Мой атлант

На утренней планерке все сидят из сил, явно ниспосланных не божественными существами, а волей сущностей истинно дьявольских, тех кругов, где любят в восемь утра собираться в душных, пропахших серостью и нафталином кабинетах. Устало потирая с трудом разлепившиеся глаза, вожатые даже не стараются сделать вид, что в нахождении в лагерной администрации — по совместительству цитадели бессмысленных поручений — заинтересованы. После дня рождения Димы прошло несколько исключительно долгих дней, а отголоски проклятого самогона до сих пор иногда ударяют по организмам в самый неподходящий момент. А ведь вечером им предстоит показывать номера… Идея прививать детям идеологию всеобщей дружбы посредством взаимодействия их вожатых между собой изначально казалась Диме весьма глупой. Сейчас тот вовсе её ненавидел. — Все вы думаете, почему же сейчас вынуждены находиться здесь, а не видеть второй сон… — начал Илья, чертовски, блять, бодрый, как всегда; Олег даже пару раз интересовался, чем тот успевает закинуться, чтобы быть ебучим энерджайзером двадцать четыре на семь, но круги под глазами, к сожалению, выдавали истинное состояние сотрудника культмасса. — Полагаю, все помнят, что сегодня у нас по плану вечером конкурс выступлений. Сегодня выяснилось, что по независимым, я надеюсь, от присутствующих обстоятельствам, Соне пришлось уехать в город, так что, логично, участвовать она не сможет. Последняя фраза была сопровождена пробежавшими по залу шепотками, повторяющими слух о том, что девушка оказалась беременна. Диму это не особо интересовало, куда больше его усталый организм тешила возможность под предлогом репетиций с Владом потратить освободившееся время на столь необходимый отдых. — Теперь у нас недокомплект, — продолжил Илья, перебивая голоса других. — Девять вожатых на пять пар. Через час встречаемся, а пока думаем, как быть. Но выступить должны все, откосить не получится. Марат приедет, а вы знаете, что он может быть… весьма… неэмпатичным. Единогласным неодобрительным гулом сопроводился последовательный выход вожатых из душного помещения на улицу: часть намеревалась покурить, но остальные, кажется, вышли лишь для того, чтобы при отсутствии других вариантов не стать козлами отпущения. Резонно. — Дим! — из кустов, едва не навернувшись на протоптанной такими же нарушителями режима дорожке, прокричал Олег, быстро потушив почти приконченную сигарету. — Я тебе говорил при мне не курить… — Тебя здесь не было. — Но теперь я здесь, — недовольно пробурчал Дима, складывая руки на груди; с тех пор, как он бросил, запах сигарет всё ещё был отчаянным соблазном вернуться к пагубной привычке, вновь ощутив приятный, ласкающий рецепторы вкус табака. — Не душни, — догнав парня, Олег уже привычно перекинул руку через плечо, наклонясь чуть ближе, чтобы заговорщически прошептать. — Я тут услышал, что у тебя появился шанс наладить личную жизнь. — Ты о чём..? — искренне не понимая, Дима повернул голову, в замешательстве уставившись другу в глаза. — Костя, — отрезал Шепс так, будто бы из одного имени можно было что-то понять. — Что, Костя? — одно упоминание мужчины, постоянно, блять, обсуждаемого в их разговорах со дня знакомства, уже начинало раздражать. — Попроси его выступить с тобой! Ты же круто играешь. Споёшь песню о любви, он и растает… — Неправильно подслушивал. Я так-то с Владом в паре, с ним всё в порядке, — со смешком урезонил его Дима, сбросив с плеча руку и становясь лицом к собеседнику. — Можем сделать так, что не будет… — на чужой недовольный взгляд, Олег лишь закатил глаза. — Шучу. Но ты дурак. У тебя такой шанс целый день провести с Костей… — С чего ты решил, что он вообще согласится? — с долей сомнения, ранее не присутствовавшего, ответил Дима. — Хочет трахнуть, согласится… — Иди нахуй! — от неожиданной фразы Матвеев несдержанно округлил глаза и замер с приоткрытым ртом; пусть