Мой атлант

Откровенно говоря, Дима себя везучим человеком никогда не считал. Нетипичная для парня внешность и интересы сыграли не последнюю роль в том, что за годы учебы в школе и университете тот особо не обзавелся хотя бы близкими знакомствами, о большем и упоминать не стоило. Здесь же поразительным образом уже к третьему дню он неплохо подружился с Олегом: пусть тот и был младше на несколько лет, разница не казалась такой уж значительной. Его совожатая, Лина, тоже с первых часов парню понравилась, добротой и отзывчивостью та зарядила весь отряд, удивительно быстро сплотив до этого не знакомых подростков. Правду говорят, в лагере всё происходит стремительно. Новые знакомства — далеко не единственное, в чём на этой смене повезло Диме. После насыщенного на нервные происшествия первого дня несколько последующих ему удалось провести в относительном спокойствии, постепенно привыкая к рутине, представляющей собой подъём по раздражающему общелагерному будильнику, настойчиво играющему из радиорубки, спешное умывание, безумно ненавистную всеми зарядку, завтрак, короткий промежуток свободного времени, в который дети должны были заниматься в кружках или готовится к вечерним концертам, а вожатые либо помогали им, либо проводили время в скудных попытках выкроить немного сна, но чаще вынуждены были потратить его на административные — читать как «абсолютно нахрен никому не сдавшиеся» — дела, затем обед и полноценный сончас, который первый отряд — как самые взрослые и крутые — предпочитал тратить на бесконечные разговоры, игры или всё что угодно, лишь бы не сон, завершаемый коротким приведением себя в более-менее божеский вид и отправкой через столовую прямо в местный клуб, после ужина превращающийся в место проведения дискотеки. В общем, если для кого-то это и был отдых, то точно не для вожатых. Был один плюс — за прошедшие дни Дима больше не успел опозориться перед Константином; впрочем, тот едва ли показывался ему на глаза, а водные занятия пока откладывались в связи с необходимостью теоретической подготовки ребят, так что никакой заслуги Матвеева тут не было. Казалось, если так пойдёт и дальше, они за остаток смены пересекутся ещё пару раз в столовой, да и всё на этом. С тем, что Дима ему не интересен, тот смирился. До этого дня. Только заслышав раздражающий звук надоевшей песни, парень с огромным трудом продрал глаза, искренне надеясь, что на фоне недосыпа у него появились слуховые галлюцинации. К сожалению, вид поднимающейся с постели Лины уведомил его о том, что ума, в отличие от покоя, тот пока не лишился. — Доброе утро, — знакомый голос Ильи, местного работника культмассового сектора, за прошедшие дни чётко ассоциировался с чувством глубокой боли. — Для всех страдающих от утренней зарядки у меня отличная новость. За окном ливень, так что её разрешается провести в своих корпусах. Ждём всех промокших на завтраке, хорошего дня, атланты! И если сперва, только заслышав информацию о погоде, Дима мысленно настроился на то, что в отсутствии необходимости собирать детей по территории и, естественно, проводить зарядку, ему удастся поспать после завтрака, то вымокнув насквозь за десяток метров пути до умывальников, он уже не был так благосклонен к снизошедшему до них дождю. После быстрого общеотрядного забега до столовой ими единогласно было принято решение всё время до обеда провести в тепле и сухости своего корпуса за, как это назвала Лина, занятиями, направленными на сплочение коллектива, а про простому — мафией, крокодилом и ещё разного рода играми, которые подросткам удалось вспомнить и которые при этом не включали алкоголь. Таких, кстати, оказалось немного. Предусмотрительно решив, что невыспавшимися те мало приспособлены для того, чтобы сплочаться, Дима с Олегом поспешно ушли в вожатскую, предпочитая старого доброго «дурака» на желание. Развалившись на кровати вожатого, они играли которую игру подряд; со стороны можно было легко заметить, как спокойное отношение обоих для одного сменилось на раздражение, а для второго — на снисходительную радость. — Семёрки