А что, если они все ошибаются?

Володя мягко, с какой-то горькой улыбкой отводит от себя его руки. – Нет, Юрочка, не нужно, – длинные пальцы, крупные ладони сжимают его запястья. Юра трогательно складывает брови, что-то отвечает, спорит с ним, Володя не слышит. Руки снова тянутся к нему, стягивают с носа очки. Но, вопреки обыкновению, Володя не видит хуже, нет, картинка все такая же чёткая. – Юрочка, – Володя поджимает губы, помимо его воли начинают подступать слезы. Как бы он этого ни хотел, как бы ни жаждал его всем своим существом – нельзя. Пусть Юра противоречит, пусть не видит в этом ничего плохого. Он просто слишком мал, и если Володя не убережет его сейчас, что будет потом? С этим Юрой, с тем, который уедет из «Ласточки», вырастет, обретёт семью и будет прятать эти воспоминания от всех, как самую позорную страницу своей биографии. Он будет стыдиться Володи. Будет его ненавидеть. Руки мелко подрагивают. Володя хочет к нему прикоснуться, дотронуться, хотя бы мельком ощутить его кожу под пальцами. Но этого, разумеется, не хватит, захочется почувствовать его кожу всей ладонью, притянуть поближе, с силой сжать ткань чужой рубашки, оставляя складки, уткнуться носом в его волосы, шею, щеку, губы… Нельзя. Юра не слушает его, не помогает Володе защитить самого себя, а только мешает. Тянется все настойчивее, но Володя так и не ощущает его прикосновений. Глаза резко распахиваются. – Володь, опаздываешь, – хриплым и низким с утра голосом бросает ему сосед по комнате, Женя. Вожатый пятого отряда судорожно находит на ощупь очки на тумбочке, натягивает их на нос. – Спасибо, Жень, – только и успевает выдавить из себя Володя. Физрук быстро уходит, и он откидывается на подушку, шумно выдыхая, надавливая на глаза. – О Боже… – Володя давит с такой силой, что перед глазами встают белые пятна, а в этих пятнах Юра. Снова улыбается ему, снова тянется прикоснуться. Володя на стенку лезть готов от этих образов. Нельзя. В паху приятно тянет от воспоминаний о таком открытом и красивом Юрочке. Но нельзя. Володя стискивает зубы. Нет, нет, нет, это совершенно лишнее. Юра, его добрый, светлый Юрочка, он не будет, не посмеет… руки сами тянутся к пижамным штанам. Он бы возненавидел его – глаза прикрываются от приятного, лёгкого прикосновения. Если бы Юра узнал об этом… Володя с силой закусывает губу, заставляя себя замолчать. Юра, его милый, Юра, как же его отгородить от себя? Тело сводит приятной судорогой, Володя сдавленно мычит. Его милый, милый Юрочка. *** Володя ненавидит себя, ненавидит столь искренне, когда после сегодняшнего утра снова заглядывает в карие глаза, снова смотрит на Юрку. А тот улыбается ему, совсем по-доброму. Словно все знает и не корит, не ненавидит. Юра тянет его к иве. Улыбается, смеется, что-то рассказывает, а Володя просто глаз оторвать не может. Эгоист. Ему сейчас следует просто отступить. Засунуть подальше все свои чувства и отпустить, отстраниться, чтобы потом Юре было хорошо. Хорошо без этих постыдных воспоминаний. А он эгоист. Тянется к нему в ответ, берет за руку на тихом часу, ловит восторг в чужих глазах и не может отпустить. – Юр?.. – тихо зовет его Володя под ивой. – М... – отвечает ему Юра, привычно сидя у самого ствола с тетрадью сценария в руках, грызёт карандаш. – Юр, скажи, ты думал о том, что будет после смены? – Володя закусывает губу, поворачивает на него голову, лежа на траве. – В смысле… что будет с нами? Что будет с тобой? – И с тобой, – как-то рассеянно добавляет Юра. Тянет Володю на себя, намекая, чтобы тот улегся головой на его колени, как уже делал раньше, и Володя не противится, потому что слабый, потому что эгоист. – Я… – начинает Юрка, запуская пальцы в темные волосы. – Я приеду к тебе. Летом на каникулы или зимой на Новый