за последние дни тот наслушался приколов абсолютно разного рода, привыкнуть к тому, с какой лёгкостью Олег говорил звенящие пошлостью вещи, он так и не смог. — Свои мечты на меня не перекладывай… — успевает произнести Шепс ровно в ту секунду, когда рядом появляется Влад, недвусмысленно призывающий отвлечься и обсудить совместный номер. Олег поспешно уходит, с подозрительно лукавой улыбкой удаляясь всё дальше от администрации. Такое настроение друга ничего хорошего не предвещает, но вариантов остановить его от очередной безумно глупой затеи по случке их с Костей, кажется нет. Дима, старательно избегающий того последние дни, — надеясь поскорее забыть произошедшее в душе, как самый большой позор, в тайне желая, чтобы это было одной большой галлюцинацией от паленого самогона, — абсолютно не хотел встречаться с ним сегодня. Может быть, когда ему перестанет быть так стыдно… Где-нибудь в следующей жизни. Но почему же тогда он ничего не сделал, чтобы остановить Олега..? Не мог? Или не хотел…

~~~ ♡ ~~~

Дима думал, что с песней им будет определиться легко: всё же музыка занимала огромную часть его жизни — от образования до того, что выход даже до мусорного контейнера без любимых «Маршаллов» казался ему чем-то абсолютно чуждым. Но с Владом, видимо, легко не бывает. Вроде бы соглашаясь на что-то, вскоре выяснялось, что аккордов тот не помнит, да и вообще это «поебота какая-то, а не песня». И так почти целый час: предложение — согласие — отказ, предложение — согласие — отказ, а дальше всё по новой. — Реально, Владос, заебал, — Дима сокрушенно зарывается лицом в ладони, тяжело вздохнув. — Тебе всё не подходит! — Кроме… — Кроме частушек, блять, конечно. Прости, забыл, — под сардоническую улыбку на чужом лице парень всё больше осознает, что вечером его ожидает какой-то позор; повезет, если на видео не снимут. — Вот, видишь, сам выебы… — Привет, — позади послышался знакомый голос приближающегося мужчины, заставивший Диму моментально приосаниться, резко подняв голову и обернувшись в сторону звука; остановившись в шаге от них, Константин поспешил с долей читающейся неловкости, возраставшей, кажется, с каждым словом, прояснить причину своего появления. — Дим, мне тут Олег… Конечно, блять, Олег, кто же ещё… -… сказал, что у вас должно быть выступление вечером, а у тебя нет партнёра. В общем… Он попросил меня быть им, — выглядя на первый взгляд как обычно, тот всё же ведёт себя немного более зажато, Диме даже подумалось, что это как-то могло быть связано с произошедшим в душе, пусть он сам до сих пор не уверен, что это не была его пьяная фантазия. — Так что… если ещё нужно, я могу. — А я тут типа… — пытается вклиниться Влад, на что невесть откуда взявшийся Олег быстро его одёргивает, глупо улыбаясь, чтобы не рушить диалог. — Как вы все заебали со своей любовью, честное слово… Последнюю фразу Череватый лишь чуть слышно бурчит, пока его настойчиво уводят вглубь помещения, заставляя делать вид, что позвали для чего-то важного. Наконец, устав от развернувшегося вокруг цирка, тот резко оборачивается, желая вбросить что-то на типичном череватском, но осекается, чуть не столкнувшись с Ильей. — Мне тут сказали, что ты без партнёра остался, да? — самодовольная улыбка, замершая на лице Ларионова, не предвещает ничего хорошего. — Так вон, Костя теперь с нами, снова по двое всех… — Я тебя огорчу, девочки решили совместный номер ставить, — обогнув парня, Илья встаёт вплотную, заставляя истерически сглотнуть; выглядит тот, будто Чеширский Кот, столь же ебанутый, и опасный в своём безумии в той же степени, если не больше. — Это же против правил… — Правила тут устанавливает ведущий… — усмехнувшись, Ларионов опускается к его уху, продолжая шёпотом. — … и мой очаровательный помощник. — Пиздец, — коротко резюмирует Влад, строя недовольную и одновременно с этим пронизанную истинным ужасом гримасу.