тебе на погоны, — торжественно произносит Шепс, ловким движением укладывая две последние карты на чужие плечи. — На погоны дают шёстёрки, — бурчит Дима, подбирая тут же упавшие карты; недосохшие волосы лезут в лицо, он агрессивно смахивает прядь, настойчиво спадающую ему на глаза. Ёбанный дождь… — Так я шестёрки тебе уже оставлял, повышение так-то… — Давай до семи побед, — вожатый усиленно начинает тасовать колоду, не скрывая своего негодования от складывающейся ситуации. — Дим, реально? Мы договаривались три игры, потом до трёх побед, теперь вот семь игр, из которых у тебя всё ещё одно очко, появившееся благодаря тому, что Лина подглядела мои карты… — Неправда! — Правда, — осаждает Олег, сопровождая фразу снисходительным смешком. — И ты теперь своим одним очком жёстко очкуешь из-за моего задания. И хотелось, да что там, очень хотелось возразить, да нечего. Парень был абсолютно прав: карта не шла, а анализировать не получалось от слова совсем, хотя первые четыре буквы слова «анализировать», кажется, ситуацию описывали куда красочнее, чем оно само. Стоило уже после трёх побед Олега прекратить унижаться и бросить, но азарт… Азарт усмирить было сложно, тем более, когда на кону стояло желание, рискующее быть проигранным, — читай проигранное, — самому Шепсу, и так уже излишне много знающему про Диму исключительно по собственной глупости самого страдальца. — И чего ты хочешь? — мученически говорит вожатый, болезненно хмурясь. — О… у меня будет очень простое желание, — Олег отвечает так, будто давно уже то придумал, лишь выжидая возможность свои чёртовы мысли озвучить; по хитрой улыбке было очевидно — ничего хорошего ждать не стоит. — Оно даже пойдёт тебе на пользу… — Просто скажи и всё, — несдержанно отрезает Дима, дыхание его немного сбивается, а несуществующий ком плотно застревает в горле. — Я… хочу… — Шепс тянет специально, следит за реакцией, очень напоминая типичное поведение его брата, намеренно хочет друга довести, испытывая хрупкие нервы на прочность. — Чтобы ты… — Заебал, Олег, реально, это не… — Пошёл к Косте и притворился, что ты болен настолько правдоподобно, чтобы он оставил тебя на весь день в медпункте… — Ни за что. Я этого делать не буду, — Дима тут же принимается излишне экспрессивно мотать головой, часто моргающим взглядом уставясь на покрывало, на лице его нервная улыбка меняется, кажется, ежесекундно. — Придумай другое! — За шесть проигранных игр тебе ещё что попроще выбрать? Ага, хер там, делай. — Я даже врать не умею толком… — Ну, это мы все поняли, когда тебе мафия досталась, — Олег выпускает несдержанный смешок, вспоминая картину того, как полчаса назад вожатый отчаянно пытался доказать всем, что он «мирный», с каждым произнесенным словом убеждая всех в обратном. — Это ты сам себе придумал и всем начал говорить, как будто это правда, — собеседник меняется во взгляде, выражением своего лица давая понять, что тот рано остановился. — И да, случайно совпало, что так и было. — Поэтому ты слился грустить в свою комнату? — Ничего я не… — Утешай себя больше, — Олег в снисходительном жесте кладет руку на чужое плечо и поднимается с места. — Если бы я с тобой не пошёл, сидел бы в своих наушниках и пялился на дождь. — Я признаю, если отменишь желание, — ультимативно заявляет Дима, по-детски складывая руки на груди. — Признаешься в чём? — собеседник намеренно подчёркивает интонацией, что ему требуется полный, максимально унизительный ответ. — В том, что я вообще не умею врать. Доволен? — Признанием — вполне, — Олег улыбается, но улыбка эта удивительно чётко отдаёт ароматом подставы. — А теперь ты пойдёшь тренировать скрытые таланты на Косте. — Это не честно… — Представь. Ты, такой весь бледный и слабый, упадёшь прямо в его руки, чтобы он донёс тебя до постели… — Прекрати… — Позволил прижаться к нему, к такому горячему… мускулистому телу… — Хватит, блять, Олег! — Чтобы он согрел тебя своим… — пока уровень удовлетворенности собственной идеей Олега увеличивается, уровень смущения Димы растёт в гиперболической зависимости; на последних словах