год. У тебя… отдельная комната? – пальцы проходятся по виску, обводят ухо, и Володя ежится от мурашек. – Да, отдельная, – он должен был уклониться от ответа, запретить Юре приезжать к нему, но… – Знаешь, я сплю на диване. Обычно я не раскладываю его, мне хватает одноместного, но вообще… – Володя поднимает глаза, встречается с Юркиными. – Вообще можно разложить его и спать вдвоем. Щеки вспыхивают, как только Володя с точностью представляет, как приятно будет обнимать его во сне, каково просыпаться с ним, а каково засыпать? Юра с присвистом выдыхает, ероша темные пряди, зачесывая их назад. – Да… а днем мы будем гулять по Москве… какая она, Володь? Шумная? – мечтательно откидывает голову назад Юрка. – До ужаса, – шепчет Володя, забирая его руку у себя с головы, коротко целуя запястье и пальцы. – Но очень красивая. Я поведу тебя на Красную площадь, Юр, тебе очень идёт красный… – сбивается он на посторонние мысли и прикрывает глаза, прикасаясь губами к костяшкам чужих пальцев. Юра прерывисто выдыхает. – Правда? – невпопад спрашивает он. – Конечно, – отвечает Володя, сам не понимая, что подтверждает. Он просто соглашается с Юрой, просто говорит ему “да”, просто сдаётся на короткое мгновение, отпуская страхи, позволяя себе помечтать. *** Это утро он запомнил надолго. Слезы. Глупые слезы душили, не давали говорить. А сказать хотелось многое. Как Юра важен для него, как Володя его любит, как дорожит каждой минутой, проведённой вместе, как он сожалеет, что сейчас и ему, Юрочке, плохо, почти невыносимо. Володя цепляется за него, не желая покидать опустевшую комнату. Потому что как только они шагнут за её пределы, станут друг другу никем. Разъедутся по разным городам, за тысячи километров, с призрачной надеждой на встречу. А сейчас Юра стоит, уткнувшись ему в шею мокрым носом, сцепив руки на его спине, прижимаясь всем телом, и сбивчиво шепчет: “Володя, Володя, мой милый Володенька”. Но вот слышится копошение где-то у двери, и Володя решительным движением отстраняется от него, вытягивает руки, удерживая Юру за плечи. Пора идти, идти к автобусу. *** Володя знал, что будет тяжело. Но был к этому явно не готов. Мысли о собственной извращенности, неправильности посещают его все реже. Голова заполняется другими, ещё более жуткими мыслями, о том, что они с Юрой больше никогда не увидятся. Что его уже нет рядом. Володя пишет ему каждый день, с нетерпением ждет ответов и в каждом письме видит сквозящую в каждой буковке боль утраты. Их утраты. “Я пишу тебе и очень надеюсь, что у тебя все хорошо. Володя, пожалуйста, скажи, что тебе чуть лучше, чем мне. Я понимаю, сейчас хуже всего, дальше будет легче. Но, как ни стараюсь, не получается избавиться от мыслей. Помнишь иву? А последний костер? А все, что после него? Помнишь страшилки? Я ведь каждый вечер придумываю новые. И зачем? Мы никому больше их не расскажем. Володя, пиши мне почаще. Прости, знаю, что глупо, куда уж чаще, но я хочу просыпаться каждый день и каждый же день получать письма от тебя”. И Володя писал. Каждый день, делился собственными эмоциями, ломал голову, как бы написать все, что думает, но не прямо, а как-нибудь… “Сегодня в университете видел ребят. Таких, о которых я тебе рассказывал. Тех, которых можно назвать особенными друзьями. Они, знаешь, выглядели такими счастливыми, я… так им позавидовал”. Володя бы хотел написать ещё. Что он тоже хочет иметь возможность обнимать Юру везде и всегда и без посторонних взглядов, без угрызений собственной совести, а так, как хочется. Нежно и мягко, жадно и пылко, аккуратно и совсем, совсем бережно. Буквы скачут по листу, Володя тыкает в переносицу пальцем, поправляя сползающие очки. “И ты, Юр, ты тоже пиши мне почаще”, – заканчивает он свое ответное письмо. *** Они