Если уж всему суждено сгореть

      Марко тащит меня с палубы за шкирку, как нашкодившего котёнка, а я что есть мочи упираюсь руками и ногами в косяки, ломаю ногти и царапаю ладони. Брыкаюсь и фыркаю, чтоб отпустил. Ору на Изо, в какой-то момент помогающего затащить меня в проход.              Почему это снова повторяется? Повторяется же, да?.. Я утонула – совершенно точно. Да и Тич после всего, что сделал и в чём меня обвинил, точно не стал бы вытаскивать обратно.              Глупость. Какая глупость... Глупость – это пиздец неподходящее слово для происходящего. Марко лично меня топил, Изо лично готов был стрелять мне в лоб. Отец лично отдал приказ. Так какого ж хуя?! Очередной удар ногой по стене внезапно отзывается простреливающей болью, но на это я бью сильнее, ещё и ещё.              — Отмывать сама потом будешь, йой, — только и замечает мой палач. Палач – отличное описание для Марко. Приживётся.              — Помощь нужна? — вдруг между ударами втискивается Татч. Живой. Живой!..              Я зависаю, не в силах оторваться от его лица. Он перехватывает мои ноги и улыбается, мол, и тебя вылечим. Хотела бы сказать, что в эти мгновения земля уходит из-под ног, но вообще-то она уже давно оставила меня наедине с этими… кем?              Что-то щёлкает внутри, заставляя снова вернуться к происходящему, когда процессия из двух пиратов, несущих меня за шкибот и ноги, всё же без удовольствия вползает в каюту Марко. Я отказываюсь смотреть куда-то кроме лица Татча. И даже когда он поворачивается в профиль или отворачивается совсем, о чём-то переговариваясь с Марко, я продолжаю сверлить его затылок. Чтобы снова поймать глаза.              Живые.              Татч замечает и улыбается, в уголках глаз мягко проступают намёки на морщинки – как у всех, кто много веселится. Шрам, обрамляющий глаз, идеальный помпадур. Рада видеть тебя безумно, прекрасный Татчи, но…              — Как ты выжил? — он удивлённо вскидывает брови. Молчит. И я молчу. И Феникс.              — А?..              — Тебе вонзили… нож в спину. Марко не смог спасти. Я… Как ты... выжил?.. — воспоминания яркие, будто это было только что.              А это и было, считай, только что!..              Тело снова трясётся, как в лихорадке. Мокрое, липкое, будто я и не обсыхала совсем. Будто была не в воде, а в какой-то другой неприятной субстанции. Так не бывает.              Голова раскалывается и подсвистывает. И, глядя в непонимающие глаза Татча и Марко, я только хватаюсь за давящие виски.              — Рут, ты чего? Никто не бил меня никуда… Ты головой о воду ударилась?              — Дай-ка, йой, — когда Феникс поднимает за подбородок, встречаюсь с обеими парами глаз так близко, что становится страшно.              Может, так выглядит Ад? Вечная мучительная иллюзия, что Татч жив, всё у них в порядке, а я местная сумасшедшая, которая никому не может рассказать толком, что случилось и почему её трясёт? Может, поэтому от прикосновений Марко идут только волны ужаса, страха и желания забиться под лавку – не только личный палач, но и дьявол, сохраняющий температуру в моём котле ровно на том уровне, чтоб варилась, да не сварилась? Так не бывает.              — В медсанбат пойдёшь, йой, — он опять кривит губы и выдаёт знакомый вердикт. Так не бывает, но это уже было.              Не совсем это: без Татча в каюте, без попыток побега. Но было же. Всё до боли знакомое.              Ответная реплика складывается сама, как заученная строчка в пьесе:              — Ты и без них можешь заключить, что я умом тронулась. Зачем отвлекать девочек?              — Психов на корабле не держим.              — Так дал бы прыгнуть за борт, чего остановил?              Нос кривится в странной конвульсии, следом пару раз дёргается глаз. Взгляд Феникса холодеет – экая грубость, ещё и в присутствии товарища. Давай, наливайся злостью. Как тогда…              — Марко, оставь её. Плохой сон приснился, наверное. С кем не бывает, — Татч почти вытаскивает меня из кресла и заслоняет собой. Какой добрый. Не то, что эти…              Меня шатает и мутит. Как первый день на корабле.              