тот отворачивается и утыкается лицом в подушку, демонстративно прикрыв руками уши. — Эх, всё за тебя делать приходится… Парень не сразу понимает, что Олег имеет в виду, но, когда осознаёт, моментально подскакивает с кровати, ошарашенно глядя на собеседника. — Не вздумай! — Просто залезь под одеяло и сделай болезненный вид, — безапелляционно заявляет Олег, игнорируя гневный взгляд, смешанный с абсолютно искренним ужасом. — Хотя твой и так подойдёт. В шоке Дима смотрит на удаляющегося парня, напоследок получая ещё одну рекомендацию: «И поприседай! Покраснеешь. У меня с мамой прокатывало». Под властью дикого ужаса несколько раз моргнув, точно бы в заведомо безуспешной попытке сбросить наваждение, он бросает взгляд на стремительно удаляющегося в сторону медицинского блока Олега, в спину проклинаемого всеми возможными бранными эпитетами, которые только могут прийти на ум в такой ситуации. Но, что явно более ужасно, нежели простое замешательство, Дима действительно начинает завороженно приседать, чувствуя, как постепенно забиваются ноги, а щёки краснеют, приближаясь к необходимому состоянию. Заканчивает он лишь в тот момент, когда в окне видит знакомую фигуру своего друга, идущую рядом с Константином, в отличии от Шепса, удосужившимся взять зонт. С разбегу Матвеев прыгает на твёрдую кровать, ощутимо ударяясь коленом, после чего начинает поспешно заворачиваться в одеяло, пыхтя и суетясь так, что успокаивается лишь в момент, когда входная дверь с лёгким скрипом отворяется. — Вот, сам посмотри, — голос Олега звучит удивительно уверенно, в нём даже читаются нотки притворного беспокойства, будто бы за те пять минут, что его не было, тот забыл, что ничем вожатый на самом деле не болен. — Слабость, жар… Вроде ещё бессонница… Оставив зонт у двери, Константин в несколько быстрых шагов достигает постели, в которой, скрутившись в тысячу оборотов одеяла, лежит Дима, цветом лица более напоминающий сочный помидор, а отдышкой — бегуна после десятикилометрового кросса. Намеренно или нет, мужчина очень — для притворщика, кажется, невыносимо — долго смотрит ему в глаза: пусть в первый момент парень и пытался делать вид, что только проснулся, сейчас тот, наверняка, со стороны выглядел больше испуганно, чем болезненно. Этот невыносимый, прожигающий взгляд он вынести не в состоянии. Нет, прямо сейчас он должен сказать, что это лишь тупая шутка Олега. — Вы так покраснели, Дмитрий… Он знает! Быстрым, нескончаемым потоком мысли о разоблачении проносятся в голове, заставляя пальцы под одеялом ощутимо задрожать. Надо сказать, сейчас, пока не поздно… — Видимо, у вас, и правда, температура. Я-то думал, вы меня обманываете, — зачем-то Дима продолжает неотрывно смотреть в карие глаза, от необъяснимого страха в уголках собственных собираются мелкие зародыши слезинок. — Собирайтесь, пойдете со мной в изолятор. Идти сами сможете? — Вряд ли, — резко врывается в разговор Олег, о котором, в пылу страстей, видимо, все забыли. — Придётся нести на руках, я дума… — Нет! — впервые за минуту Дима подаёт голос, тот ощутимо дрожит, но он искренне надеется, что это можно списать на болезнь. — Я дойду сам. — Тогда жду у входа, — бросает Константин, тут же разворачиваясь и исчезая в дверном проёме. — Это он тебя до сих пор на «вы» называет? — Олег по-хозяйски усаживается на Димину кровать, порывистым движением сдёргивая с него одеяло. — Вы так без меня до секса где-то к новому году доберётесь… — Отъебись! — Дима, преисполненный ужаса, утыкается лицом в подушку так, что теперь слова едва ли возможно расслышать. — Вот зачем ты это сделал? — Всё ради любви, всё ради любви! — агрессивно брошенная подушка заставляет парня немного пригнуться, пролетев мимо, та с грохотом ударяется о стену. — Ты там упади по дороге. Он тебя поймает, прижмёт к себе. И под дождём первый поцелуй… Романтика! Кажется, после этих слов Дима очень жалеет, что под рукой из предметов, которые можно бросить, остался только телефон. Всю глубину раздражения под самодовольную улыбку Шепса тот выражает протяжным стоном безысходности.