научились жить письмами, научились общаться ими, довольствоваться этой жалкой тенью дружбы. Володя стискивает зубы и с жаром, продавливая бумагу, строчит мелким почерком: “Но если ты, Юр, думаешь, что я шучу, ты глубоко ошибаешься. Я не приеду и не пущу тебя к себе, пока не поступишь в консерваторию, и точка! Я говорю серьезно и хочу, чтобы ты понимал это! “ Володя злится, Юра читает это между строк. Но, разумеется, не на него, не на Юрку, а на себя. За то, что он все такой же и все так же мешает Юрке. Володе не нужно это озвучивать или писать, чтобы Юра догадался. Ему хочется успокоить Володю. Потому что тот, очевидно, снова впал в паранойю. Во всех его последних письмах повторялось одно: “девушка, Юра, заведи девушку” и “консерватория, и точка!” Юра видел его состояние, чувствовал прорывающийся сквозь бумагу страх и не мог бездействовать. *** Юра волнуется. Нет, не так. Он боится. Стоит сейчас перед чужой дверью. Губы искусаны, шапка с налипшим на нее снегом сползла вбок, сам он в куртке и с одним рюкзаком, стряхивает с себя снежные хлопья. Глупый. Он все такой же глупый. Ничуть не повзрослел. Ведь разве взрослый человек совершил бы такой импульсивный поступок? Разве приехал бы под самый Новый год? Ладно, Володя, да, он был категоричен в письмах, но Юрка надеялся, что все же не выгонит. А родители? Ведь Володя живёт с родителями. Как они отнесутся к незваному гостю? Дрожащей рукой Юра чересчур громко стучится в дверь, затаив дыхание. Тишина. И снова стук. Щелчок замка, тихий скрип и… Володя…. Рот раскрывается в немом вопросе, глаза распахиваются за стёклами очков, брови взметаются вверх. Юра смущенно улыбается. Володя открывает и закрывает рот, как рыба на суше, а потом резко тянет дверь на себя, хочет закрыть. Юра тут же ставит ногу, создавая препятствие. Щеки у Володи вспыхивают, рот наконец закрывается, но Юра находится раньше. – Володя, Володя, ну послушай, – голос сбивается. – Я знаю, что ты просил не приезжать, прости, но я просто… я просто не мог. Не мог больше. Юра бегает глазами по его лицу, стараясь найти там понимание. Володя чуть вырос, стал шире в плечах за почти полгода, что они не виделись. Линия челюсти стала чуть резче, под глазами более явно пролегли синяки, но Юра был уверен, Володя стал только красивее. В синем свитере он до побелевших костяшек сжимает ручку, кусает губы. – Юр… – произносить это имя вслух, снова слышать его, знать, что на него откликнутся. Володя на мгновение прикрывает глаза. – Юр, я не… прости, я не… не могу. Ты, Юра… – Володя распахивает глаза, брови складываются домиком, он теряется, мотает головой и резко шагает навстречу. Сгребает Юру в охапку с такой силой, что чуть приподнимает от пола. Дышать становится тяжело, но Юрка ни за что и никогда не прервет эти объятия. Только обвивает руками в ответ, утыкаясь ему в плечо. – Юр, ты ведь должен уехать… – прямо в ухо сипит Володя. – Так будет лучше, и для тебя, и для меня. – Что? – Юра взрывается. – Для меня? Да откуда ты знаешь, что будет лучше для меня?! – Володя испуганно шагает в коридор, захлопывает входную дверь. – Это не прошло и не пройдёт, я не забуду и не пожалею. Уже не пожалел! Ты не несешь за меня ответственность! То, что делаю я, лежит на моей совести. Не нужно считать меня маленьким идиотом, который не в состоянии понять чего-то там. Нет, Володя, ты не защитишь меня от себя. И я не хочу, чтобы ты защищался от меня! Ведь я тоже не сделаю тебе ничего плохого. И ты не плохой! Ты вообще самый лучший, – Юра подступает ближе, опускает тон почти до шепота, хватает за руки. – И я тебя очень люблю, – продолжает он едва слышно. – и именно люблю, а не что-то другое… Володя мягко отпускает его руки. – И опять ты… – почти со злостью хмурится Юра. – Нет, нет, Юрочка, просто