Пока они ещё о чём-то препираются, ковыляю на выход из каюты и исчезаю в коридоре. Исчезаю вполне условно, но никто и не спешит возвращать меня назад или вести к сестричкам.              Каюта, каюта, каюта – ноги всё так же приводят к ней, даже если я почти не могу раскрыть глаза. И всё мутит, мутит и мутит.              Что мы здесь делаем, Татч? Почему мы живы?..                            Татч. Ты скоро умрёшь. Долбанутое дежавю, странное пророчество – что угодно, случившееся в моём умирающем мозге в последние секунды без кислорода. До того, как меня достал на палубу Тич. Если это имеет хоть какой-то смысл – мы вот-вот встретим те обломки корабля, найдём дьявольский фрукт. И если всё это и правда случится… Выкинуть бы сундук этот в воду, пусть покоится в какой-нибудь впадине Марианской и никто никогда его не найдёт и не умрёт за него.              Или же я просто чокнутая. Тогда запирайте лучше мою каюту ночью на все замки или переведите в трюм…              В комнате жарко от прогревающего корабль полуденного солнца. Ложусь на пол, но вспоминаю, что где-то в таком состоянии меня находил Тич, хоть и позже: в отличие от того раза, сейчас я не ходила на камбуз. И снова тяжело. Как будто ничего по ощущениям в теле не изменилось, кроме потрясывающего ужаса осознания, что меня, блядь, убили. Убили же? Убили ли? Ладно, ужаса от того, что мне приснилось, что меня убили.              Пальцы скользят по предплечьям, нащупывая, где меня хватали. Подползаю к шкафу и открываю, чтоб приглядеться к отражению в зеркале. Вполоборота поднимаю рубаху. На мне нет ни синяка, ни хоть какого-нибудь шрамика. А так вообще возможно?.. Ну, синяков нет – потому что всё приснилось. Но ни одного боевого шрама – это как я так ловко пиратствую? Даже у Татча есть шрам, а он кок…              Пол чуть вибрирует под ногами, заставляя проморгаться. В следующую секунду в дверь единожды ударяют и тут же распахивают настежь:              — Рут, сестрица, ну чего ты тут чахнешь! — Тич. Рановато. — Рут?..              Он оглядывает каюту и только тогда замечает, как я выглядываю из-за створки шкафа.              — Вот ты где! Пойдём-ка со мной, проветришься, а то следом точно заявится Марко и будет душу из тебя трясти. Кому оно надо, а? Зе-ха-ха-ха!              В ушах пульсирует пустота. Что-то тяжёлое оседает в плечах, будто кто-то давит на них, уговаривая сесть. Тич улыбается во все зубы. Секунду, две. Полминуты?.. Улыбочка стирается, когда я уже больше не могу сопротивляться чувству внутри меня, кричащему, что срать оно хотело, сон это был или реальность:              — Выйди нахуй из моей каюты.              — Ты… чего? — удивлённо хлопает глазами. Лицо один в один, как когда рассказывал свою версию убийства. Сама невинность. — Ты что, переодеваешься? Рут, ты что, девочка? Зе-ха-ха! Да забей, чего я там не видел, пошли уже…              — ВЫЙДИ ОТСЮДА НАХУЙ И ДВЕРЬ ЗАКРОЙ!              Он делает шаг назад и наконец хмурится:              — Девочка, хотя бы из уважения к старшим ты не можешь со мной так разговаривать. И посылать меня не можешь.              — Тебе ещё раз дорогу подсказать? Нахуй пошёл, я сказала.              Мы продолжаем стоять: он в дверях, я за дверцей шкафа, позволяя ему увидеть только голову, шею и часть ладони.              — И правда головой ударилась… — будто найдя для себя достаточный аргумент, он пятится в коридор и наконец исчезает с моих глаз. Подскакиваю и запираю дверь.              Тич, будь добр, если сон мой пророческий, подавись апельсинкой или упади за борт случайно, будь… братом. Мразью я тебя уже видела.              