Запутанными тропами

Иногда Алфёдов просыпается дома, в окружении вырвиглазного сочетания бледной берёзы и багровых оград. В ноздри врывается затхлый запах болота, сырой пещеры и дощатой отделки. Из складов эхом разносится стук инструментов: Джаст опять возится с механизмами, наверняка с ног до головы перепачкался в редстоуне и не спал целую ночь. Розовые квампы напоминают о неудавшемся ремонте, превратившем их жилище в бордель, но их мягкий свет обладает каким–то успокаивающим эффектом. Джаст встречает его сонное «доброе утро» бурчащим угуканьем, не отрываясь от починки мини–саппрессора, — всё, как обычно. Фуршет и возрождённый Камаз приветливо фырчат, завидев хозяина, радостно принимают из его рук угощения, облизывают его руки, вызывая улыбку. Алфёдов достаёт пару золотых морковок — одну соседу скармливает едва не насильно, вторую сгрызает сам — и отправляется по делам. Когда Буря утихла, дел у всех прибавилось — реконструкции, перестройки, уборки, восстановление всего и вся. Нужно проверить, как там его джунглевый остров, продолжить уборку остатков трассы, а ещё реконструирование Лего–города в полном разгаре. На спавне добродушно пыхтит Генератор, у которого Диамкей всё крутится, проверяя, цел ли тот после схода Бури, чтобы быть готовым запустить его повторно, если потребуется. В Монолите орудует Секби, заканчивая обустройство выделенных ему комнат, и Алфёдову бы по–хорошему это внести в список дел тоже. Снеговик видится с Душенькой на спавне, что шерсть свою сушит и приводит в нормальное состояние. На болоте сталкивается с Обсидианом, наблюдая за тем, как тот завод свой проверяет на целостность. Встречается с Дровосеками на еженедельные собрания. И каждый день пинает Джаста восстанавливать режим. Это один из лучших миров, в которых Алфёдов просыпается. И одновременно с тем — самый худший. Ведь всё это для него потеряно навсегда. Ведь Буря не отступила. Иногда Алфёдов просыпается в сугробе с окоченевшими конечностями. Снег валит из чёрных как блэкстоун туч огромными комьями, и едва видные и без того верхушки высоких строений заметаются нагромождениями замороженной воды. Бывают дни, когда метель утихает; унесённые ветром тучи открывают вид на ярчайшее голубое небо, солнечный свет отражается от белоснежных простор, ослепляя нещадно. А, может, это два разных мира? Тяжёлые от холода ноги слушаются с трудом, выдерживают его вес едва–едва. Иногда Алфёдов находит в себе силы, чтобы заставить тело двигаться и шагать, куда глаза глядят. Иногда он смиряется с реальностью и бездумно пялится в безумную пляску снежинок, пока его заметает новый сугроб. Пару раз у него выходило откопать обледеневшие трупы. Альцестовская металлическая рука чаще всего оказывается отдельно от его тела, демонстрируя на его плече аккуратный шрам, оставшийся от ампутации отказавшей конечности. Иногда среди найденных тел был Пугод, иногда — нет. Вероятно, были миры, когда друг не успевал. А может Алф просто не может его найти. Это одни из самых депрессивных и одиноких миров, в которых Алфёдов просыпается. Иногда Алфёдов просыпается под шум ранее не виданных механизмов. В этом мире многое отличается: неизвестные мобы, более мудрёные технологии и бесконечная вражда техников с магами. Не совсем, правда, понятно, в чём эта вражда заключается, но она есть. В этом мире Нео с Пугодом не соревнуются, у кого круче база, а объединяются в коалицию. Модди и Деб хихикают, с помощью какой–то пушки заставляя куски скал, дома и людей летать. А Джаст появляется из ниоткуда то тут, то там, расставляя свои шутливые ловушки, кусая в шею до крови, воруя ресурсы и еду. В этом мире их в целом меньше, чем было, не совсем понятно, что происходит, но он смешной, и, может, здесь Алфёдов хотел бы оставаться подольше, изучать все эти непонятные технологии, но реальность безжалостна к нему. Это один из самых весёлых миров, в которых Алфёдов просыпается. Иногда Алфёдов просыпается