~~~ ♡ ~~~

Путь, до боли знакомый, приевшийся за которую неделю пребывания в лагере, — до столовой, следуя обычным маршрутом, от отрядного корпуса Диме приходилось минимум четырежды в день идти именно вдоль медпункта, каждый раз невольно заглядываясь в прикрытые занавесками окна, — они предпочли провести в оживленном обсуждении предстоящего выступления; благо, что поднимать тему прошедшего дня рождения, видимо, ни у кого из них желания не было. — Ты, наверное, хотел что-то сыграть, да? — с искренним интересом обращается к нему Константин, заставляя вылезти из непрекращающегося потока мыслей, при одном взгляде на мужчину заставляющих чувствовать себя неловко. — Да… Мы вроде как планировали на гитарах… — Не знал, что Соня играет на гитаре… — задумчиво произносит мужчина, бросив удивленный взгляд на незнающего, куда себя деть, парня. — А, нет! В смысле… Не знаю, может и не умеет, — врать, как видите, Дима так и не научился; благо, что потом не прошибло, только неприятный ком в горле застрял и шестеренки в голове попытались безуспешно начать движение в жалкой попытке выкрутиться. — Я думал, она споёт. — Ох… я пою совсем паршиво, Дим, — с нервным смешком заявил мужчина, поджав губы; лихо поднявшись по ступеням, тот провернул ключ и галантно открыл дверь, впуская гостя на своё рабочее место. — Но, если такой вариант устроит, я умею играть на нашем национальном инструменте. Хотя вряд ли это интересно, конечно… — Нет, нет, ты чего! — тут же обрывает его парень, уставившись невинным, но абсолютно точно заинтересованным взглядом. — Покажи мне! Мне кажется, будет круто. — Ты ещё не видел, на что соглашаешься… Позволив заметить появившуюся на лице тёплую улыбку, Константин теряется в недрах помещения, оставляя наедине Диму со своими мыслями: сперва воодушевлёнными и полнящимися любопытством, а затем всё более и более сумбурными, позволяющими с каждой секундой всё больше сомневаться в том, что ему вообще стоило позволить Олегу сделать это с ним снова. Сначала провалившийся обман с липовой болезнью, который, видимо, мужчина раскрыл ещё в зачатке, а теперь вот, новый виток подставы, из которого придётся выкручиваться многострадальному Матвееву. Как он вообще может смотреть в глаза Косте после того, что делал… Это всё алкоголь… Он тоже был пьян и ничего не помнит. Но я же помню… Блять. Вдруг и он всё помнит? — Вот! — от громкого голоса, раздавшегося неожиданно так близко, Дима едва заметно вздрагивает, тут же переведя взгляд на массивный щипковый инструмент, напоминающий по строению балалайку, только видоизменную, точно бы походящую на своего владельца широким корпусом и при этом длинным станом-грифом. — Он называется дала-фандыр. — Сыграй что-нибудь, пожалуйста, — не задумываясь, просит парень, сгорая от желания увидеть, как Костя справляется с ладами и ловкими пальцами бегает по струнам. — Сейчас… — улыбнувшись уголками губ, мужчина присаживается на край стола и сосредотачивается на инструменте, прежде всего, видимо, принимаясь тот поспешно настраивать. Дима уже успел занервничать, глазами неловко забегав по полу, но вдруг его ушей коснулась мелодия, прекрасная в своём этническом очаровании, ласкающая слух и заставляющая замереть, взирая на её первопричину, увлеченную игрой. Он не заметил, как засмотрелся, полностью растворившись в моменте, где объект его влечения заворожил душу единственным источником радости, ранее существовавшим у него, — музыкой. Это было… Так красиво. Костя… такой чарующий, точно бы средневековый бард, наигрывал мотив, ключом подходящим пришедшийся к бедному сердцу музыканта, пленивший слух и зрение, отнявший возможность отвлечься хоть на секунду от мелодии дивной и от самого исполнителя. Почему ты не выходишь у меня из головы? Костя… — Как-то так, — подытожил своё маленькое представление Константин, поспешив заглянуть в глаза своему слушателю, желая увидеть правдивую реакцию. — Играем? — Играем! — комплименты просятся на язык таким потоком, что мозг просто не успевает собрать из них нечто цельное, теряясь между банальными «это было великолепно» из репертуара выводов караоке и «это лучшее, что я когда-либо слышал» из слащавых фильмов про любовь. — Ты не представляешь, как должно быть офигенно! Ты можешь сыграть что-то из современного? Ну… или более-менее современного? — Вообще меня учили, конечно, играть народную музыку… Но я умею немного «Романс» Сплина… — Это… — пытается вспомнить Дима, нахмурив брови, будто действие стоит ему невероятных усилий. — И лампа… — … лампа не горит, — продолжает вместе с ним Константин, кивнув в подтверждение головой. — Да. Она. — Отлично! — представив, как красиво песня ляжет на два инструмента, поддерживает парень, не скрывая довольной, предвкушающей улыбки. — Не очень оптимистично, но пойдёт. Я подберу аккорды… Под нахлынувшим воодушевлением Дима принялся, настойчиво пытаясь поймать едва проклёвывающуюся сеть, искать полный текст, на ходу вспоминая мелодию. От Кости отделяться не хотелось, но достаточно громкий стук в дверь всё же бесцеремонно разлучил их, выдернув доктора на работу. Эх… Дима хотел бы, чтобы он был только его личным врачевателем. Тогда никто не смог бы забрать его… Сперва, действительно, Матвеев использует заминку, как возможность украдкой подглядеть за чужой работой. С пришедшей малюткой тот удивительно щепетилен: лёгким движением усадив на кушетку, он чуть приподнимает платьице, чтобы обнажить окровавленную коленку, служащую, по всей видимости, причиной слёз. Костя очень аккуратен. И мил… Деликатно обрабатывая рану, он отвлекает девочку разговорами, позволяя увлеченно разглядывать его кабинет и мучать расспросами о том, что тут и для чего предназначено. Музыка, кажется, тоже проникшись атмосферой, решает оторвать его от происходящего, наконец, загрузившись, так что, подняв висящие на шее наушники, чтобы полностью погрузиться в неё, парень позволяет себе прикрыть глаза. Растворившись в мелодии, он дает своей фантазии карт-бланш рисовать в голове причудливые картины того, как они с Костей стоят на сцене, тёплый свет софитов — естественно, на лагерной сцене их не будет, но помечтать-то можно, — ласкает мягкие Костины черты, тот поёт, нежно-нежно, только ему, любовным взглядом забираясь в самую душу. И если ты давно хотел бы что-то мне сказать… То говори… Чувствуя чужой аромат совсем близко, Дима открывает глаза и останавливает музыку, решив, что совсем забылся, но Костя, и правда, проходит совсем рядом, быстрым шагом удаляясь из приёмной. Девочка же, утратив собеседника, моментально заскучала и попыталась встать, чтобы, наверное, приблизится к нему, как к единственному оставшемуся источнику хоть каких-то развлечений. — Эй, ты чего крошка? — обращается к ней Дима, подбежав так быстро, как только мог, завидев, что та собирается спрыгнуть с кушетки; перемещения, видимо, вновь вернули ей болезненное ощущение, заставив слёзки застыть в милых глазах. — У тебя же такое красивое платье, как же в таком платье можно плакать? — Да… Это мне мама привезла… — поджав губы, соглашается девочка, когда вожатый усаживается на корточки подле неё. — Ты тоже красивый. — О… спасибо, — на комплимент Дима реагирует неловкой улыбкой; детская непосредственность всегда одновременно смущала и восхищала его. — Жалко, старый, — не задумываясь, выпаливает она, вызывая у парня искреннее удивление; заметив замешательство, та маленькой ручкой взъерошивает его волосы. — Ты не расстраивайся. Ты Косте подойдёшь, Костя тоже старый! На секунду замерев, Дима звонко рассмеялся, бросив взгляд на мужчину, как раз приближающегося к ним. Он слышал? Надеюсь, что да… — Держи, умница! — подойдя вплотную, Костя усаживается рядом и протягивает девочке конфету, которую та тут же раскрывает и отправляет в рот. — Таких стойких девчонок никогда не видел. — Спасибо! Мне папа говорит, что я боец, — жуя, бормочет малышка, кажется, абсолютно забыв о своей неприятности. — Настоящий боец! — поддерживает её Дима, подхватив на руки и поставив на пол; по-джентльменски он поправляет ей платье, чтобы то вновь выглядело так же миловидно, как раньше. — Ну, как там, разобрались? — Влад врывается в помещение, не церемонясь; пусть на него это и не похоже, тот выглядит довольно обеспокоенно. — Ага! Костя меня вылечил! — заявляет девочка, уверенно протягивая руку своему вожатому. — Хочешь, мы на этот бордюр порчу наложим? — чуть тише говорит ей парень, придерживая дверь, чтобы та не наставила себе новых шишек. — А ты умеешь? — голос её звучит по-детски удивлённо, и в то же время заинтересованно. — Спрашиваешь… Конечно! Дверь за ними закрывается, прерывая диалог. Костя с Димой синхронно переглядываются, улыбаясь то ли с Влада, то ли с ситуации в целом. — И кто ему разрешил быть вожатым вообще… — задумчиво говорит Гецати, принимаясь