~~~ ♡ ~~~

Едва они доходят до медицинского блока, Константин, будучи довольно смурным и до этого, серьёзнеет на глазах, безэмоционально выделяя постель в пустующем изоляторе и засовывая под мышку градусник. В общем, всё происходит сумбурно. И вообще не так, как ему ранее описывал Олег. Измерив температуру, Гецати никак происходящее не комментирует, рекомендуя парню отлежаться, а, ещё лучше, поспать пару часов. И кто же такой рекомендацией не воспользуется, верно? Стоило Константину выйти за дверь, Дима, времени зря не теряя, наскоро переоделся в привычные, домашние на время смены шорты и футболку, в которых, в связи с соседством с Линой, приходилось спать, несмотря на преимущественно царящую в начале июля жару. Сон поманил его моментально: лишь опустившись на кровать, в сопровождении капелек дождя, успокаивающе барабанящих по стеклу, он почувствовал, как вся усталость прошедших дней обрушилась на него, заставив веки враз потяжелеть. Уложив голову на подушку, приятно пахнущую отголосками порошка, парень провалился в манящее забытье. Заснув среди пусть и немного помрачённого тучами белого дня, Дима ожидал проснуться — иронично — где-то к сончасу, потихоньку слиняв из медпункта к полднику; на деле же, очнуться его заставила чужая рука, осторожно треплющая того по плечу. Кровать рядом ощутимо просела под тяжестью чужого тела, с трудом разлепив глаза он наткнулся на единственного человека, который мог его здесь потревожить. Мысль о том, что перед Константином он сейчас, наверняка, выглядит ужасно, вынудила начать инстинктивно потирать глаза и трогать растрепавшиеся волосы, пытаясь хоть как-то привести себя в порядок. — Как вы тут у меня, Дмитрий? — улыбнувшись то ли от простого благодушия, то ли от исключительно умилительных действий Димы, произносит Константин; жестом попросив чуть приподняться, он вставляет тому под мышку градусник. — Обед вы благополучно проспали, так что Олег принёс вам ужин. Столовая уже закрывается… Закрывается? Сколько же я спал? Блять. — Поешьте обязательно, я скоро подойду, — перед уходом Константин на мгновение укладывает руку на колено парня, точно бы в своеобразной попытке приободрения, словно в данный момент мог расслышать его мысли. Вспоминая брошенную доктором фразу, Дима охотно переводит взгляд на небольшой столик, на котором разместился довольно увесистый поднос с едой. Обычно столовская еда его прельщала мало, — едва ли он съедал хотя бы половину порции, — но сегодня тот с удовольствием уселся по-турецки и живо набросился на непримечательного вида гречку. — Вот это я понимаю, идёте на поправку, — улыбнувшись, произносит Константин, пока уверенным шагом вновь приближается к кровати; заметив, что Дима растерянно замер, он быстро добавляет. — Да вы ешьте, ешьте. Не стесняйтесь. И всё же, уловив удачный момент, когда парень не движется, он ловко забирается ему под футболку — не в том смысле, в котором хотелось бы, — и достаёт градусник. — Действительно, температуры нет, — приглядевшись к резной шкале, отмечает удовлетворенно Гецати, тут же переводя взгляд на пациента. — Как себя чувствуете? — Точно лучше, чем утром, — Дима даже не пытается врать; честно говоря, после сна ему, и правда, стало лучше, пусть и до этого было вполне неплохо. — Вот и хорошо, значит, сейчас и выпишем вас… Мозг отчего-то отчаянно выписываться не хочет, сознание буквально кричит о том, чтобы задержаться подольше, упрашивать, давить на жалость — всё, лишь бы не уходить