Если уж всему суждено сгореть

      Отец с интересом смотрит на меня с высоты своей почти семиметровой колокольни. Интерес, впрочем, считывается скорее не по глазам, а по растянутым в улыбке губам и громкому, раскатистому смешку, стоит мне снова сообразить тьму на ладошке.               Марко, сидящий на его плече, показывает мне большой палец, а потом говорит что-то Отцу на ухо. Я не разбираю слов, но, в общем-то, и не пытаюсь: всё ещё сложно смотреть на него, и дело не в разнице в росте. Просто я Отца, на своей памяти, вижу второй раз, и первый был… ну, мягко говоря не очень.              Отец... Который ещё недавно лично отдал приказ бросить меня за борт. Глядя мне в глаза отдал. В лучших традициях «я тебя породил, я тебя и убью», но с небольшим нюансом в первой части. Вот только это было… два цикла назад. От этого должно стать легче, да?              Каюта гигантская, потолки высокие, мебель – настолько большая, что кажется, это я на самом деле песчинка, а не Отец высоченный, что скала.              Когда меня позвали продемонстрировать фруктовые приколы, Марко ему уже, разумеется, рассказал обо всех моих предсказаниях и его, Фениксовой, доле скепсиса. И теперь две пары глаз смотрят на меня сверху вниз и ждут, что я ещё интересненького расскажу или покажу.              А меня трясёт от нервов и злости, потому что я умирала каждый раз до того, как успевала увидеть эту способность в руках Тича и узнать что-то ещё о его планах или мотивации. Что-нибудь действительно полезное. Что-нибудь о том, что происходит дальше, когда он добивается своего.              — И ради этого Тич пойдёт на самое страшное преступление? — наконец уточняет Отец.              Я судорожно киваю.              Дымка в моей ладони мягко расползается вниз по руке, тягучими каплями падает на пол – и ничего не происходит. Она не проедает его, не меняет структуру…              И это-то – тьма?              — Мне нужно освоиться. Потренироваться как-то, чтоб никто ещё и не заметил. Я даже не знаю, насколько далёким может быть, э-э, радиус поражения, если всё-таки я сделаю что-то типа удара, — не могу оторвать глаза от роящейся черноты. — Если Тич настолько хочет этот фрукт, он же явно…              — Ну-ка дай посмотрю, йой, — Марко вдруг пикирует с высоты, пламя мягко очерчивает его силуэт и исчезает, когда он останавливается рядом, тянет к тьме палец. Касается.              Ничего не происходит.              Гипнотизирую его руку, свою. А толку? Глаза не поднимаются ещё и потому, что мне стыдно.              — Можешь понемногу проверять способности в каюте Марко или здесь, — Отец снова подаёт голос. — Скоро подойдём к острову, найдёте тихое место для тренировок.              Киваю.              Марко хлопает меня по плечу и уходит, планируя снова вернуться уже на плечо Отца, но…              — Йой… — застывает. — Что ты сделала?..              — В смысле?..              Наконец поднимаю глаза и встречаюсь с его – задумчивыми и даже… испуганными.              — Я не чувствую своих способностей, йой.              — Как?.. Я что… я… — зачем-то хлопаю себя по одежде, будто ищу ключи в карманах, заглядываю в глаза и Марко, и Отцу. — А как откатить обратно?.. Я не чувствую никакого прилива сил, знаешь, чтобы я типа ну… съела чужую энергию или…              Отец переводит взгляд с Марко на меня и обратно, но вроде беззлобно. А стоило бы. Кажется, мы схавали Феникса…                            Спустя несколько минут моей паники и попыток Марко воспламениться, его силы всё же вернулись. Хрен знает, как, но если я каким-то волевым усилием и смогла их обратно вернуть, то впору было бы назвать это усилие истерическим. Потому что стрессанула я знатно.              Когда уходила из каюты Отца, он добродушно смеялся. Не разделяю веселья, но, с другой стороны, спасибо, что не побили… Изучать тьму совершенно не хочется. Но, блин, надо! Мне грешным делом думалось, что, когда съедаешь фрукт, появляются не только изменения какие-то визуальные, если это, например, парамеция и у тебя теперь тело резиновое, или если это зоан и ты реально в индейку превращаешься, – но и какие-то новые ощущения в теле. А тут… ничего. Никакая фиброчка души не почувствовала, что мы теперь фруктовик, кроме той, что отвечает за панику.              Давлюсь зеленью в уголке набитого битком камбуза. Народ вокруг хохочет и грохочет, но будто сквозь толщу воды. Надо хорошенько подумать.              