в совершенно другом мире. Здесь он может свободно встретить только Душеньку, которого зовут совсем не так, а со всеми остальными видится гораздо реже. В этом странном месте валюта — бумажки, свой уютный дом в лесу или на берегу построить так просто нельзя, а ещё золотая морковка абсолютно несъедобна. Теоретически. В этом мире его привычная реальность — «компьютерная игра», а сам он — так называемый «стример», который свои приключения в этой самой «игре» демонстрирует в прямом эфире множеству людей. Иногда Алф находит этих людей смешными и талантливыми, иногда они его раздражают своей глупостью и наглостью. В этом мире Алфёдова зовут «Дима», многие из его друзей выглядят совсем не так, как он привык их видеть, а лица Джаста он не видел вовсе. Это один самых угнетающих миров, в которых Алфёдов просыпается. Иногда Алфёдов просыпается в настоящем. Ему кажется, что он в настоящем. Но тут и там находятся подсказки, которые ломают его уверенность: недостроенные дома, разрушенные постройки, ровно ноль инфраструктуры и очень настороженные, а иногда и враждебные взгляды. И как со снежными пустошами, таких миров много, но объединены они одной чертой. Здесь нет друзей. Все норовят друг друга убить. На спавне одного из таких миров Алф находит голову Кролика Муна с табличкой «За то, что гневал Остров». В другом мире табличка гласила: «Нехер было лезть в сраные порталы». Лишь единожды надпись не была наполнена пассивно–агрессивным посылом, а плакала траурным прощанием: «В память о дорогом друге». Кривоватые буквы напоминали почерк Секби, но заниматься графологией было некогда — пришлось уворачиваться от внезапных стрел, зачарованных на урон. Позднее появилась и голова Хайди. Однажды местная Ники плюнула на неё, покрыв ругательством, но Алфёдов прятался слишком далеко, чтобы расслышать точно. Из этих миров Алфёдов всегда возвращался помотаный. Хоть одна дырка от стрелы, кровоточащие раны от мечей и топоров, наливающиеся синевой синяки от камней — и всё это приходилось латать в условиях новой реальности. Шрамов становится всё больше. Но они никогда не касаются лица. Это одни из самых ужасающих и стрессовых миров, в которых Алфёдов просыпается. На самом деле, будь его воля, он остался бы там, в мирном, спокойном, домашнем измерении, где снег растаял, где наполненные трудом реконструкций будни, где звонкий смех в окружении товарищей. Но у Алфёдова нет воли в выборе измерения. Нет понимания, где он, что он, как он. У Алфёдова теперь есть только страх, россыпь шрамов на теле и привычка изучать окружающее пространство в первые секунды после пробуждения. У Алфёдова есть настороженность, недоверие и вечное сомнение, кто находится рядом с ним, можно ли доверять людям вокруг, и реальны ли всё ещё его друзья. Реален ли он сам? Были ли реальны его друзья хоть когда–нибудь? Иногда Алфёдов просыпается в подземном бункере, где стены и потолки обиты бетоном в неумелом подражании природному окружению. И только в этой Симуляции он чувствует, что настоящая реальность ещё не оставила его. Симуляция существует только в одном мире: там, где его оледеневшее тело выбросило на берег загадочного острова, где дядя Неркин, давно, казалось бы, потерянный, выхаживал и отогревал их всех. Там, где Джаст, внезапно отказавшийся от извечного пальто и оберегаемых бинтов на гниющей плоти его тела, закатывает глаза на его приступы паники. Там, где Секби покинул их Контору и решил найти новый путь. Там, где Альцест не пускает никого на территорию своей тайги. Там, где он сам спрятался на острове в отдалении, где его не нервирует необходимость выжить, необходимость доверять, необходимость выбирать. Там, где компания деревянных фигур в виде давних друзей стала лучшим собеседником. Этот мир — самый реальный из тех, в которых Алфёдов просыпается. И это искусственное небо из голубого бетона приносит ему большее умиротворение и спокойствие, чем настоящее, что блестит снаружи.