потому что следующая — ужасная, опасная — сбивает его с ног. Уилл не верит, что может получить то, чего хочет. Уилл влюблён в Майка. И он не думает, что Майк может ответить ему взаимностью. Логический вывод поджигает Майка изнутри. Уилл умирает, потому что не знает, как сильно Майк его любит. — Чёрт, что нам делать? — Голос Майка дрожит, и он не видит, как Джонатан оттягивает Дастина в сторону, как они настраивают радио, чтобы усилить музыку. Он не чувствует, как Оди сжимает его плечо — молчаливое «держись», «попробуй». Он не слышит, как мама зовёт его, или Лукаса, или... Никого. В этом сером мире больше ничего не имеет значения, если из него исчезнут краски Уилла. — Уилл, пожалуйста, вернись ко мне, — он рыдает тихо, костяшки пальцев белеют от того, как сильно он вцепился в лодыжки Уилла, пытаясь удержать его на земле, сопротивляясь силе Векны. В этот раз Майку не нужны подсказки, чтобы говорить, чтобы спасти того, кто угасает прямо перед ним. — Я... я недавно ходил в церковь, знаешь? — Начинает он, смахивая слёзы, будто они его оскорбляют. — Я не... я, блять, даже не знаю, зачем. Может, хотел получить благословение. Избавиться от гнилых мыслей, которые меня гложут. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Но сейчас смелости у него хватает. — Потому что я думал, что со мной что-то не так. Из-за того, как я думал о тебе. Майку плевать на шокированный вздох отца за спиной, плевать на то, что его слышат друзья и семья, плевать, что он разрывает свою душу на части при всех. Потому что Уилл пошевелил рукой. Так же, как тогда, когда им овладел Истязатель Разума. — Но я понял, что уже благословлен. Потому что у меня есть ты, — Майк всхлипывает, тянется вверх, чтобы сжать руку Уилла — его кожа непривычно холодная. С каждой секундой без ответа его сердце увядает всё больше. — Ты... чёрт. Ты — лучшее, что я когда-либо делал. Голос Майка срывается, за спиной воцаряется тишина. Или, может, они кричат. Может, он просто не слышит ничего, кроме звука собственного разбивающегося сердца, своей души, рассыпающейся по полу гаража под его носками. — Ты не... ты не лучшее, что случалось со мной. Потому что ты не «случился». Я решил быть твоим другом, а ты — моим. И... блять, это было лучшее решение в моей жизни, понимаешь? Майк издаёт совершенно нечеловеческий звук, когда пальцы Уилла на правой руке дёргаются. - ..- -  .--. -.-- - .- ..-- ... -..- Тут. Пытаюсь. — И я... я продолжаю выбирать тебя. И буду выбирать тебя, сколько бы мне ни осталось. Уилл, пожалуйста. Чёрт, пожалуйста, вернись ко мне, — он умоляет, торгуется с Богом, со Вселенной, с тем, кто может его услышать. Заключает сделку с дьяволом и ложится на жертвенный алтарь. — Я пытался быть с Оди, ты же знаешь, что пытался. Рука на его плече сжимается крепче, удерживая Майка, пока он захлёбывается рыданиями. — Но она... она не мой человек. Никогда не была. Это ты, Уилл. Всегда ты. Так что... если не ради чего-то другого... то вернись ко мне, потому что я безумно влюблён в тебя. И останусь влюблённым. И я не знаю, как любить того, кто больше не живёт. Следующий хруст — самый ужасный звук, который Майк когда-либо слышал. Точно кость ломают и выворачивают. I represent to you all the sins you never had the courage to commit. Но сейчас хватает. Хватает. Майк едва успевает заметить движение, когда тело Уилла обмякает. Он едва успевает подхватить его. — Майк... — Уилл шепчет, голос полон боли. Его кости точно сломаны, из носа течёт кровь, щёки мокры от слёз. Но он живой. Дышит. И настолько прекрасен, что Майк больше не может заставлять себя соблюдать эту дурацкую грань, которую они не должны были переступать. Он обнимает Уилла как можно осторожнее, прикрывая его от боли и всего остального мира. Майк хочет поцеловать его, попробовать на вкус его слёзы, запереть их обоих в пузыре, несмотря на крики друзей вокруг. — Я так рад, что ты жив, Уилл. Майк целует его. Он прижимается носом к щеке Уилла, впервые в жизни закрывая глаза во время поцелуя — и доверяя лучшему другу свою уязвимость без всяких стен. Пальцы вплетаются в его волосы, их губы идеально совпадают, Майк вдыхает воздух, который выдыхает Уилл. Он вжимается в поцелуй, пытаясь передать ему всю свою любовь, всё, что хотел сказать, всё, что копил внутри с тех пор, как понял, что Уилл для него значит. Никогда ещё грехи не давались так легко. — Ты мой лучший друг, — шепчет Майк, отрываясь на секунду, только чтобы поцеловать его в нос. Он знает — Уилл услышит истинный смысл этих слов. Я люблю тебя. Целовать Уилла — как откровение. Как прыжок со скалы в ледяную воду, как первая поездка на американских горках, как прыжок с парашютом без страховки. Но это ещё и тепло. Как любимая книга, как возвращение домой к самому дорогому человеку. Это дом. Сладкий, знакомый, с привкусом миндаля в мёде. — Ты тоже мой лучший друг, — тихо отвечает Уилл, и Майк успевает поймать его мягкую улыбку — всего на долю секунды, прежде чем их окружают друзья и семья, обнимая обоих. Майк просто прижимается лбом к Уиллу — достаточно близко, чтобы их души соприкоснулись, но достаточно далеко, чтобы оставить место и для остальных. Вот это действительно счастливый пятнадцатый день рождения.