Если уж всему суждено сгореть

      — Ты весь день с меня глаз не сводишь, Рут. Мне, конечно, приятно, но… что случилось? — Татч наконец-то заканчивает все насущные дела и садится напротив, укладывая голову на переплетённые в замок пальцы.              Я не знаю, что и как лучше сказать. Ну, кроме того, что Татч живой мертвец и теперь в его грядущей смерти я уверена ещё сильнее, чем когда они затаскивали меня в каюту Марко.              — Что будешь делать с фруктом?              — Не знаю. Не решил пока. Наверное, попробую? — он хитро улыбается. — Неужто грустишь, что не тебе достался?              — А если и да, подаришь?              Может, если его съем я, будет лучше? Съем и прыгну за борт, фруктовики ж топором ко дну идут.              — Хитра! Кто нашёл, того и тапки. Кодекс, Рут, кодекс.              — Так ты ж не решился до сих пор. Да и зачем оно тебе, в самом деле. Отказываться от воды ради сомнительной способности, которую узнаешь, только когда съешь и передумать уже не получится.              — В эту игру могут играть двое, Рут. Тебе тогда зачем? Мне казалось, ты очень любишь плавать.              Он смеётся, но тут же осекается. Сращивает события последних дней. Плавание и правда становится моим любимым занятием.              — Не, Рут. Ты точно обойдёшься. Ещё сиганёшь опять в воду, достать не успеем, — недовольно кривит губы.              — Зато ты точно сможешь прыгнуть меня спасти, а не сидеть на палубе и грустно провожать мою тушку взглядом.              Я начинаю почти что молиться, чтобы Татч отказался от фрукта в мою пользу. Ну или хотя бы…              — А продашь?              — Тебе?              — Ну да. Ну или вообще. Прикинь, сколько за него денег можно получить! Даже процент за эту идею не возьму, так и быть.              — Ты прямо очень не хочешь, чтоб я его ел, да?              — …да.              Татч вдруг берёт меня за руки, смотрит на ногти, будто оценивая свою работу. Осторожно заглядывает в глаза.              — Я всё ещё кажусь тебе живым мертвецом? — с задержкой, но киваю. Он правда поверит?.. — И ты думаешь, что из-за фрукта всё станет хуже? Рут, солнышко, обычно всё работает ровно наоборот. Если это, например, окажется логия, то меня ударить смогут только Волей вооружения…              Объясняет, как маленькому ребёнку.              — Да, но…              — Татчи! Чё с фруктом, ещё не сожрал? — я готова проклинать Эйса за его талант появляться посреди наших разговоров.              Следом, впрочем, заплывает Харута. И наше сборище начинает превращаться в беседу, которую я уже видела. Не хватает только… а вот и Марко.              Эйс плюхается на соседний стул, смотрит на Татча, потом на меня.              — Помешал, голубки? — Татч улыбается и закатывает глаза. Я хочу плакать от обиды и отчаяния. Вы всё портите. Все вы.              — Не помешал. А фрукт съем. Я, — он оглядывает всех нас и задерживается на мне. Улыбается. — А то Рут скоро решит у меня его стырить под шумок, по глазам вижу.              — Чего это, йой? — Марко тянет за ухо. Когда только успел так близко подобраться, это во-первых. Во-вторых, у него что, фетиш за уши тягать?..              — Начальник, отпусти, что не доказано – то придумано и приукрашено!              — Нафига тебе фрукт? Чтоб топиться удобнее было?              — У вас один мозг на всех комдивов или чё? Ай! — снова тянет за ухо. Точно фетиш.              — Рут слишком волнуется, что я разучусь плавать, как вы, — Татч расставляет перед ними тарелки с едой и забирает мою пустую.              — Интересно, что этот фрукт даёт, — Харута уже жуёт. Возможно, из страха, что иначе его тарелка вмиг опустеет стараниями Эйса. — Окажется какой-нибудь зоан индейки, будешь бегать по Моби Дику, кулдыкать.              — И бородой трясти! Вот умора! Татчи, быстро ешь его!              Не каждый шаг и не каждая реплика, но сон повторяется. Сон? Пророчество?.. Когда Эйс доедает свою последнюю тарелку и начинает раскачиваться на стуле, напрягаюсь. Потому что вот сейчас, через пару секунд, он…              Бам!              Отключится. И я еле успеваю вытащить керамику из-под его лица. Надеюсь, падать носом в деревянный стол чуть приятнее. Харута снова достаёт откуда-то из карманов маркер, я отползаю подальше от Марко и подумываю тикать, когда Эйс просыпается. Когда они опять устраивают потасовку и когда…              — Ладно, давайте смотреть, — Татч вытаскивает дьявольский фрукт откуда-то то ли из полок, то ли из ящика.              Замираю почти у самой двери, а он собирается с духом и откусывает. Морщится, кривится, но глотает и ест ещё. На камбузе повисает абсолютная тишина, и четыре пары глаз жадно следят за каждым движением челюсти Татча. Пять пар. Рядом со мной, в открытых дверях, с каких-то пор стоит Тич. Блядский Тич.              — Ну как?.. — спустя долгую паузу спрашивает Эйс.              — Гадость.              — А по способностям, йой?              Татч жмурится и пытается почувствовать в себе силу, и спустя пару попыток добивается тонкой дымки над ладонью. Чёрной, клубящейся и будто распадающейся на частицы-мушки.              — Ого, какая… Интересно, что это, — Харута подумывает её коснуться, но быстро спохватывается. Редко когда материя логии безопасна для кого-то кроме владельца.              Тьма это. Отчего-то я знаю наверняка. Стоящий рядом Тич тоже знает. Очень хочется схватить его за горло. Или попросить Марко скинуть за борт, утопить его. Или Эйса попросить его продырявить… Но я смотрю на счастливые, в детском восторге глаза Татча, одновременно с тем ощущая, как тяжелее начинает дышать в шаге от меня Тич. Хочется разорваться на тысячу маленьких Рут и орать, орать, орать… Надо было раньше разнюхать, где он фрукт держит, и спиздить. Съесть у них на глазах, даже если б за это устроили казнь. Да хотя бы вгрызться в него зубами первой и первой проглотить кусок.              Когда Эйс приходит ко мне в каюту, слушаю его вполуха. Кажется, настолько неприкрыто, что в какой-то момент он дуется и кидает в меня подушкой.              — Тебе ваще не интересно!              — Прости… я не специально, правда.              — О чём думаешь?              — Спать хочется очень. Твои байки явно не на моей стороне сегодня.              Он смотрит на меня пару мгновений. Хмурит то одну бровь, то другую.              — Ладно уж, кроха, спи. Завтра расскажу! — его комдивское величество щедро одаривает одиночеством для поиска сна.              Сна во мне нет и не будет. Если только всё вокруг и есть один бесконечный сон, из которого я никак не могу выбраться. Я упустила столько возможностей исправить положение, и теперь остаётся только оказаться рядом с Татчем раньше и надеяться, что меня хватит. Могла ли я прямо на камбузе рассказать им, что будет дальше? Почему так боюсь фрукта и что наорала на Тича не только потому, что он так неудачно зашёл. Наверное, могла. Но кто б мне поверил? Воспоминания о моей казни слишком свежи и болючи, когда начинаю их трогать. Но снова и снова видя перед собой полные недоверия и ненависти глаза каждого из них… почему-то все они выбирают верить не мне. Почему-то все они безоговорочно верят Тичу.              Встаю посреди каюты и закрываю глаза. Если бы я была пистолетом, пожалуй, дожидалась бы своего часа в верхнем выдвижном ящике стола. И пушечка действительно там – приятно быть правой и сходу находить вещи в комнате, которая считается моей.              Ползу по стеночке на камбуз, рассчитывая, что Татч ещё возится там: в этот раз я вышла раньше, и где-то в другой части корабля ещё слышны разговоры. Но Татча на камбузе нет. Где его каюта я не знаю, а ноги почему-то отказываются загадочно привести меня на нужное место, как раньше. Вселенская подстава отрезает последние попытки не дать нам всем оказаться на месте убийства, и я смиренно тащусь на палубу.              Снимаю пистолет с предохранителя, наступая на самую скрипучую ступеньку с особенной силой, – и звук, вроде бы, тонет. Прячу пистолет в карман.              — О, не спишь? — Татч упирается локтями в фальшборт и смотрит куда-то на линию горизонта.              — Искала тебя на камбузе.              — Голодная?              — Неа. Просто… подумала, ты ещё, наверное, там.              — Да только ушёл. Смотри, замёрзнешь, — он бросает на меня взгляд, второй. Начинает расстёгивать китель.              — Не-не-не, не надо, мне отлично! — громкий недовольный шёпот не останавливает Татча, и я вцепляюсь в его руки. — Не нужен мне твой китель, стой спокойно!              — Ты замерзнешь, блин!              — А ты умрёшь!..              Его руки вдруг отрываются от пуговиц, а мои – от него. Всё-таки сказала. Сказала… Татч моргает, а я пячусь в стену и сползаю на пол. Дура, и как это должно помочь?..              — Как я умру? — он склоняется ко мне и спрашивает тихо, почти шёпотом. Смотрит обеспокоенно, как на больную. Ну а что я хотела. На этом корабле я сбежавшая из цирка уродов. — Какая смерть тебе приснилась?              — Ты…              На глазах вмиг наворачиваются слёзы и воздуха не остаётся, чтоб даже вдохнуть. Как рыба шлёпаю губами и не могу собраться. Его лицо бледнеет, и пятна перед глазами, как бензиновые разводы на луже, возникают то тут, то там, заставляя проморгаться. Моргаю – и цвет лица Татча возвращается в норму. Моргаю – и на меня снова смотрит труп. Трясутся руки.              — Рут, солнышко, я рядом, я живой, ну? — он касается щеки, ведёт руку на затылок и прижимает к себе. Объятия тёплые. Правда живые.              Нужно собраться. Нужно собраться… Увести его отсюда любой ценой.              — Пойдём… в каюту?.. — я шепчу и сжимаю китель со всей силы, но чувствую, какими ватными становятся пальцы.              — Конечно, я тебя отнесу. Посидеть с тобой до утра? Могу Эйса пригнать, если хочешь, или… — Татч тоже шепчет, чуть приподнимается, удерживая меня в объятиях, когда вдруг падает обратно на колено и расслабляет руки. Я отстраняюсь по инерции и наконец поднимаю на него глаза. — Кх… кхр…              Кровавый кашель стекает по его подбородку и капает на белый поварской китель. Глаза, удивлённые, в секунду теряют блеск. А над нами огромной чёрной тенью стоит Тич. Улыбается во всю пасть и медленно, с явным удовольствием тянет нож обратно.              Татч, всё ещё что-то кряхтя, падает на меня. И только тогда Тич, кажется, замечает, что они были здесь не вдвоём.              Я не чувствую рук. Всё от локтя вниз – сплошная вата. Вязкая трясина. Что угодно. Но когда этот подонок, улыбаясь ещё шире, щёлкает пистолетом, я выхватываю свой, не замечая веса прижимающего к палубе тела…              Выстрел.              Выстрел.              Выстрел…              Боль ударяет в ключицу, и я не в силах даже наклонить голову, не то что спрятаться.              Тич уходит куда-то вбок, шипит и, кажется, пытается зажать свободной рукой рану. Я целюсь сквозь водопад застилающих глаза слёз. Где-то внизу наши товарищи приходят в движение.              Выстрел.              Ну и чего я добилась?..                            Это не смешно. Игнорирую треск и прожигающую изнутри боль. Откашливаю остатки воды. Снова в луже на палубе, снова надо мной заливисто грохочет Тич и снова ругается Марко.              — Марко, умоляю... Я могу послушать подробнее всё, что ты обо мне думаешь, наедине? Обсохну и готова посыпать голову пеплом в твоей каюте.              — Обсохнет она. Пошли уже, йой.              Я не хватаюсь за стены, и потому мои ногти и ладони целы. Не бью ногами во все стороны и не сопротивляюсь, поэтому мы идём до каюты в удивительной тишине. В тишине, располагающей спросить: «Какого хуя?!», прежде всего саму себя. Где конец этого сна? В какой момент нужно ущипнуть себя за руку? Что мне предпринять, чтобы это прекратилось?..              — Так и зачем ты это делаешь? Может, зря тебя тащим из воды каждый раз? — Марко устало растирает переносицу, задавая вопрос, который я уже слышала. — Рут?..              А я всё ещё не знаю, Марко.              — Я не знаю.              — Сходи-ка в медсанбат.              — Ты и без них можешь заключить, что я умом тронулась. Зачем отвлекать девочек?              Я заплачу. Прямо сейчас заплачу. Но хоть так и кажется, в резервуаре не осталось ни одной свободной капельки воды.              Глаза тяжелые. Как будто даже сами зрачки. Они тянутся вниз, впериваются в точку где-то на стыке пола и стены напротив и совершенно не хотят подниматься выше, даже когда Феникс просит посмотреть на него. Я не могу.              — Мне очень больно. Я не могу, Марко.              — Чего ты не можешь, йой?              — Ничего, йой.              Он цокает и почему-то прощает мне эту неуместную пародию.              — Иди проспись, завтра ещё переговорим.              — Можно, я останусь пока тут? — и не отрывая глаз от пола чувствую, как он сверлит меня своими. — Если пойду спать к себе, меня скоро начнёт донимать Тич. Я наору на него, и никому от этого легче не станет... Пожалуйста?              Глаза наконец поднимаются на Феникса. И до ужаса болят, возможно, со стороны даже слышен их скрип.              Марко смотрит на меня флегматично-устало, и я не понимаю, что за этими глазами прячется.              — Ладно. Можешь упасть в кресло, — он кивает в сторону большого коричневого изваяния в противоположном углу каюты.              Я шагаю до него, пошатываясь, и останавливаюсь на финишной прямой, чтоб взглянуть на себя в зеркало.              — Марко, сколько мне лет?..              Он молчит с пару секунд, видимо, оценивая степень моего отлёта, и всё же отвечает:              — Девятнадцать, йой.              И как давно мне, сука, девятнадцать?              Чем дольше вглядываюсь в отражение, тем сильнее меня беспокоят два момента: почему прямо сейчас я уверена на миллион процентов, что мне вообще-то двадцать семь? И почему у меня на лбу странный шрам, похожий на давно затянувшееся пулевое? Как?..              Ах да. Тич же меня… убил. Я не попала с такого расстояния, а он попал.              Отодвигаю ворот рубахи и нахожу второй прострел на ключице – тоже как будто бы затянувшийся жизнь назад. К горлу подступают раскаты истерического смеха.              — Ты чего?              — Марко, ты помнишь, когда и как я получила эти шрамы?              Феникс оказывается у меня за спиной и разглядывает их в отражении. Хмурится.              На моём лице расползается страшная, пугающая меня саму ухмылка, затягивающая в очередной водоворот проблем, сложных разговоров и не менее сложных решений.              Переформулирую, пожалуй, вопрос:              — Марко, ты веришь во временные петли?..