тут соседи могут все увидеть, – Володя говорит совсем тихо, почти лепечет. Он обомлел. Все, чего он боялся, все, чего так отчаянно страшился, Юра высказал и опровергнул. А после короткого “люблю” Володя просто не мог его выгнать. По крайней мере, не сразу, не прямо сейчас. *** Володя благодарит себя и судьбу за то, что не успел рассказать родителям о своей проблеме, поэтому появление Юры действительно может выглядеть как приезд друга. Мама приветливо улыбается, кивает Юре, сразу приглашает на чай. Отец обводит критическим взглядом, но после заявления Володи о том, что Юра пианист с большим музыкальным будущим, ловит взгляд карих глаз с каким-то странным просящим и благодарным выражением одновременно. После рассказов Володи о том, как Юра помогал ему в «Ласточке», отец тоже улыбается и откладывает газету. Желание родителей познакомиться с Юрой поближе вызывает неоднозначные эмоции. Конечно, Володя рад, что он им понравился, что беседа завязалась, что гостеприимная мать сразу же согласилась оставить Юру на новогодние праздники. Но было еще одно. Жадность. Он не видел его так давно, так сильно скучал, так давно не ощущал рядом, что теперь, сидеть от него через весь стол, издали наблюдая за тем, как непослушные волосы, прижатые шапкой, снова топорщатся, как большие глаза весело искрятся, когда речь заходит о музыке, как на лице, не столь смуглом, каким его запомнил Володя, – да оно и понятно, зимой солнца в разы меньше, – расцветала улыбка, как ладони обхватывают большую кружку с горячим чаем, как Юра, сидя в футболке, чуть ежится. И почему-то сейчас, именно сейчас сил на самоненависть не остается. Сейчас Володя думает лишь о том, как мог бы согреть его, как много хочется сказать, как крепко обнять. Да, Юра приехал, он здесь. Да, Юра приехал, и это неправильно, плохо для них будущих, но так хорошо для них настоящих. Володя с силой сжимает кулаки под столом, удерживая себя на месте. Юра, Юрочка. Подумать только, руку протяни – и коснешься. Наконец отец удовлетворенно кивает, хлопает Юру по плечу. – Как по отцу? – Ильич, – улыбается Юра, и Володе хочется остаться в этом мгновении навсегда, сфотографировать, зарисовать, сохранить в памяти как можно четче. Юра улыбается так искренне, так ярко, так честно и открыто, так по-доброму и как-то совсем по-домашнему. Домашнему… Юра у него дома. – Юрий Ильич, поладим мы с вами! – с такой же теплой улыбкой хлопает его по плечу отец. И Володя даже удивляется, ничего себе, отец расщедрился на улыбки. И ему тоже, тоже очень хочется хотя бы хлопнуть по плечу. – Что-нибудь еще? – с такой же теплой улыбкой склоняет голову мать. – Ой, нет, спасибо, все очень вкусно. Это вы такое печенье испекли? Володя почти хнычет от бессилия и нетерпения. Отец ушел, но Юра с мамой проваливаются в еще одну бессмысленную беседу о печеньях, фирменных рецептах Юриной мамы и о чем-то, что не имеет сейчас никакого значения. Наконец она встает, ласково проводит рукой по его плечу и тоже удаляется. Они остаются в кухне одни, разделенные столом. Юра смотит на него, ничего не предпринимая, ничего не говоря. – Ладно, если ты поел, если больше не хочешь, – Володя кашляет. – Давай покажу тебе свою комнату? Юра, не говоря ни слова, с готовностью поднимается с места, даже подскакивает. Володя пропускает Юру и плотно прикрывает за собой дверь. Сердце бухает в груди. Обнять. Очень хочется его обнять. Но ключа в комнате нет, а если родители зайдут в самый неподходящий момент? Как оправдаться? Так… так делают обычные друзья? Володя все же шагает навстречу, не успев решить ничего конкретного, и заключает Юру в объятия. Совсем не дружеские, слишком долгие, слишком трепетпые. Стискивает плечи, до боли сжимая пальцы. Юра обнимает в ответ и тянется