Тьма – это, получается, логия. А значит, пробовать при всех точно не стоит, превращусь ещё в тёмный сгусток. А ещё это значит, что если меня будут бить без Вооружения и кайросеки, я смогу проигнорировать атаку. Если научусь растворяться.              — Рут, иди-ка сюда! — вдруг зовёт через весь камбуз Татч.              Все глаза камбуза устремляются на меня. Неуютненько. Но Татч подзывает рукой, и глаза у него больно хитрые. Что-то задумал дядя.              — Не говори, что зелень казённая была.              — Да нет, сиди тут просто, — он расплывается в улыбке и ставит передо мной чашку кофе. Как приятно, когда не только не читают лекции о вреде кофе на ночь, но ещё и поставляют его. — Решил тебя спасти немножко.              — В смысле?..              — Ты только не оглядывайся, — Татч подкидывает в мою зелень окорочок. — Там пара столиков дражайшего второго дивизиона уже подумывали посягнуть на твоё грустное одиночество. Мне показалось, ты не захочешь ни пива, ни в карты.              — О… — поворачиваться совсем не было желания. — Действительно не захочу. Спасибо…              — Ты ешь, ешь, не спеши.              Хочется затянуть «ну ма-ам», но это, пожалуй, не сегодня.              Вообще, если отбросить огромную часть нытья, что теперь я фруктовик, ничего не понятно и не очень-то интересно, одолевающую меня всё это время, то окажется, что буквально всё вокруг действительно интересно и просто: все работают, веселятся, играют в карты и едят на камбузе. И никто никого не убивает. Тич весел, благосклонен и громок, Эйс раз в сутки-двое обязательно где-нибудь вырубается в приступе нарколепсии, Татч готовит шедевры и гоняет дежурящих на камбузе юнг. Благодать. Но глазки-то в сторону Тича косятся.              Удивительно даже, как рутинна и скучна становится жизнь на Моби Дике, если в голове не тикает таймер до предполагаемого убийства. Проверка и чистка оружия, чистка палубы и помещений, помощь на камбузе, помощь везде, где попросят, смешиваются с разбросом карт, попойками и невероятными байками в бесконечную череду дней.              Всё в порядке, всё хорошо. И даже хочется дождаться тот самый остров и спуститься на берег, чтоб случилось хоть что-нибудь новое. Это ж будет суша впервые за… сколько? Все мои прежние воспоминания крутятся вокруг пары дней, и берегов в них не наблюдалось вообще.              Теперь по утрам я переписывала исчезающие страницы блокнота по новой. Зафиксировала на бумаге свои странные старые пулевые, подчеркнула мысли про постепенное стирание как и информации из блокнота, так и шрамов и отметин с меня. Написала и обвела в кружочек, что записи нужно обновлять и дублировать, потому что самые первые стираются, как если бы у блокнота был лимит памяти. С обратной стороны вела заметки о дьявольском фрукте.              Если я снова угожу в петлю, этот блокнот обязан стать моим спасением и сократить время на объяснения. Но, если честно, всё так хорошо и спокойно, что в очередную петлю уже почти не верится.              Надо, надо собраться и держать глаза широко открытыми. Уже была петля, где от фрукта избавились и думали, что всё в порядке. Но тот снова попался Тичу. Перечитываю блокнот в назидание самой себе:              «Заперлась в комнате, есть сколько-то времени, пока не придёт Тич. Сбросила фрукт в воду, но он, видимо, сгнил и снова где-то появился. Где-то рядом и очень удачно, попал к нему. Пробую снова».              И кажется, раньше я не придала этой детали столько значения: Тич получил фрукт позже, нашёл его где-то в другом месте и, очевидно, не убивал по крайней мере никого с Моби Дика, иначе я бы это упомянула, наверное. И всё равно петля перезапустилась. Почему? Неужели даже находя фрукт самостоятельно, где-то ещё, Тич всё равно становится угрозой для команды Белоуса?              Нельзя расслабляться, даже если кажется, что наступил идеальный штиль.              Кто-то стучит, и я моментально прячу блокнот. Молча жду, но дверь в каюту не спешит открываться. А с каких пор мы такие вежливые и не вламываемся?.. Жду ещё. Стук повторяется. Не замечаю, как уже выдвигаю ящик с пистолетом, но одёргиваю себя и подхожу к двери нормально. Никто не знает, убивать меня среди дня не будут. Успокойся, дыши. Вдыхаю поглубже и открываю дверь. Пусто. Выглядываю в проём – всё ещё пусто. Шутка, что ли?.. Стук повторяется. За спиной.              