подбирать разложенные инструменты, которыми совсем недавно лечил поврежденную коленку. — А ты здорово ладишь с детьми. — Дашь конфетку? — усевшись на кушетку, играючи заявляет Дима, заглядывая в глаза собеседнику; увидев чужую улыбку, тот, довольный реакцией, решает ответить серьёзно. — Я бы, правда, хотел детей… Человек десять… — Про десять не уверен… Но из тебя точно выйдет прекрасный отец. Прекрасный отец из меня выйдет, только если у тебя уже есть дети… Но ты как-то и входить не торопишься… Глупая, абсолютно неуместная шутка рвётся на язык, но произнести её парень так и не решается. — К сожалению, это вряд ли возможно, — горько усмехнувшись, он понуро улыбается, понимая, что в этой стране для него такое развитие событий невозможно. — Давай лучше репетировать. Резко поднявшись с места, парень усаживается на привычный стул, именно тот, на котором сидел в их первую встречу, и начинает играть, надеясь, что Костя его подхватит, но мужчина лишь завороженно смотрит, как сам он с десяток минут назад, и тогда, боясь сфальшивить, Дима начинает петь. Не в силах поднять взгляд на своего любимого слушателя, чтобы нечаянно не встретиться с ответным, Матвеев отдаёт всего себя музыке, вкладывает в исполнение слова, которые, кажется, никогда не решится сказать вслух… — Привет! Мы будем счастливы теперь и навсегда… — пропевает он в первый раз, борясь с эмоциями, которые за пару минут исполнения, почти полностью захватили его; заходя на второй раз, сорвавшийся голос немного подводит, заставляя ощутимо сбиться. — Привет… -… мы будем счастливы теперь и навсегда… — всё же заканчивает он, осознав, что Константин, в знак поддержки пропел последние строки вместе с ним. Замерев с отрытым ртом, внутренне продолжая корить себя за столь глубокое погружение в песню, он смотрит на Костю, так же безмолвно сидящего напротив. В глазах мужчины тот видит лишь восхищение и, быть может, лёгкое, почти невесомое волнение от своей выходки. — Спой со мной! — воодушевившись, произносит Дима, сопровождая слова умоляющим взглядом. — Это же отличная идея! Если не хочешь полностью, хотя бы конец… — Не думаю, что это хорошая идея… — А я думаю! — заявляет безапелляционно парень, но затем смягчается. — Это будет очень красиво, правда. Пожалуйста… Можно ли ему отказать? Когда тот смотрит своими щенячьими глазками и крутит неловко пальцы, выдавая с головой переживания. Невозможно. Для Кости, невозможно.

~~~ ♡ ~~~

В связи с затянувшимися репетициями, осложнившимися работой Кости, к клубу парочка приходит почти к началу, благо Олег, как персональный ангел-хранитель, записал их дуэт последними, видимо, делая ставку на кинематографичный финал, где они целуются на сцене, зал неистовствует, им отдают все награды мира, при том, что лучшей наградой для них является лишь бесконечная любовь. Банально для истории — невыполнимо для жизни. Успев прослушать все номера, конкурсанты с гордостью смирились с тем, что девчонкам точно проиграют, поскольку, как бы те ни готовились, харизме Оли, Марьяны и Вики в глазах Марата мужчины явно проиграют. Впрочем, для Димы весь этот день, кажется, был одним большим призом. Всего один номер, и всё закончится. До конца смены они так и будут мельком видеться в столовой и на редких тренировках, быть может, пару раз пересекутся по дороге куда-нибудь в окружении толпы людей. Дима уедет, больше никогда его не встретив. Так и не сказав ничего. Не сделав ни одной попытки… Прикусив губу от безрадостных мыслей, он хотел бросить короткий взгляд на Костю, только вот, заметив, что тот непривычно сосредоточенный и какой-то излишне серьёзный, вынужден был задержаться на нём подольше. — Не переживай, — шёпотом говорит Дима, чуть приподнявшись, чтобы, опершись на его плечо, произнести слова тому в самое ухо; свободную руку он кладет на чужую, медленно сплетая их пальцы. — Всё будет отлично. — Спасибо, — повернув голову, произнёс Костя, почти уткнувшись в расположившееся совсем близко лицо. — Как ты думаешь, лучше пиджак оставить или снять? Дима демонстративно делает пару шагов назад, заранее зная свой ответ. Как можно сказать ему оставить вещь, которая начисто скрывает то, что жизненно необходимо показывать людям, то, на что парень сам готов любоваться часами. И не нужно ему никакое выступление. Только Костя. Чтобы вот так стоял, неловко вдыхал и улыбался, как сейчас. Чтобы был так