Если уж всему суждено сгореть

      Основная версия нашей высадки: пополнить запасы провизии и пособирать травы для медикаментов. Строго прагматичная. Версия же настоящая и подспудно сквозящая во всех взглядах и словах с момента, как только пошла вообще речь о береге: пирушка. Дикий бухыч.              Намечался масштабный отдых с шашлыками и выпивкой, и основные отличия от обычной корабельной тусовки: мы разведём огроменный костёр – раз, опора под ногами не будет покачиваться на волнах – два. И вот мы здесь.              Марко, правда, улучает минутку, когда я не помогаю обустраивать нашу стоянку, и тихо шипит на ухо, что меня ждут тренировки где-то во глубине джунглей и наклюкиваться не стоит, потому как занятий это не отменит, но изрядно усугубит мои и без того посредственные навыки.              Как будто я собираюсь вообще пить, когда тут и там слоняется с милейшей улыбкой и хитрыми, позыркивающими по сторонам глазами Тич.              Я – паранойя на ножках.              Обижулька на ножках – Эйс. Потому что он искренне не понимает, что там такого Марко пытается то ли мне втемяшить, то ли из меня вытащить, что для этого нужно было и на корабле у него практически прописаться, и сейчас частенько куда-то отходить.              — Я твой комдив! Я!!! Ты во втором дивизионе, блин, а не в первом, кроха! — он дуется и топает ногами, а потом замечает Марко и отправляется что-то злобно втемяшивать и тому.              Прости, начальник, мы тут пытаемся предотвратить один прикол…              Молчу изо всех сил. Марко, видимо, тоже. Потому что после продолжительного размахивания руками Эйс с полминуты ждёт от него реакцию, получает в ответ что-то неубедительное и снова топает ко мне.              Может, надо тикать из-под его горячей руки? Но я только грустно вздыхаю. Дорогой комдив, да скажи я тебе хоть слово, ты, во-первых, будешь орать, а во-вторых, начнётся что-нибудь ещё более страшное, и не известно, кто из этого выйдет виноватым (что-то мне, правда, подсказывает, что всё же я).              Эйс останавливается, чуть потряхивает обувью, из которой тут же просыпается песок, и собирается что-то сказать, но я выпаливаю первая, желая уже хоть как-то облегчить тяжёлую командирскую ношу:              — Может, ты меня потренируешь?              — А-а, как мы заговорили! Ну пойдём, кроха, — он расплывается в гаденькой лыбе и тащит меня под руку в джунгли.              Спустя пару шагов уже по зарослям вдруг выдаёт:              — Задачка номер раз для тебя: поймать меня. Дотронуться как угодно. Ага?              — Так ты ж логи… я… — но он уже припустил, и мне остаётся только бежать следом.              Эйс держится в нескольких шагах, играюче перепрыгивает корни и кусты на пути, скачет по камням и вообще живёт лучшую жизнь, пока я это всё преодолеваю, стараясь не подвернуть ногу или не запнуться из-за очевидных неровностей почвы. Поначалу я боялась, что он скроется из виду и я потеряюсь к чертям в джунглях, но минуту за минутой начальник продолжает упорно держаться на расстоянии «ща-ща, почти». Иногда у меня получается сократить расстояние и до шага, но в момент, когда я уже тяну руку к его спине, он выворачивается и отпрыгивает подальше.              Мне не выиграть в эти догонялки. Хотя бы потому, что Эйс скачет тут и там бодрячком, бежит вперёд спиной, пока в который раз напоминает, что мне нужно его поймать, а я думаю, что, в целом, если сердце прям тут остановится, то уже даже и не страшно. Ну или пусть выскакивает и бежит за меня.              По спине стекает противная капля пота. Давно не первая. Я готова выкашлять лёгкие и лечь прямо здесь, на ближайшем корне, но гордость (кто?) не позволяет сдаться на пробежке. Только если откажет сам организм. Ему уже недолго осталось: сердце надрывно клокочет где-то в висках, когда я перепрыгиваю очередной кривой корень, поскальзываюсь и еду пару секунд по небольшому склону вниз.              И впечатываюсь вдруг остановившемуся Эйсу в спину.              — О нет, я попался, — драматично вздыхает мой новоиспечённый тренер.              