вверх, тянется к губам. Володя прерывисто вздыхает и чуть надавливает на его затылок, заставляя опустить голову к себе на плечо. За дверью слышатся шаги, и оба отскакивают друг от друга. – Володь, я вот тут Юре подушку, одеяла принесла. Юр, у нас только двухместный диван. – Все хорошо, – выдыхает Юра, щеки все еще горят, он спешно кивает. – Спасибо. – Спокойной ночи, – улыбается мама и скрывается за дверью. – Юрка… – заглядывает в любимое лицо Володя. – До сих пор поверить не могу. Я ведь так боялся этого и так хотел. Юра хитро улыбается. – Боялся? Чего ты боялся? Что я приеду и зацелую тебя до смерти? – Тс.. – Володя обрывает его. Подходит ближе, ласково касается пряди светлых волос, спадающих на лоб. – Тихо, тихо, Юрочка, не нужно о таком кричать. Но Юра напористый и упертый, конечно же, не слушается. Он замолкает, но перехватывает его руку за запястье, отнимая от собственного лица и одним движением сокращает и без того маленькое расстояние между ними, утыкается в его губы. Страх. Какой-то глубинный, почти забытый, поднимается из груди. Володя уже хочет отодвинуть его от себя. Родители не спят, они в доме, господи, в его доме! Но в голове эхом отдается фраза: “Если оттолкнешь меня еще раз, исчезну из твоей жизни навсегда”. Володя не отстраняется. За страхом медленно приходит удовлетворение. Оно заполняет его собой, погружая в удовольствие. Губы у Юры теплые, руки, напротив, прохладные, он хватается пальцами за предплечье, заранее не дает себя оттолкнуть, тянется ближе, старается прижаться всем телом. Володя выдыхает прямо ему в губы. – Юр, мы у меня дома, – сбивчиво шепчет Володя, тем не менее хватая его за плечи, спускаясь руками к запястьям, снова возвращаясь к плечам, сжимает, как бы убеждаясь, что Юра рядом. – Буквально за одной стеной мои родители. – Я не видел тебя полгода, Володя! Они сказали нам спокойной ночи, они уже спят! – Юра кричит шепотом, снова придвигаясь ближе. – Нет, отец по вечерам курит на кухне, все слышно, каждую секунду они могут зайти, подумай и представь, что будет если они… – Володя задыхается. Всепоглощающий страх, который еще минуту назад вытеснило удовольствие, возвращается. – Они же… Руки начинает мелко потряхивать. – Извини, Юр, я на секунду, извини, я… – Нет! – после тихого шепота его резкий вскрик наверняка разбудил добрую половину соседей, но именно он приводит Володю в чувства. – Я знаю, куда ты сейчас пойдешь и что с собой сделаешь. Так что нет. Хорошо, я не прикоснусь к тебе, – понижает он голос. – не поцелую. Нас никто не увидит и никто об этом не узнает. Володя слушает его, слушает и пытается дышать. Но правильных слов нет. И нет не потому, что Юра их не произнес, а потому, что их просто не существует. “Я не прикоснусь к тебе, не поцелую”. Это хорошо, ведь тогда никто и никогда об этом не узнает. Но это не успокаивает. “Никогда не прикоснусь”. Как страшно звучит. Никогда. Володя не хочет и этого. – Нет, я не... – он оседает на диван, с присвистом выдыхая. Тянет Юру за руку, и тот неуклюже опускается рядом, подсаживается ближе, сжимает Володины пальцы, и тот немного расслабляется. – Юр… – М-м? – вполголоса тянет он, переплетая их пальцы и тоже откидываясь на спинку дивана. – Я так устал бояться, – признается Володя, прислоняясь к нему, опуская голову на светлую макушку. *** – Чур, я сплю у стенки! – свистящим шепотом торгуется Юрка. И зачем они просидели за разговорами так долго? Третий час ночи. Вечером они еще могли бы спокойно расправить диван, так же спокойно лечь спать. Но нет. Все это время они сидели – Володя на диване, Юра на так понравившемся ему подоконнике, – и разговаривали. А теперь любое неверное движение, любой лишний звук могли обернуться непоправимым – они бы разбудили Володиных родителей. Поэтому