близко, что, сократи Дима расстояние на сантиметр, тот бы мог губами прикоснуться к его, к тем, вкус которых он успел почувствовать, но которым не успел насладиться. — А теперь, мы с моим очаровательным соведущим… — на этом моменте даже не видя Влада, зритель в красках может представить его кислое лицо. — … хотим объявить последнюю пару на сегодня. Константин Гецати и Дмитрий Матвеев! — Сними! — быстро бросает парень, на ходу подхватывая гитару; взглядом он провожает мужчину, поспешно снявшего и повесившего вещь за кулисами. Оттянув момент ещё на мгновение, он останавливает Костю, мягкими, но уверенными движениями, разглаживая чуть сбившуюся рубашку. Поймав тёплый взгляд, он улыбается в ответ, кивает ободряюще головой и выходит на сцену. Атмосфера заражает моментально. Дети, на удивление воодушевлённо глядящие на них, послушно ждут, пока выступающие усядутся на заранее подготовленные стулья и поправят стойки микрофонов. На секунду прикрыв глаза, Дима глубоко выдыхает и начинает играть. — И лампа не горит… — голос его непривычно резонирует в колонках, пальцы, привыкшие за десяток прогонов, ловко извлекают мелодию, заставив, кажется, даже отвлекавшихся ранее малышей прислушаться. — И врут календари… Дима поёт красиво, этого не отнять. Слова льются из его уст, проникая в сердца, играя с чужими чувствами, заставляя проникнуться даже тех, кто никогда не испытывал эмоции, хоть на толику напоминающие ту боль, которую пытался передать своим исполнением музыкант. Невыносимая, ни с чем не сравнимая мука от того, что твоя любовь, будучи так близко, навсегда останется недоступной, безответной, а ты ненужным, неправильным… Никчёмным. Как раньше. — И черный кабинет… — Дима поёт, настойчиво пытаясь отогнать воспоминания о безрадостном прошлом, о том, что когда-то он чуть не сделал, о том, что могло лишить его этого момента. — И ждет в стволе патрон… С подросткового возраста всё, что тот видел от людей, — лишь ненависть и унижение, в лучшем случае — показательное игнорирование. В ответ на добро, на любовь, которые он хотел и готов был дарить миру, ему доставалась лишь череда насмешек и издевательств, изощренных и болезненных настолько, что до сих пор душа не смогла до конца залечиться. Незнакомые люди ненавидели в нём всё: длинные не по-мальчишески крашенные волосы, худощавое тело, даже с постоянными тренировками едва ли способное сравниться с парнями, крупными из-за выигрыша в генетической лотерее, низкий, сравнимый со средним девчачьим рост, увлечение музыкой… Его задирали за любую мелочь, не желая оставить в покое даже тогда, когда он сам начал сторониться каждого, кто мог потенциально представлять угрозу. — И где-то хлопнет дверь… — глядя на толпу детей, разного возраста и социального положения, высоких и низких, пухлых и тощих, поддерживающих его сейчас так искренне, как могут только они, Дима чувствует, как по щеке медленно скатывается слеза. — И дрогнут провода… Будто специально, голос его дрожит, сопровождая строки, растерявшись, он переводит взгляд на Костю, который продолжает невозмутимо играть, кивая головой так же, как парень сделал это за кулисами не так давно. Это успокаивает, правда. Но почему-то слёзы продолжают неконтролируемо течь. — Привет! Мы будем счастливы теперь и навсегда… — из последних сил продолжает он, не сводя взгляда с чужой улыбки, наплевав на то, что на них смотрят, всецело отдавшись моменту, утонув в веренице эмоций, в момент вернувшихся к одному единственному человеку. — Привет! Мы будем счастливы теперь… — подпевает ему Костя, усиленно морщивший лоб в жалкой попытке пресечь реакцию, явившуюся естественным ответом на откровенно расчувствовавшегося Диму. — … и навсегда… Без слов доигрывая композицию, они смотрят друг другу в глаза, не обращая внимание на то, как в зале дети поднялись со своих мест и принялись истошно аплодировать. Кажется, одна девочка с заклеенной коленкой, но в очень красивом платьице даже кричит из зала что-то вроде: «Костя молодец!». Дима широко улыбается, чуть слышно посмеиваясь в собственной лёгкой истерике, переводит взгляд на первый ряд, с удивлением заметив, какую реакцию им удалось вызвать. — Кажется, мы знаем, кому достанется приз зрительских симпатий, — с трудом перебив шквал оваций, произносит Илья, едва Дима последний раз проводит по тонким струнам гитары. — А вот кому же достанется наш главный приз, Марат Алимжанович? Пара