вот так. Конечно, он получил приличное количество дополнительных часов сна, но за этим ли он шёл? Если сейчас сдаться, будет ли у него ещё когда-нибудь шанс остаться с Константином наедине? — У вас нет чего-нибудь от головы? — за секунду приняв решение, Дима щурится, точно бы от резкого приступа боли, максимально жалостливо глядя на своего доктора. — Болит? — удивительно, но мужчина тут же отзывается на просьбу, подсаживается поближе, участливо глядя в глаза. — Ноет? — Не сильно, но так… иногда прям болит… — Это от недостатка сна, — заключает немного обреченно Константин, поднимаясь с постели. — Полежите немного, может, отпустит само. Не хочется вас лишний раз таблетками пичкать… Столь безапелляционно доктор забирает из рук Димы поднос, что тот, не успев сообразить, моментально принимается корить себя за то, что мужчина вынужден вместо своих дел заботиться мало того, что об абсолютно здоровом человеке, ещё и о так нагло обманывающем его. — Давайте я сам… — Не беспокойтесь, — отрезает Константин любые дальнейшие попытки хоть как-то показаться менее беспомощным. — Поухаживаю за вами. Отдыхайте споко… Он не успевает договорить, как с улицы раздаётся достаточно громкий звук включившейся музыки, привычно оповещающий о начале лагерной дискотеки. — Для всех парочек, которым не хватило за целый день времени позажиматься, начнём сегодня с медленного танца, — знакомый голос Ильи, как и всегда, звучит удивительно задорно, слегка искажаясь сомнительной передающей способностью микрофона. — Парни, не стесняемся, самое время… — Не повезло, — почти дойдя до двери, заключает с лёгким смешком Константин. — Кажется, в тишине полежать не удастся. — Видимо, — зеркалит чужую улыбку Дима, на мгновение представляя, как решается пригласить своего доктора на танец, как делают в данный момент беззаботные подростки, находящиеся в десятках метров от них. — Вам грустно, наверное, каждый день сидеть здесь, пока остальные развлекаются… — Ничуть. Я не люблю танцевать, так что мне куда приятнее на работе, — махнув головой в знак опровержения, мужчина спешит пояснить свою мысль, при взгляде на невесёлое лицо больного понимая, что тот её в корне не разделяет. — А вот вам, кажется, грустно тут со мной. — Нет! Нет… с вами не… — Давайте я попробую исправить, — осторожно водрузив поднос на стол, он медленно подходит к Диме, будто бы решаясь на что-то, а затем протягивает руку, в очевидном в любой другой ситуации жесте; сейчас же парень лишь несколько раз непонимающе моргает, продолжая пластом лежать на кровати. — Потанцуете со мной? — с лёгкой, удивительно глупой для человека, находящегося в медицинском халате, улыбкой произносит мужчина, настойчиво глядя в не верящие происходящему глаза. — Да я тоже… — вложив свою ладонь в чужую, отвечает Дима, всё же поднимаясь, причём весьма быстро, с постели и комком нервов останавливаясь рядом с Константином. — Не танцую… обычно… — Даже со мной? — руки сложив на чужую талию, Константин фразу смущающую бросает так ловко, что парень в его хватке некрепкой так и замирает, только через мгновения осознав, что собственные руки следовало бы разместить на массивной шее; придя в себя, он неловко улыбается, опустив взгляд, и всё же располагается так, чтобы пальцами можно было невзначай до загривка колючего дотронуться. В полумраке палаты, под тусклым лунным светом, разрезающим внезапно нагрянувшую темноту, Константин выглядит особенно прекрасно, его кожа, точно сияя в