Володя не спорит. Да ему, в сущности, без разницы, с какой стороны от него Юра будет спать. Главное, что рядом, главное, совсем близко. Они тихо раскладывают диван, который скрипит так отчаянно, что Юра морщится, наконец отступая от него. Так же тихо заправляют постельное белье и наконец-то ложатся. Юра уже в другой, но все еще в футболке, быстро юркает под одеяло, и Володя тихонько посмеивается, улыбается. Сейчас, в темноте комнаты, под одеялом, в спящем доме вероятность быть пойманными стремилась к нулю. Поэтому Володя ложится на вторую половину дивана, но тут же придвигается ближе. Обхватывает кокон из одеяла, переворачивается на бок и с силой прижимает к себе, утыкаясь Юрке в шею. Но Юра тут же выпутывается, разворачивается к нему лицом, сползает вниз, обхватывает поперек живота, утыкаясь носом в грудь. – Юр, вернись под одеяло, ты совсем холодный. Тот что-то неразборчиво фырчит в ответ, и Володя оставляет все попытки согреть его одеялом. А Юра снова переползает вверх, ложится прямо напротив, заглядывает в глаза в полутьме, берет Володину руку в свою, жарко стискивает. Лежит так пару минут и снова меняет положение, толкая Володю на спину, обнимая его руку, утыкаясь подбородком в плечо. – Да что с тобой, Юр? – Володя мягко улыбается. – Я… я не знаю, как быть к тебе еще ближе, как лечь так, чтобы… – Юра сжимает его руку. – Чтобы… я… Сердце снова набирает обороты. Оно, глупое, отзывается на “быть к тебе еще ближе”. Юра хочет быть ближе к нему. Его Юрочка возится на кровати, стараясь принять удобное положение для себя и Володи, хотя последний точно уверен, что не заснет сегодня. – Давай мы поступим так… – Володя убирает его руки с себя и не слышит, не чувствует, а просто знает, что сейчас Юра запротестует, с силой вернет руку на место, на Володю. Но он только переворачивается на бок, придвигаясь поближе, складывая руки у Юрки на талии, прижимаясь всем телом. Чувствует, как Юра хватается за руку, что обнимает его, переплетает пальцы. – Удобно? – тихо сипит Володя прямо ему в ухо. – Очень… Володя просто лежит, запоминая все. Блеск волос в свете луны из окна, ритм дыхания, тепло согретой им ладони, запах, Юркин запах, его тепло. Ощущение Юрки под рукой, рядом. Володя не удерживается и коротко целует его в шею. Потом еще раз и еще. Короткими и мелкими поцелуями ведет к загривку, опускается на выпирающий позвонок, слышит приглушенный вздох. – Я тебя разбудил? Прости, пожалуйста, – шепчет он Юрке в плечо. – Я не спал, – отвечает тот, прижимаясь еще плотнее, буквально вжимаясь в теплое тело рядом. – Володь, – очень тихо, но вполне различимо в тишине комнаты говорит Юра. – Да? – следует такой же ответ. – Почему так не может быть всегда? – Юра двигается еще ближе, и Володя чувствует, как в пах упирается что-то мягкое, и невольно вспыхивает. – Потому что это все еще неправильно, – тихо шепчет Володя, впрочем, сейчас не собирается делать с этим ни-че-го. Слишком многие совместные воспоминания из “Ласточки” были омрачены его тяжелыми мыслями. Слишком многое он упускал из них личного и сокровенного, проклиная себя, когда Юрка прикасался к нему, когда шептал признание. Нет. Не сейчас, потом, в далёком будущем Юра пожалеет об этом, Володя пожалеет о собственных поступках, где-то в недалеком прошлом он корил себя, с силой отбрасывая Юркину руку с живота, но здесь и сейчас он выбирает быть таким, каким хочется, каким хочет видеть его Юрка. Ведь это его Юрочка, самый близкий, самый лучший его друг. “А что, если они все ошибаются?” – проносится в голове возмущенный голос парня. Пусть хоть раз в жизни виноваты будут все остальные, но только не он. Пусть хоть раз он будет уверен, что прав, а они ошибаются. Ведь если его, такого отвратительного, неправильного, местами