Нет, у меня изначально не было и шанса. Эйс просто вёл меня сюда: на широкую поляну, окружённую такими же джунглями, по каким мы только что бежали.              Пока я стою на краю поляны и пытаюсь отдышаться, Эйс, весёлый донельзя, мастерит из веток и каких-то плодов мишени на другой стороне. Меня не покидает ощущение, что я вывела на прогулку огромную невероятно добрую собаку, и она протащила меня на поводке несколько улиц, а теперь радостно плещется в луже.              — Ну, — он наконец подходит ко мне и садится на траву, задорно хлопая себя по колену, — стреляй.              Целюсь, выравниваю дыхание – первый фрукт вдали разлетается в стороны. Выдыхаю, выравниваюсь снова по следующему – мимо. Достреливаю ещё несколько пуль, и тогда он разлетается тоже. Эйс не комментирует. Ждёт, пока разберусь со всеми мишенями, и только потом поднимается на ноги, чуть надвигая на глаза шляпу.              — Неплохо, но в реальном бою, конечно, не хватит.              Конечно не хватит. Я уже минимум дважды не остановила Тича практически в упор.              Ещё какое-то время пытаюсь стрелять по движущимся целям, когда Эйс отбегает подальше и подкидывает фрукты на разную высоту. С переменным успехом, но попадаю.              Наконец ему наскучивает просто смотреть или подбрасывать предметы:              — Ладно, это потом можно с Изо отшлифовать. Если хорошо попросить, научит. А что по ближнему? Представь, оружие заклинит или выбьют из рук вообще.              — М-м, я… не уверена, что что-то такое умею, знаешь…              Пиздец это неловко и убого. Но, в конце концов, так далеко я ещё не заходила. По крайней мере не помню такого. Самая долгая на данный момент попытка, в которой и Татч жив, и Тич так ничего и не сделал, да я даже фрукт съела – но навыки мои на поверку оказываются полнейшей лажей. Вероятность, что я умею кулаками махать или чем-нибудь колюще-режущим – меньше процента.              Интересно, а если я исправила всё, что провоцировало петлю, и всё продолжается хорошо и благополучно, будто ничего и не должно было случиться – я так и останусь жить эту жизнь, или?.. Или какой исход?..              — Ой, да забей, крох. Не умеешь – научимся. Ну-ка, отбейся как-нибудь кулаками, — он выжидает пару секунд, пока я обработаю услышанное, и когда мои брови в ахуе плывут вверх от перспективы боя, уже летит на меня.              Высшая сила, если ты есть, вот прямо сейчас было бы очень славно получить спасение.              Кое-как уворачиваюсь, но только потому что Эйс не слишком-то старается и явно даёт фору. Бью куда-то скорее наугад и, разумеется, промахиваюсь, зато меня тут же берут в захват и почти втыкают носом в землю, благоразумно удерживая на весу.              — Ага, да… Я борцуха хоть куда, — сползаю на землю.              — Нормально, нормально. Повторяй за мной стойку, — Эйс встаёт в позу.              Приходится повторять. Потом учиться бить и уклоняться, заодно собирая тумаки. Ох и прибавится синяков, теперь уже не только стараниями Феникса…              Когда через пару часов мы наконец заканчиваем, люто хочется есть, пить и спать одновременно. Но приходится ещё возвращаться через джунгли обратно в лагерь – спасибо, что в этот раз не бегом.              — Ну что, крох, вспомнила что-нибудь ещё?              — А?..              — Ну, Марко сказал, тебя пока не побьёшь, ты ничего вспомнить не можешь.              Вот гад.                            Вечером наконец-то случается грандиозный костёр, вокруг которого собирается огромная команда, и десятки тарелок с ароматным мясом плывут по рукам, только чтоб следом за ними поплыл и алкоголь в кружках, бокалах да и просто бутылках.              Успеваю тихонечко выпросить у Татча сок. Я не пью, не пью, не пью!              В какой-то момент у костра начинаются шуточные бои юнг (шуточные же, да?), и я молюсь, чтоб ни одному гению в голову не пришло выпереть подраться и меня. Но все достаточно заняты зрелищем и хлебом, чтоб я могла спокойненько хомячить своё и не опасаться за сохранность и тарелки, и остатков моей репутации.              И в момент, когда я подумываю, что можно было бы уже и поискать место для сна, на плечо мне ложится чья-то рука. Ёбаный Тич…              — Йой.              …оказывается Марко.              Поднимаю на него испуганные глаза, и он кивает куда-то в джунгли. Серьёзно, вот прямо сейчас, посреди ночи, когда я устала, сыта и хочу спать?..              Марко не перестаёт сверлить меня взглядом. И он, кажется, тоже ничего не пил. Ну или мало пил, хотя что ему стоит меня раскидать даже вдрызг пьяному. Но вроде не пахнет. Ищу глазами Эйса и нахожу его захмелевшим, улыбающимся и таки спящим на плече Изо. С другой стороны на Изо возлегает Татч, тоже хмельной и очень милый. Где-то на другом конце стоянки Тич с кем-то ещё чокается пинтами к нам спиной. Действительно, лучшего времени, чтоб тихонько свалить подраться, и не придумаешь.              Поднимаюсь с земли и грустно шагаю за Марко. Отоспитесь, пацаны, и за меня…              Марко не ищет никакую поляну и не заставляет бегать за ним по тёмным зарослям, за что, конечно, поклончик мысленно я ему отвешиваю. Но зато Марко вообще плевать, что я там хочу и насколько сильно спотыкаюсь о корни, потому что минут через пять прогулки в тишине он вдруг загорается и ебанутой голубой вспышкой летит вокруг меня, чтоб впечатать со всей дури в дерево.              — Защищайся уже, йой.              — Я-я… в домике?.. — какая, нахуй, защита? Тьма по почве от тебя прямо сейчас вообще не спасёт!              Марко фыркает и отпускает. Но тьма внутри бурлит и душит, и я сама хватаю его за руку, дёргаю на себя. Пламя гаснет.              И вот мы, два придурка, в обнимку у дерева, в темноте, смотрим куда-то вроде как друг другу в глаза и молчим.              — Ну хоть так сообразила, йой. Возвращать ещё не научилась?              Я сейчас научусь прописывать с кулака обессилевшим фруктовикам. Отработаю всё, что показал днём Эйс, на практике. Только рассмотрю в темноте получше, где там птичья челюсть…              Марко уводит куда-то уж совсем в ебеня, не забывая периодически устраивать похожие подставы и влетать в меня то с ноги, то с локтя. В какой-то момент я уже подумываю, что лучшим решением будет просто свалить, даже если это значит потеряться спустя три шага. Я, блин, перед каждым вызовом тьмы в голове уравнения какие-то решаю, чтоб просто придумать, что и как сделать-то, мне совершенно не до скорости. И уж точно не до того, чтоб придумать за секунду, как отразить его атаку способностью. Стоит ли говорить, как Марко на это всё далеко и глубоко?..              Приходится импровизировать и уклоняться, чаще всего спотыкаясь об корни и заваливаясь на спину. Может, если я буду очень жалкой, Тич никогда и не заподозрит, что я могла схавать его самый желанный фрукт. Главное нахуй больше его не слать…              Когда начинает рассветать, становится чуть легче: быстрее угадываются очертания природы вокруг, я падаю не каждый раз, а через, вовремя замечая хотя бы каждый второй корень под ногами. Марко продолжает вспыхивать призрачным огнём то тут, то там, а джунгли всё не кончаются и не кончаются.              Ай, заебало!              В очередную огненную пролётку вцепляюсь рукой в дерево за собой, выпускаю из этой же ладони тьму и прислоняюсь сама, чтоб Марко влетел точно в цель. И когда он, уверенный, что я снова не смогла ни атаковать, ни уклониться, касается рукой ствола – вдруг тухнет. А я хватаю его свободной рукой и тяну на себя, чтоб руки его, наконец, погрязли в ебучей тьме, ползущей по дереву за моей спиной, и выскальзываю из импровизированных объятий.              — Йой, Рут! Остановить это не забудь! Рут! — он тонет в роящейся субстанции, будто падает не куда-то внутрь дерева, а в совсем другое подпространство. Вот бы его туда сложить, как в сумочку, и носить с собой, пока не извинится за каждый синяк, который на мне появится после сегодняшнего.              Когда от него остаются практически только нога ниже колена, плечи, шея и голова, я, как великий маг, тихонечко кастую «освобождение», и он вылетает пробкой, ударяясь спиной о дерево напротив. Жаль пернатого, конечно, но мозг быстро переключается на осознание, что в этот раз отменить поглощение получилось быстрее и осознаннее. Растём.              — Жив?              — Жив, — он чешет затылок и проверяет способности, огонь вспыхивает почти сразу. — Освоилась?              — Ну так.              — Плохо, йой. Надо, чтоб «да».              Какой ты, сука, умный! Надо б задолбать его, чтоб рассказал, сколько осваивался быть птицей сам.              Мы ещё несколько раз пробуем включать тьму на разных поверхностях уже без драк, и когда солнце уже уверенно-утренне держится над островом, возвращаемся в родные пенаты. Как приятно, что все в лагере спят сладким сном. Даже завидно. Подползаю под бок к видящему который по счёту сон Эйсу и вырубаюсь почти сразу.                            Этот круговорот тренировок и сока вместо выпивки повторяется ещё пару дней, а в один из вечеров, пока все ещё не ухрюкались в нулину, Тич и Эйс в преступном сговоре утаскивают-таки меня играть в карты. Действо загадочное и непонятное, сил думать нет, а вникать не хочется. Поэтому я ловко занимаю позицию главного советчика на левом плече Эйса и рекомендую ему карты скорее из того, какая из имеющихся нравится мне больше по виду и ассоциациям, чем из логики и смысла игры. Эйс продувает с треском – благо, ставил не последние деньги. А меня наконец признают не самым счастливым талисманом и отпускают с миром.              Мир кончается, когда Марко под шумок утаскивает меня в джунгли на очередную тренировку. Изверг. Мы пытаемся подключать тьму уже в более активном в бою, и Марко даже бьёт будто медленнее, чем раньше, но удары получаются только больнее.              — Ты убить меня решил?.. — последний удар в бок ощущается, будто его пробили насквозь.              — Я вчера сильнее бил, йой.              Ну класс, ты меня сломал, значит. Доигрался.              Устало сажусь на землю и задираю кофту, чтоб оценить масштаб проблемы: темнющая гематома вместо огромного кратера раны – приятно, конечно, но странно. Марко садится рядом, смотрит на неё долго и внимательно, а потом касается горящим пальцем. Хочется вскрикнуть от внезапной и очень точечной, как укол, боли, но она почти сразу сменяется приятным покалыванием, а гематома светлеет и исчезает совсем. Полезно быть фениксом.              Он подаёт руку, рывком поднимает на ноги, и я только устало выдыхаю. Интенсивные тренировки – это прикольно, но не прикольно, что результата либо нет, либо он настолько мал, что соблазн всё бросить начинает перевешивать любые разумные доводы.              Вдруг замечаю, как меж деревьев мелькает, кажется, кимоно Изо. И в этот момент Марко сбивает меня с ног и волочит спиной по земле так, что искры летят из глаз. Гадина, гадина, гадина! За что ты меня так ненавидишь?! На траве подо мной разрастается тьма, и Марко снова начинает погружаться в неё, как уже много раз до этого. Я же откатываюсь в сторону и смотрю, насколько роящемуся и всепоглощающему болоту плевать на меня и как в какой-то момент Марко начинает нервничать, осознавая, что погрузился в нечто уже по самый нос.              Освобождаю его с такой обидой и злобой, что он вылетает из тьмы, как из пушки, и подлетает тоже прилично, почти возвышаясь над кронами. Ой, кому-то сейчас больно будет приземляться-то без способностей. Благо, Марко только успевает раскряхтеться от отбитого копчика, как тут же воспламеняется и лечит себе все болячки. Читер.              Возвращаемся в лагерь молча, и только когда до него остаётся буквально пара шагов, изверг выдаёт:              — Сегодня отдыхаем. Последний день на берегу, можешь расслабиться уже и выпить. Молодец, йой.              Дефилирует куда-то к бутылкам и усаживается смотреть на догорающий костёр.              Я моргаю ему в спину несколько раз, но решаю, что оспаривать или уточнять такое снисхождение – уже слишком опасно для моего здоровья. И снова ползу спать.                            Эйс свалил куда-то на весь день, и я просто коротаю время в лагере за какими-то незначительными разговорами, поеданием несъеденного и воркованием Татча, обнаружившего, что мне отчего-то скучно (и что я вообще – внезапно – не свалила куда-то с Эйсом).              В какой-то момент меня запрягают помогать с готовкой, и день отдыха наконец становится чем-то более ощутимым и настоящим, чем просто возлежание и созерцание неба, крон и снующих туда-сюда пиратиков под шум волн.              — Ну, солнце, как тренировки? — Татч поворачивается ко мне, не прекращая шинковать овощи.              — Ужасно.              — Не жалеют тебя?              — У меня ничего не получается.              — Да ну.              «Да ну» не то чтоб помогало, и, дорезав салат на всю ораву, Татч протягивает мне флягу. Флягам мы больше не верим ни при каких обстоятельствах, так что я сразу уточняю:              — Что там?              — Вино. Сам наливал.              А не накатить ли нам? Оглядываюсь и не нахожу нигде Тича. Вроде бы, это плохо, а вроде и хорошо, так-то. Не смотрит на меня подозревающе, и на том спасибо. Пожалуй, накатить.              Закат наступает как будто бы слишком, неожиданно рано, и Татч уже подсовывает мне полноценную бутылку, к чему мелочиться. У костра начинаются вечерние песнопения, возвращается и салютует нам, кухонным бухарикам, Эйс, затевая у костра спарринг с каким-то юнгой.              Ещё одна бутылка, и я затяну серенаду. Но бутылки кончились: Татч раздосадованно осматривает пустые ящики, поворачивается к морю, а потом ко мне.              — Рут, а погнали на корабль, ещё пару-тройку ящиков возьмём? Ребятам скоро тоже добавка потребуется.              Я пьяна, весела и не факт, что смогу удержать в руках целый ящик. А потому, разумеется, согласна.              Шлюпка делает «бултых-бултых», Татч смеётся, но как-то затаскивает меня, раскачивающуюся на лестнице, на Моби Дик и просит, раз уж я такая смешная и шатающаяся нынче пьянь (и как ты, блин, раньше не заметил, дядя?), подождать на палубе. Меня дважды просить, кстати, не надо. Опираюсь о фальшборт, надеясь не завалиться и не сигануть ненароком в воду, и смотрю на исчезающее на горизонте солнце. Оно тонет в воде изящно и неторопливо. Значит ли это, что солнце – не фруктовик? А схера ли светит так ярко и такое огромное?.. А небо не тонет, потому что постоянно нет-нет, да держится от воды хотя бы в миллиметре. Получается, фруктовик – небо.              На плечо падает тяжеленная рука, и мне хочется согнуться буквой зю и попросить быть понежнее. Неужто Марко решил составить нам компанию? Татчи, пожалуй, так бы меня, болезную, не лупил. Татчи – солнышко и свет моих очей, тем более пьяных.              — Рут, вот ты где! А я уж думал, по всему острову тебя искать придётся.              Я щурюсь и морщусь, поднимаю глаза… на Тича.              — О, Тич. А я только думала, что давно ты мне на глаза не попадался! — я маленький никчомыш на поруках пары комдивов, я дерусь хуже юнги и вообще – пьяна. А потому он меня не...              Щёлк.              На руке повисает что-то тяжёлое и жгучее, и переводить взгляд с лица Тича на кисть становится ещё болезненнее и невыносимее, будто голову плющит уже давно не алкоголь, а тяжеленная бетонная стена.              На запястье висит наручник. Никуда не пристёгнутый вторым кольцом, но это не даёт вообще никаких преимуществ. Так плохо может быть только от...              Кайросеки.              Как?.. Я начинаю сползать на палубу.              — Получается, слухи не врали. И мне не показалось, — Тич нависает надо мной и говорит так вкрадчиво, что становится страшно. — Жульничаешь, никому не сказала.              Надо позвать на помощь. Татч вот-вот поднимется на палубу, и…              Нельзя втягивать в это Татча. Всё затевалось, только чтоб не умер Татч.              Как дозваться Марко?..              Звон в ушах смешивается с учащающимся сердцебиением, а кайросек, сука, жжёт руку и окатывает такой слабостью, что даже глазами шевелить сложно, не то что говорить или двигаться. Тич улыбается широко и довольно, достаёт откуда-то из карманов нож.              Я уже видела этот нож.              Тич – конченная мразь.              — Мой хороший братец видел у тебя из каюты какой-то странный чёрный дым, будто рой мух вылетел, — наклоняется ниже, и я чувствую его дыхание где-то на макушке. Вот бы взглянуть этой мрази в глаза. — Я, собственно, Рут, зашёл глянуть, что за интересный сундучок у тебя заметил, когда мы высаживались. Ну и, знаешь, как это бывает. Случайно кайросеки с собой оказались.              — Вау, — тихий шепот, но уже прогресс. Сука, как позвать сюда Марко?!              Где-то там на берегу Эйс дерётся с юнгой или даже уже просто жарит на пальце пастилу. Я слышу отсюда, как они поют задорные песни. Где-то на камбузе возится с ящиками и тащит в одиночку, проклиная себя за выбор меня, а не кого-то покрепче и потрезвее, Татч. А я смотрю, как нож в руке Тича ловит блик. Пытаюсь пошевелиться, но движения случаются разве что на кончиках пальцев. Тьма, разумеется, молчит.              Нихуя не получилось. А так хорошо шло. Как же обидно.              — Стой!.. Тич! Стой! — наконец-то доносится где-то с суши, и мне хочется думать, что это опомнился Марко или Изо. Где-то сбоку на палубе с ноги открывается дверь, и Татч роняет ящики. Татч – это я догадываюсь, потому что больше некому.              Но на все эти «стой» Тич отвечает уверенным взмахом ножа. На уворот нет ни сил, ни времени.              Я хриплю, закатываю глаза и чувствую сумасшедшую, неописуемую боль в груди. Где-то на грани внутренней, запертой в теле кайросеком агонии ловлю ощущение, будто во мне копошатся. И тьма, опутывавшая когда-то мои органы и кости, рывками выходит наружу, будто кто-то рвёт траву на грядке.                            Изо рта вырывается пузырь воздуха. Я открываю глаза на глубине, жмурюсь и распахиваю их снова. Рывок – и я на суше.              Хочется сказать, что уж теперь-то я даже не кашляю, когда Тич вытягивает меня из воды и ржёт. Но куда там! Кашляю и схожу с ума, как в первый раз, потому что организму-то невероятно безразлично, откуда и зачем переносится сознание. Лёгким вообще насрать.              Грудь горит, болит и рвётся, будто прошлый цикл всё ещё происходит со мной, наслаиваясь на этот. Но всё вокруг – старое и до боли знакомое, повторяющееся. Сука, опять отсюда. Опять с начала. Опять убеждать, искать фрукт и думать, что делать дальше.              Я не хочу.              Какое стоп-слово? Где выход? Рубильник?              Неужели я совершила в своей жизни что-то настолько ужасающее и непростительное, что теперь должна переживать этот ад из раза в раз?..              Марко недовольно цокает и ругается где-то фоном. Нужно проверить блокнот и рассказать ему как можно быстрее. Или ничего не делать? Может, если ничего не делать и дать всему случиться, это закончится?..              — Марко, умоляю... Я могу послушать подробнее всё, что ты обо мне думаешь, наедине? Обсохну и готова посыпать голову пеплом в твоей каюте, — слова вылетают сами.              — Обсохнет она. Пошли уже, йой.              Уже в коридоре останавливаюсь, отчего Марко почти врезается мне в спину.              — Мне нужно кое-что взять в своей комнате. Это важно.              — Жду у себя. Давай быстро.              Заползаю в свою каюту, и от того, насколько ничего не изменилось, накатывает тошнота.              Что там, кстати, со шрамами? Ковыляю к зеркалу.              А оттуда на меня смотрит… я восьмилетней давности. Ей и правда девятнадцать, она ещё не растеряла до конца лёгкую детскую наивность черт, и эти её вечно грустные, сражённые вековой печалью глаза… Неудивительно, что все на корабле набиваются в мамки: такое только обнять и плакать.              Но это я восемь лет назад. В пиратских шмотках. Посреди «своей» каюты, на столе в которой лежит треклятый блокнот, в верхнем ящике этого стола – пистолет, а где-то по палубе ходит Татч, который ещё не нашёл фрукт, просто потому что мы снова ещё не доплыли до обломков, и Тич, который обязательно кого-нибудь за этот фрукт убьёт. Скоро прибудет Эйс.              Колени болят от резкой боли, одновременно глухой и такой яркой, что приходится собраться с силами и опустить глаза. Грохнулась на пол. Разумеется. Смотрю на себя в зеркало, и рот кривится в улыбке, перетекающей в агонию. Кажется, я кричу: трещинки на губах тянутся и болят, сводит челюсть. Где-то сквозь какофонию накрывающего ахуя слышу грохот шагов, и несколько долгих мгновений спустя в каюту врывается… кто-то. Не успеваю сориентироваться даже по обуви, встречаясь с полом лицом.              Я сошла с ума. Эту петлю не разорвать.