темноте, манит будто маяк, обречённые на гибель корабли. Они движутся в такт тихой музыке, звучащей не для них, но в те короткие секунды являющейся чем-то истинно объединяющим, сплетающим воедино две души, чувств обоюдных всё прочее застилающим влечением, столь красиво и столь трепетно отразившимся в маленькой комнатушке, совершенно не способной вместить всю глубину их совместных переживаний. — Константин, — инстинктивно приблизившись почти вплотную, начинает робко Дима. — Можно на «ты»? Пожалуйста. Меня даже дети на «вы» не называют… — Конечно, Дим, — в уголках его рта замирает улыбка, тёплая и несдержанная, самостоятельно выбравшая, что именно в эту секунду она обязана выразить бушующие внутри краски. — Раз уж так. Могу задать вопрос? — Угу, — кажется, парень в чужих руках готов был ответить на что угодно, лишь бы те вновь не оставляли его в одиночестве. — И зачем ты так неумело притворился больным? — в секунду комом в горле застревают любые оправдания, не смея вырваться, не смея даже мысль такую позволить; Дима замирает, продолжая инстинктивно кружиться, чувствуя, как взгляд медленно теряет фокус. — Я надеялся, что ты не понял… — И всё же? — не позволяя увильнуть, Константин намеренно чуть изгибается, чтобы глаза чужие поймать; вопреки ожиданиям, он смотрит не укоризненно, немного заинтересованно, но без тяготящего гнёта. — Ну… Я, правда, плохо сплю последние дни, решил откосить от обязанностей таким образом… — потупив взгляд, произносит полуправду парень, нервно сглатывая. — Нажалуешься? — Не буду, — отрезает Гецати, позволяя Диме облегченно выдохнуть, когда крепкие руки ближе притягивают к себе его тело, позволяя, наконец, прикрыть глаза, уложив голову на манящее своей доступностью плечо; стоило вожатому прильнуть к его груди, Константин успокаивающе огладил ладонями напряженную спину, пальцами слегка комкая футболку. — Если человек днём проспал семь часов подряд, ему явно было это нужно. Тут-то ты меня не обманул, я проверял. Что..? Что ты сказал?! Дима не ослышался сейчас? Одна лишь мысль о том, что Константин заходил к нему, пока он спал, отчего-то привела его в нехилый трепет. Неужели тот… наблюдал? Картина того, как мужчина смотрит на него, столь мягко и участливо, как всегда, следит за ровным, мирным дыханием в кои-то веки получившего достойное количество отдыха организма, встаёт перед глазами так живо, что отделаться от неё невозможно. И вот это выглядит либо пиздец как мило, либо как красный флаг сталкерства. Но это же Костя… Костя не сталкер. Костя его прекрасный доктор. Его причина вставать по утрам и приходить на завтрак, в ежедневном ожидании новой встречи, способной ещё на сутки усмирить желание покинуть этот чёртов лагерь. Его… влюбленность. Его влечение искреннее и неконтролируемое, неподавляемое, необузданное… Адская смесь всех чувств, безудержно терзающая душу, когда Кости нет рядом, и выбивающая все иные мысли, стоило ему появиться хоть на минуту. — И всё-таки ты горячий, — произносит мужчина, когда кончиком носа Дима непреднамеренно утыкается ему в шею. — Нет, это ты горячий, — едва слышно отвечает парень, размеренно потираясь о чужую ключицу. Кажется, скоро ему будет очень стыдно, но сейчас… Пока Костя не отталкивает его, пока позволяет тянуться к себе, как к тёплому свету солнышка летнего, он не отпрянет, довольно нежась в чужих сильных руках, благодушно одаривающих долгожданными прикосновениями ночью тёмной, но по-настоящему ярко горящей надеждой.