События сна снова прокручиваются по кругу, застревая на моменте убийства. Я сажусь на пол у открытого шкафа, снова отгораживаясь от двери в каюту и упираюсь головой в полки. Что мне делать?.. С этим же надо что-то делать? Игнорировать получается очень и очень плохо… Но сейчас точно хочется молчать, и я сильнее закусываю губы изнутри. Потому что даже открывать рот уже страшно. Оттуда полезут либо вопросы, либо крики, либо всхлипы. Либо я опять громко обматерю любого, кто окажется в каюте.              — Рут?.. Всё нормально?.. — а вот и вероятная жертва. Но она хотя бы стучится.              Не хочу открывать. Было бы славно притвориться, что меня тут нет. Но стук не стихает, наоборот становится чаще и громче, тревожнее.              — Кто?              — Татч.              Отодвигаю щеколду, и он рывком тянет дверь на себя. Волновался. Оглядывает с ног до головы и проскальзывает в каюту, стоит мне сделать шажок в сторону. И тут я начинаю трястись.              У Татча в руке тарелка с едой. Два стейка, зелень, помидоры. Почти такой же фуршет я устроила себе в ночь, когда…              — Эй, ты чего? Плохо? Голова?.. — стекаю на пол, кое-как хватаясь рукой за угол кровати. Слёзы льются бесстыжими реками сами, будто я пятилетка, забытая родителями в парке. Татч где-то оставляет блюдо и почти что на колени бухается, пытаясь заглянуть в глаза.              — Я не могу…              — Давай позову тебя посмо…              — Ты живой мертвец, Татч… я не могу развидеть…              Он замолкает, будто исчезает из комнаты. Перестаёт двигаться, пытаться дотронуться до меня. Разве что не слышу ни скрипа половиц, ни движения двери, шагов. Будто и правда растворился, стоило только сказать иллюзии, что она иллюзия. Нестерпимо жжёт глаза. Не могу их открыть, не могу протереть от всё текущих слёз. Не могу распрямиться, и, наверное, вот-вот уже согнусь настолько, что коснусь лбом пола. Ничего не слышу, только собственное шумное дыхание.              Жарко и душно. Душно и жарко. Но хотя б не мертвецки холодно, да?..              Что-то мягко касается моей головы. Замирает. Скользит к шее, перетекает на плечо. Мозг судорожно отряхивается от груза увесистых мыслей и чувств, чтоб уловить это единственное ощущение и сконцентрироваться только на нём. Рука.              Ещё одна – на второе плечо. Аккуратно подбирается к лицу, медленно и уверенно проводит линию подбородка. Шершавая. Заставляет – хотя скорее уговаривает и помогает – поднять лицо хоть немного выше. Ловлю этот шанс, как глоток свежего воздуха, и приоткрываю глаза. Белый. Разумеется, белый. Передо мной белые штаны Татча. Белая форма Татча. Чёрные пуговицы, жёлтый чуть съехавший вбок платок.              Татч никуда не исчезал. К счастью?..              Татч не умирал. Точно?..              Наконец глаза добираются до его лица. Губы напряжённые, глаза беспокойные, брови хмурые. Останавливаюсь на каждой детали, будто наконец вернула себе зрение после долгих лет слепоты и теперь пытаюсь сопоставить реальную внешность человека со своими представлениями. Но откуда б мне ещё знать, что на самом деле в такой ситуации делают и чувствуют люди.              — Платочек? — спрашивает мягко, не отводя взгляда. — У тебя слёзы.              Конечно же он заметил. Стыдоба-а… Чуть мотаю головой и пересаживаюсь поудобнее, вытаскивая из-под себя затёкшие ноги. Капец щиколоткам. Татч садится рядом, упирается спиной в кровать.              Молчим.              Смотрю куда-то вперёд, медленно перемещаю взгляд с кончиков пальцев на половицы. Как уладить это всё в голове?.. А Эйс же, получается, тоже сегодня вернётся? Может, уже даже запрыгивает на корабль. В его глазах не оставалось ни капельки доброты и веры, а парой часов ранее он травил мне байки о своих приключениях. Не поверил и так быстро отрёкся. Когда его увижу, снова крыша поедет же?..              Татч вдруг берёт за руку, и я вздрагиваю. Перевожу взгляд: держит мою ладонь в своей, достал из кармана пилочку для ногтей.              — У тебя тут обломалось малость. Ну, пока ты за косяки хваталась. Можно? — даже не поднимаю на него взгляд, глупо киваю.              