парней быстро выбегают на сцену, чтобы утащить стойки, стулья и инструменты: с гитарой расставаться не хочется, но оставить её Диме не разрешают, под влиянием момента не дав даже одуматься. Когда остальные вожатые поднимаются на сцену, он продолжает растерянно стоять на своём месте, не зная, куда себя деть, смея лишь нервно улыбаться, пока к нему, наконец, не подходит Костя, теперь уверенно остановившийся за спиной. Взяв паузу на обдумывание решения, Марат, видимо, надеялся, что их триумф немного поутихнет, но не вышло. Толпа продолжала скандировать «Дима», не замолкая ни на секунду, заставляя парня по-глупому неверяще лыбиться, из-за плеча глядя на Костю и тыльной стороной руки пытаясь стереть остатки слёз. — Я принял решение. Быть может, кому-то из вас оно не понравится, но всем не угодишь, так ведь? — со смешком держит интригу директор, в пику искренности исполнителей порождая своей наигранностью неприятное ощущением зловещей долины. — Куда же я против детей? Дмитрий Матвеев и Константин Гецати. Наши сегодняшние победители! Раскрыв рот от удивления, Дима на мгновение смотрит в глаза Косте, не смея поверить, что это правда происходит. Для многих этот конкурс был больше кабалой, вынужденным мероприятием, на котором тем нужно было обязательно участвовать, для Димы же он стал чем-то особенным. Его маленькой победой вне зависимости от признания. В порыве чувств, собственным переизбытком начисто затуманивших разум, Дима развернулся и обнял Костю, почти повиснув на чужой шее, в которую тут же уткнулся носом. Не успев даже подумать о том, что происходящее может быть неправильным, он с облегчением позволил рукам мужчины крепко притянуть себя ближе, отсекая малейшие сомнения. — По секрету скажу, что призом у нас является выходной, — шёпотом в микрофон проговорил Илья, отвлекая внимание толпы. — Не знаю, как мы обойдёмся целый день без доктора, но об этом нужно было думать раньше. А пока, ни в чём себе не отказываете! Свет, до этого яркими всполохами озаряющий помещение, потускнел, сменившись отблесками разноцветных огоньков, заиграла музыка, объявляя начало дискотеки. Все участники принялись медленно разбредаться к своим отрядам, потихоньку опустошая сцену; лишь двое людей, намертво, кажется, зависшие в объятиях друг друга, начисто игнорировали остальных. Чуть отпрянув, Дима решается взглянуть на мужчину, то ли от нахлынувших чувств, то ли из-за более интимной обстановки ощутив какую-то несвойственную ему обычно уверенность, порыв сделать то, что он так давно хотел. Приоткрыв рот, он выдыхает и подаётся вперёд, чуть зажмуривая глаза. Костя не может отпрянуть сейчас. После всего, что было… Дима чувствует ярко, как в мужчине плещется то же, что и в нём самом. В его прикосновениях, по-прежнему нежных и приятных, он чувствует это, чувствует желание не отпускать, любить… Дима тянется, как светлячок к сжирающему пламени, к чужим губам, но обжигается, с невыносимой горечью принимая то, как Костя решительно опускает руки и делает шаг назад, вновь выстраивая стену между ними. Кажется, Дима не в силах сдержать разочарованный взгляд. В любом случае, чтобы больше не унижаться, он глаза свои отводит, неловко поджимая не получившие желаемого губы. — Круто было, да? — пытается скрасить неловкость парень, не зная, куда себя деть. — Всё из-за тебя, — голос Кости звучит удивительно мягко, точно бы тот не злится на дурацкую попытку Димы воплотить в жизни не имеющие основания фантазии. — Ты спел волшебно. — Потому что с тобой, — шепотом отвечает парень, всё же рискнув взглянуть на источник своих волнений; тот даже на вид абсолютно такой же, добрый и милый, как раньше, и смотрит так, точно бы в их неловкости была исключительно его вина. — Ты мне льстишь, — с лучезарной улыбкой заявляет он, заметив, что парень всё ещё слегка расстроен. — Лестью на лесть… Как можно быть таким приятным, с человеком, которого ты не любишь? Костя… Почему же ты меня не любишь..? — Ладно, Дим, ты тут веселись, а я пойду, — бросает мужчина на ходу, мягко хлопнув того по плечу. — Хорошего вечера! — Нет, нет! — Дима тут же хватает его за локоть, заставляя резко остановиться. — Не уходи. Пожалуйста… — Я и так сегодня много времени не работал… — Всё равно все здесь. Кость… Кому болеть? — упрашивает парень, выглядя при этом столь беззащитно, точно бы ещё одного отказа он уже не выдержит. — Вот именно. Все