Поворачиваюсь рывком и только тогда замечаю за окошком синее пламя Феникса. И его флегматичную рожу. Даже в полностью птичьем облике закатывает глаза он филигранно по-человечески и кивает куда-то в сторону. Куда-то в сторону – это с недавнего времени «Зайди ко мне». Киваю и, когда он улетает, прислоняюсь спиной к стене. Это был просто Феникс в окне. Ничего страшного. Мда, конец нервишкам.                            — Попробуй осознанно разлить тьму по полу, йой? — Марко забирается с ногами в кресло в другом конце каюты. Ещё б в окошко вылетел и оттуда смотрел, ей богу.              — А если оно в трюм уползёт?              — Под нами никого нет сейчас. Давай.              — Давай… — выдыхаю и выставляю перед собой руку. Тьма тут же появляется на ладони и множится, множится, пока не начинает стекать на настил.              А если сразу коснуться пола?              И когда я опускаюсь на корточки и пальцами касаюсь досок – спасайся, кто может – тьма по комнате разрастается так стремительно, что Марко взлетает с кресла, потому что кресло теперь тоже всё чёрное и роится.              — Нихуя себе… — отмечаю вслух и, осознавшись в мгновение, перевожу взгляд на Марко. Но то ли он не расслышал, во что верится с трудом, то ли солидарен настолько, что на этот раз обойдёмся без побоев.              Стол, стул, кресло, кровать и вообще всё, что только касается пола, кроме меня, начинает медленно тонуть во тьме. Буквально. Уползает куда-то в черноту, будто погружается в болото. Марко парит под потолком в ахере таком неприкрытом, что у меня вырывается сдавленный смешок. Вот тебе и хе-хе.              — Отменяй это, йой!              — Как?!              — Ну как-нибудь уж!              — Ты ваще не помогаешь!              — Чья из нас это способность, йой?!              Кричать про себя и вслух «Отмена! Отмена, я кому сказала», «Галя, отмена, блядь!» – не помогает. И я уже готова похоронить каюту, медленно сползающую в неизвестность, как вдруг чувствую её. Зияющую пустоту где-то в горле, тягуче ползущую ниже, обвивающуюся вокруг ключиц жгутом, болезненно тянущуюся куда-то к груди, вплетающуюся в рёбра. Как будто на меня перевернулась бочка дёгтя, и теперь вся эта вязкая жижа медленно растекается под кожей.              От этого ощущения хочется освободиться, оттереть его от себя изнутри, и в голове рождается только одно слово: «освобождение». И только я произношу его вслух, еле слышным шёпотом, – всё, что тонуло в чёрном и будто живом полу, вылетает, как если бы подпрыгнуло на батуте, и с грохотом падает на свои места. И больше не проваливается. Потому что пол чистый и деревянный, словно тьмы никакой и не было.              — Эй! Вы там чё, дерётесь? И без меня?! — за дверью тарабанит Эйс, слух различает где-то на подходе ещё и взволнованные голоса Харуты и Татча.              Мы с Марко молча смотрим друг на друга, а потом он, не говоря ни слова, кладёт на пол стул и чуть двигает кресло, роняет со стола книжки. И только тогда открывает дверь:              — Возвращаем воспоминания, йой. Нормально всё.              Три пары глаз в проёме ахуевше смотрят на Марко, потом на меня и снова на Марко.              — Ты тут избиваешь её, пока она не вспомнит что-нибудь?!              — Да это я его избиваю, забейте, — поднимаю с пола книжки и возвращаю на стол, стараясь отвлечься на это действие и не заржать. О да, я его-то изобью, как же. — ПТСР вам о чём-нибудь говорит?              — Что?..              — Иди поешь уже, а то силёнок избивать меня не останется, йой, — Марко выталкивает меня в коридор к остальным и закрывается в каюте.              Почему первому комдиву можно закрываться, а мне нет, а?! Я такую жалобу напишу – Отец обалдеет.              Живот урчит так предательски громко, что на лице Татча вмиг появляется маска спасителя. На камбуз практически летим.              — Так что такое ПТСР? — Эйс придвигает свой стул почти вплотную и блокирует ногой путь к побегу. Не знаю, осознанно или нет, но бесспорно эффектно.              — Посттравматическое стрессовое расстройство.              — А-а. И чё это?              — Это когда что-то плохое из прошлого в голове застревает, даже если ты его не помнишь, а потом ты начинаешь на разные ситуации реагировать, если они тебе хоть как-то прежний травмирующий опыт напоминают. Во-от, — отвлекаюсь но чашку кофе. Самой стыдно за такое упрощённое объяснение. Да и за враньё… — В общем, Марко помогает вспоминать всякие штуки, мы пытаемся понять, что меня тянуло прыгать в воду… Но это сложно вот примерно настолько, что в какой-то момент тело меня не слушается и даже пытается подраться…              — Жесть… Слушай, ну, если я могу как-то чем-то помочь, ты скажи? — он легонько толкает плечом моё плечо и заглядывает в глаза. На душе скребутся самые чистые и искренние кошки, на дух не переносящие ложь. Особенно когда лгать приходится Эйсу. Поэтому я только киваю, с огромной и настоящей благодарностью.              Татч расставляет тарелки и садится с нами за компанию.              Разговоры совсем рядом, буквально перед моим носом, становятся в какой-то момент фоновыми, и я уже даже не пытаюсь участливо кивать. У меня начинают премиум-хоровод мысли, что всё крутится вокруг разговоров на камбузе, длинных бесед и «тренировок» с Марко… И конспектирования дней, которое вот-вот превратится в сплошные «сегодня ничего не произошло, Тич безобиден» с одного конца блокнота и «с тьмой ничего нового» или «ой, что-то получилось, я испугалась!» – с другого. Я не чувствую своей принадлежности этому кораблю, не чувствую собственной большой мечты, толкающей меня что-то зачем-то делать, и вообще осмысленного нахождения на пиратском корабле не чувствую тоже.              Стоило пройти ту часть жизни, где я пытаюсь не дать Тичу убить Татча и забрать фрукт, – и стало настолько скучно, что хоть на потолок лезь. Мило, комфортно и периодически весело, но всё чаще и назойливее стала приходить и крутиться вокруг меня мысль, что я просто сплю и вижу долгий и как будто бы даже скучноватый сон, в чём самой себе очень страшно признаваться. Вот это вот и называется беситься с жиру?..              Марко не знает, когда я получила шрамы, – допустим, потому что это петля. Но Марко не помнит, где мы встретились и как я попала на корабль. Марко не помнит, когда у меня день рождения. Да и я не лучше. А это так важно? Пожалуй, важно. Из базового я помню только, что меня зовут Рут и мне, кажется, девятнадцать, но вот это совершенно точно вызывает у меня диссонанс. Что происходило между тем, как я появилась на свет и стала зваться Рут, и тем, как оказалась во втором дивизионе пиратов Белоуса и отчего-то застреваю в петле, будто мне больше всех надо, – вопрос настолько огромный, что голова пухнет.                            Солнце засвечивает каюту, и в приоткрытое окошко доносятся мерные звуки волн и веселые крики с палубы. Впереди долгожданный остров, и все вошли в то особое настроение скорой высадки. Сколько ни продавай душу морю, а ступить на твёрдую землю и посидеть под настоящим деревом на настоящей траве или настоящем песке – всегда приятно.              Комдивы заняты настолько, что Марко отменил сегодняшнюю корабельную «тренировку», надеясь найти укромное местечко уже потом, на нашей островной стоянке.              Только проснулась. На палубу надо бы пойти, но я только-только разлепила глаза и пока ещё хожу по той тонкой грани, когда можно бы проигнорировать воззвания совести и прикорнуть ещё чуток. Всё равно не будят.              Тянусь ручками к потолку, задерживаю их на весу и с интересом позволяю дымке тьмы закрутиться на ладонях маленькими вихрями: может, если здороваться со способностями по утрам, они начнут засылать мне какие-нибудь инсайты или инструкцию по применению? В голову лезет странное «тьма – это для меня»…              — Что ты делаешь? — дверь вдруг открывается без стука, и я роняю руки на кровать, умоляя, чтоб остатки дымки не было видно.              — Доброе утро? — кривая улыбка пытается залезть на лицо, пока Изо возвращает себе спокойствие глубоким вдохом и заходит в каюту, подпирая дверь спиной.. Надо что-то сказать… А что сказать-то, а?.. — Просыпаюсь?..              — У тебя окно открыто, ты в курсе?              — Да… — сажусь. Да просто башка дырявая, как отметил когда-то комдив. Сука, неужели он… — Извините, больше не буду курить. Бросаю, честно.              В этой идеальной маске красавицы из Вано не читается ничего, кроме роскошного флёра презрения. Полюбовалась бы с радостью на него со стороны, но, к сожалению, теперь это лицо, эти глаза выбрали своей жертвой меня.              — Да уж, пожалуйста, не кури больше ладошками одна. Ну или хотя бы окошко закрывай, — он ухмыляется и едва заметно качает головой. — С палубы было видно клубок дыма. Повезло, что заметил только я.              Это провал. А он понял, что это было, или нет? Наверное, нет, иначе бы не был так спокоен, но…              Приехали. Приплыли, блин. Расслабилась. А если бы и правда увидел кто-то другой, Тич?.. Просто великолепно, десять из десяти и бинго удачных выборов.              — Ну и чего губы кривишь?              — Тяжело…              — Тяжело. Но зато все живы, да? — Изо держит руки на груди. И, кажется, улыбается уголками губ. Да ты чё?..       Подождите, он сказал «не кури ладошками»?..              — ...ты в курсе?..              — Отец и Марко решили, что вам нужен ещё кто-нибудь с холодной головой в помощь.              — Пиздец… М!..              Веером по губам я ещё не получала, спасибо.              Когда я появляюсь на палубе в сопровождении Изо, успеваю заметить, как в миг на лице Марко появляется и исчезает подозрительный прищур. Изо легко кивает ему и подталкивает меня рукой в сторону работяг из второго.              — Опачки, кроха! Выспалась?              — Выспалась, начальник, — надеюсь, ручки тьмой не провоняли.              — Ела?              — Неа. Но я потом.              — Да ёмаё, кроха! И чего ты будешь тут помогать, откуда силы взять?              На этом корабле сплошные мамки кругом, аж… неловко.              — Да не хочу я пока, нормально.              Эйс недовольно складывает руки на груди, но потом оглядывается и замечает что-то на ящиках:              — Ладно, на хоть попей, — и тянет флягу.              — А что там?              — Кофе.              — О!       Я делаю глоток, раздумывая, что надо бы уточнить, как это они, такие продуманы, сообразили кофеёк мне заранее во флягу набрать. Но по горлу вместо приятной горечи проходится жжение спирта, и всё выпитое лезет обратно. Не знаю, какими силами я успеваю рвануть к фальшборту, но морю я сегодня доброе утро желаю очень некрасивыми звуками.              — Ты чего? — Эйс на всякий случай хватает меня под локоть.              — Это… не кофе… Это – подстава.              Забирает флягу из моей руки и принюхивается. А потом начинает ржать так, что если кто-то на нашу сцену ещё не отвлёкся, то теперь-то уж точно.              — Эй, Тич! Чё во фляге? — Эйс оглядывается по сторонам и, кажется, находит того где-то на палубе.              — Так самогон! — грохочет в ответ и разражается смехом.              Сука. Даже когда никого не убиваешь, всё равно ты сука, Тич.                            Я забегаю в каюту за сумкой, которую ещё и собрать толком не успела. Голова дырявая – это мы мягонько ещё называем. А что брать-то с собой… Трусы, майки, купальник, какую-нибудь панаму. Пистолет. Деньги… где-нибудь в этой комнате-то есть? Блокнот брать точно не буду, потеряется ещё – пиши пропало.              — Только всё не выноси на берег, крох, — Эйс довольно перегораживает собой проход.              — А ты специально так встал, чтоб всё, что не протиснется, осталось в каюте? — он ржёт и раскорячивается ещё сильнее. — Не, ну такими темпами я просто не сойду с Моби Дика, командир.              — Командир, мы только вас двоих ждём, зе-ха-ха-ха! — пол потряхивает от шагов в коридоре. И за что это счастье пришло аж сюда?..              — Да ща, мы уже почти! Ты карты-то взял?              — Обижаешь, командир! Как мы на берег без выпивки и картишек-то. Рут, ты ж с нами будешь?              — Будет! — Эйс уже решил всё за меня. Но это мы ещё посмотрим, как до дела дойдёт… — Щас только, соберётся.              — Да я уже прямо-таки собралась, выбраться, правда, не могу. Ты пройти-то дай, — лицо Тича выплывает из-за косяка и приклеивается к плечу Эйса, как если бы тот был двухголовой монстрятиной. Бр-р-р… — Замуровали, демоны! Идите на выход, товарищи дорогие!              Пока мы плетёмся по коридорам на палубу, Тич ударяется рассказывать, что уж боялся, что я так никогда и не соберусь с ними в карты и вообще буду сидеть постоянно то в каюте, то на камбузе в стороне от всех, а это не дело. И какой пират вообще отказывается играть в карты. Эйс смеётся, что если уж я и не захочу играть сама, то буду ему из-за плеча помогать. Я же думаю, что в последний раз играла в карты так давно и несерьёзно, что максимум моих способностей – собрать «Косынку», и то не факт, что с первого раза… А ещё на ладошках мягко покалывает тьма, как будто скучает без «тренировок».              Почти весь состав уже добрался до берега, и Марко кружит над островом, видимо, высматривая для нашей оравы отличное местечко. Море, солнце, белый песок и заливистый смех прыгающего с разбегу в лодку Эйса. Идиллия. Но глазки-то в сторону Тича косятся.