Ну да, он же кок. Ничто не должно мешать готовке, а потому логично, наверное, что у него с собой пилочка. Интересно, есть ли у меня собственная? Удивительно: вся комната кажется знакомой, но стоит задуматься, а где что лежит-то – сплошные вопросы. Даже не помню, где находила тогда пистолет. Может, раз уж это был сон, он просто материализовался у меня в руках, и всё тут? А на самом деле у меня его нет.              — Матом не ругайся, — Татч вдруг произносит чуть серьёзнее, от чего звучит старой бабкой.              — Чего вдруг?..              — Кодекс забыла? На Моби Дике не выражаются.              — Блядь, серьёзно?.. — я возмущённо поворачиваюсь к нему, встречаясь наконец лицом к лицу. В щёку прилетает тыльная сторона пилочки. — Ау.              — Серьёзно.              — А что ж мне тогда Марко «нахера» орал? Ему, получается, можно?              — Ну… там ситуация была критическая, вырвалось разок. Ну и это не прям уж мат, так, что-то среднее между…              — А-а, вы не понимаете, это другое. Понятно-понятно…              Он улыбается и уточняет:              — Так а что случилось у вас с Тичем, что ты так смачно его?..              А, ну да. Вот он к чему.              — Критическая ситуация. Запёрся в каюту, не дожидаясь приглашения, — Татч иронично повёл бровями. — Нет, для тебя это, может, и не проблема, но я, во-первых, могла в этот момент переодеваться. А во-вторых, вы слышали вообще что-нибудь про личное пространство?              — Согласен, Тич дурак. Но ты не запирай каюту-то больше. Кодекс.              — Врёшь.              — Руку на отсечение даю, не вру. Это тоже забыла? Могу притащить, перечитаешь.              Ладно, рука кока – это серьёзно. Придётся верить…              — Что с тобой творится? Прыгаешь в воду, банальных вещей не помнишь… — он снова переключается на мои ногти.              Говорить с Татчем приятнее, чем отвечать на вопросы Марко. И всё же:              — Я не знаю.              И снова какое-то время молчим под размеренный шорох пилки.              — А часто я в воду прыгаю?              — Частишь, да…              — Татчи! Ты по мне не скучаешь совсем, потому что захапал в моё отсутствие кроху, да? — в каюту врывается Эйс.              Без стука. А Татч, разумеется, не закрыл дверь на замок – кодекс. Ёбаный кодекс.              — О, вернулся уже, — Татч улыбается так искренне и тепло, что хочется плакать. Потому что перед глазами совсем другое. И оно не выветривается, не выводится никакими средствами.              — Нифига у вас тут салон. А стрижки делаешь? — Эйс весел и беззаботен. Как всегда? От его озорного смеха внутри всё сжимается. И блеск в глазах этот кажется ненастоящим. Или просто не для меня. Потому что для меня – тот взгляд, тот вопрос, любой ответ на которым будет неправильным. И нож, который я даже в руки не брала. — О, мясо. Приятного мне аппетита!              Он, кажется, проглатывает стейк в один присест. Закидывается помидоркой. Я подтягиваю ноги к груди и утыкаюсь лицом в колени. Только не плачь опять, Рут, ну пожалуйста. И не ори. Не спрашивай. Просто дыши тихонечко в тряпочку своих штанишек и молчи.              На голову снова ложится рука:              — Эйс, твою ж налево, это порция Рут!              — А… о… пвастити…              — И вообще иди ешь на камбуз!              — Так а эта тарелка тут что тогда…              — На камбуз иди! Мы тоже пойдём, да? — он чуть покачивает меня за плечо, пытаясь то ли приободрить, то ли растолкать.              Я громко выдыхаю в ответ. Да, без камбуза не обойдётся.                            Наступление заката подкатывается тошнотой. Сколько ни повторяю себе, что то был просто сон, никто не умирает и всё со мной и между всеми нами нормально (кроме того маленького фактика, что я послала Тича и не планирую извиняться…), но нервишки всё же шалят. Приходится несколько раз намеренно тормозить дёргающуюся под столом ногу, да и вздрагиваю я от каждого непонятного звука.              