здесь, Дим, — осторожно вытянув свою руку из чужой хватки, он намеренно делает акцент на слове «все», надеясь, что намёк парень поймёт, а затем добавляет почти в открытую. — Если хочешь, приходи ко мне. Улыбнувшись немного нервно, он вновь разворачивается в сторону кулис и уходит, пока Матвеев отчаянно пытается сложить воедино подсказки мужчины, будто пазлы из тысячи кусочков. Заметив, как тот удаляется из помещения, Дима забивает на всё, быстро бросает взгляд на Лину, кивая в сторону Кости, а затем, когда та пальцами показывает ему «ок», посылает ей воздушный поцелуй и бежит, что есть сил, по дорожке к медпункту, очень надеясь поспеть. — Подожди! — кричит он, когда, наконец, видит знакомую спину; лишь заслышав парня, Костя останавливается, с усмешкой дожидаясь, пока тот подберётся к нему. — Господи… Тебя не догонишь с твоими длинными ногами… — Я старался идти медленнее… — сознательно потешается над ним Гецати, давая отдышаться. Казалось бы, от бега ему должно было стать жарко, но отчего-то промозглый прибрежный ветер бросал в лёгкую, едва заметную дрожь. Едва заметную для кого угодно, но не для Кости. Взглянув на то, как Дима инстинктивно трёт оголенные предплечья, подсознательно пытаясь согреться, тот одним движением облачает их в свой пиджак, хоть для чего-то сгодившийся сегодняшним вечером, моментально обдавая парня волной собственного запаха. — Хотел сказать… — нарушает молчание вожатый, благодарным взглядом смеряя собеседника и принимаясь податливо кутаться в заботливо предложенную вещь; с глупыми улыбками они продолжают движение. — Спасибо, что стал моим партнёром на сегодня. И за пиджак тоже… — Ты бы прекрасно справился и сам… — Нет! Ты чего..? — в замешательстве произносит Дима, даже не подразумевая такой вариант; без него он бы, конечно, спел, но совсем по-другому. — Без тебя было бы совсем не то! — И почему же? — провернув ключ, Костя приглашающе открывает дверь в медблок, пропуская парня вперёд; кажется, зайдя, он закрывает ту вновь. Внутри темно, но свет включать никому не хочется. Дима задумчиво останавливается у занавешенного окна, сквозь которое едва пробивается своим сиянием луна, красивая в таинственном очаровании, притягивающая взгляд чуть ли не пуще, чем глаза Костины. И всё же тем она проигрывает, стоит мужчине остановиться совсем близко. — Без тебя это была бы просто песня, — задумчиво отвечает парень, повернувшись к Косте лицом, чтобы ни одна эмоция не могла ускользнуть от него. — А со мной? — он спрашивает так, будто не знает, будто не видит совсем того, что делает с ним каждый чёртов день. Это нечестно. Нельзя просто делать вид, что ничего не происходит, пока сердце Димино на кусочки рассыпается при взаимодействии малейшем. Даже сейчас, взглянув в чужие глаза, парень просит неистово сжалиться, позволить проявить свои чувства, кое-как справившись со сбившимся от волнения дыханием. Собравшись, он осторожно касается пальцами крупной ладони, мягко поглаживая и надеясь получить хоть какой-то сигнал. Хоть что-то, что дало бы ему понять, что можно, можно приблизиться и поцеловать, наконец, можно трогать, нежность выражая бесконечною, в душу трепещущую неукротимо. — Мы будем счастливы теперь… — тихо запевает он, акапельно голос его звучит пронзительно, так, как нужно было, чтобы Костя понял, чтобы не отошёл больше, не отодвинулся и не сбежал; глаза его влажно блестят в темноте, не давая зародиться неправильным мыслям. — … и навсегда, — произносит мужчина, пока голова порывисто склоняется к чужой, позволяя губам соприкоснуться. Костя целует жадно, точно бы насытиться не может моментом, вдыхает мощно запах манящий, потирается нежно-нежно носом в короткие мгновения отдаления. Руки его сминают пиджак, висящий на хрупких чужих плечах, объятьями задушить пытаясь тело, пока линии выводят на спине, лаская мышцы. Дима улыбается несдержанно, не в силах скрыть эмоций истинных, пальцами он мягко удерживает мужчину за подбородок, кончиками скользя по точеным очертаниям, подсознательно желая не отпускать, не дать отпрянуть, охватив всецело своей любовью, достойной того, чтобы не разрушить её отрицанием. Дима не порывается смахнуть неловко скатившуюся по щеке слезу. Он хочет, чтобы Костя знал, чтобы почувствовал, как тянется к нему раскрытая нараспашку душа и как яростно бьётся маленькое натерпевшееся сердце. И, может быть, они останутся такими навсегда…