Ничего не случится. Я не провидица. Сегодня даже не пятница. Или когда там сны вещие?..              — Чего сидим, не слышали? — на камбуз вбегает Харута. — На палубу!              Вскакиваю быстрее всех, и Эйс, кажется, даже кричит, что будем тогда наперегонки. Но это всё сейчас совершенно не имеет значения. Пробиваюсь в первые ряды рассматривающих непонятные обломки впереди.              — Кла-асс, чей-то кораблик. Разживёмся! — Эйс с азартом потирает руки.              — Я тоже ж могу залезть поискать?              — Спрашиваешь!              Тогда фрукт должна найти я. А лучше, чтоб его там не оказалось вообще.              Когда мы подбираемся к кораблю на паре лодок, судорожно вспоминаю, как выглядел тот злополучный сундук. Выпрыгиваю на обломки, чуть покачиваясь на досках, первая, отчего кто-то смеётся и поддерживает меня под руку. Сундуки, ящики, оружие. Трупы. Ящики, ящики, сундуки. Одежда. Деревяшки, деревяшки, деревяшки, сундуки – но всё не те. Я заползаю подальше, почти на другой край от лодки, и копаюсь там. Вокруг только и стучат досками о доски, обувью о доски. Смеются. Вскрывают замки ножами.              И когда я решаю, что всё уже просмотрела и кругом пусто, вижу его. Маленький сундучок, размер в размер дьявольский фрукт, буквально смотрит на меня посреди груды обломков. Я почти подпрыгиваю к нему, открываю замок: даже ключ не нужен, поверни да потяни. Внутри – он. Пурпурная, с завитками, мразь, из-за которой умрёт Татч.              Кидаю сундук в воду.              Не доставайся никому.              Нужно хоть что-то принести в лодку, нужно быть полезной. Хватаю по пути изломанную шкатулку с драгоценностями и пару каких-то мечей. А дальше как хотите – что взять с полоумной, решившей тут, кажется, просто в прикол попрыгать? Место в лодке, вроде, ничьё не заняла, все, кто хотел, уместились.              Отдаю найденное товарищу и оглядываюсь на ждущий нас поодаль Моби Дик. Эйс нетерпеливо расхаживает у фальшборта, но всё же не срывается к нам. Возможно, из-за стоящего рядом с ним и как всегда серьёзного Марко: мамочка не отпускает. Стало даже жаль комдива. На долю секундочки.              Плюх!              Лодка вдруг покачивается, и рядом со мной всплывает Татч.              — Опачки, Рут, помоги-ка! — протягивает мне хвостики сетей и забирается в лодку сам.              Уже на обратном пути кто-то спрашивает, что за рыболовную сеть он раскинул и когда собирается показывать улов. Татч только кивает на Моби Дик.              Мы взбираемся по подвесной лестнице наверх, Эйс тянет мне руку, и я принимаю жест, хоть по телу и пробегает страшная дрожь воспоминаний.              Этого не повторится. Я всё изменила. Всё уже не так.              — Да ты чё! Татч! Ну красава! — в лодке подо мной вдруг кто-то восторженно вскрикивает, и Эйс наклоняется посмотреть, утягивая следом и меня, ещё не поднявшуюся на палубу.              Отличное время, чтоб заорать ему, что я сейчас упаду, но я намертво вцепляюсь ногами и второй рукой в лестницу. Но точно не справляюсь с другим. В лодке подо мной Татч уже вытащил свои сети. С кучей тряпок, видимо, вывалившихся во время обысков, там лежит и сундучок. Сундучок маленькой мрази.              Татч достаёт из него фрукт и показывает всем, как трофей. Уже через пару мгновений Марко поднимает его, светящегося от счастья, над фальшбортом Моби Дика, чтоб находку разглядели вообще все.              — Татчи, ну ты ваще! Улов что надо! — Эйс наконец затягивает меня наверх и уже довольно бьёт Татча по плечу, так, что тот чуть не роняет фрукт. Лучше бы уронил. Я б допинала до воды…              Глазами ищу по палубе и нахожу Тича.       Он всё решил ровно в эту секунду – это я вижу по его перекошенному лицу.              Мрази. Маленькая пурпурная и большая предательская. Если это тоже сон, то пора бы проснуться. Но почему-то у меня никак не получается.