мерзкого, может любить такой добрый, такой светлый Юрочка, может быть, он все же заслуживает этот один раз? И Володя не жалеет, подносит чужие кисти к лицу, мягко целует, не открывая глаз. Поднимается губами вверх по руке, натыкается на рукав футболки, переходит на ключицы, шею, подбородок. С упоением целует шрам на подбородке. Дыхание у Юры сбивается, он тянется поближе, пытается поймать Володины губы, пытается придвинуться ближе, подставляясь под поцелуи. Володя мягко опрокидывает Юру на спину, ставит руки по обе стороны от его головы, нависает сверху, наклоняется и мягко целует. Стараясь не издавать никаких звуков, с каким-то необузданным восторгом ощущает Юрины руки у себя на плечах, груди, животе. Мягкие, невесомые касания сводят с ума, и Володя не противится им. Юра распахивает глаза. – Можно? – выдыхает он в приоткрытые губы, не отрывая взгляда от серо-зеленых, блестящих в полумраке глаз. – Можно, Юрочка… Володя тянется за очками. И пусть в темноте почти ничего не видно, он будет смотреть на Юру и хочет видеть его как можно чётче. А Юра не отводит от него глаз, следит за малейшим изменением эмоций и скользит рукой вниз. – Ведь ты делал так, Володь? – он задыхается, жар от Юриного тела становится столь явным, что Володя вздрагивает. Конечно, конечно, он так делал, и Юра знал. Знал и наверняка догадывался, о чем Володя думал, и не корил, не отворачивался. Напротив, карие, почти черные во мраке глаза горят каким-то предвкушением, даже восторгом. – Можно? – ещё раз спрашивает Юра, вцепившись в резинку его штанов. Володя медлит. Но они уже были вместе. Были во всех смыслах. Юра не пожалел и ничего не делает, только смотрит как-то просяще, словно Володино согласие – это все, что ему нужно. Словно он хочет этого так же сильно, как Володя. – Да, – чётко говорит он и снова вздрагивает, когда Юра прикасается к нему. Тонкие губы распахиваются, вторя карим глазам, Юра неуверенно ведет рукой и тут же ее убирает. Володя не знает, как на это реагировать. Все же стало противно? Конечно, ведь это… Юра толкает его на спину, диван жалобно скрипит, Юра садится, нависая над ним, перекидывая одну ногу через его бедра. Снова запускает руку в штаны, и Володя так остервенело кусает губы, заглушая рвущиеся из груди вздохи и стоны, что чувствует вкус крови. А Юра, Господи, откуда в нем это? Не убирая руки, наклоняется вперёд, касается губами шеи, где-то у яремной впадины. Володю почти подбрасывает на кровати. Из груди все же вырывается сдавленное мычание, и он закусывает ребро собственной ладони. Юра прикасается еще раз, целует, как-то смазано, немного неумело. От этих робких, но от этого ещё более трогательных поцелуев Володю ведет. Копна русых волос легонько щекочет, невыносимо хочется коснуться этого участка кожи, но это бы значило отстранить от себя Юру, а это прямо сейчас просто невозможно. Поэтому Володя просто напрягается всем телом, чувствуя, как рука действует чуть увереннее, быстрее. Он прикасается губами к тому участку, которого ещё мгновения назад касались его волосы, и это… Володя ужасается звуку, вырвавшемуся из груди. Хватает подушку, вдавливая её себе в лицо, душит себя, заглушая собственный голос. А губы непроизвольно шепчут: – Юра, Юрочка, милый Юра… Юра как будто отзывается, делает ещё пару плавных движений рукой, и Володя жмурится, вдавливая подушку ещё плотнее. Он не сразу убирает ее от лица, пытается выровнять дыхание. В конце концов Юра ложится на кровать, чуть приподнимает ее и ныряет к Володе под подушку, накрывая его губы своими. – Юр, ты… – Володя не знает, что сказать, тянется к его лицу, мягко поглаживает щеку. Юра не отвечает, придвигается ещё ближе, сталкивается носом с Володиным, чувствует, как очки сбились на самый его его кончик. Аккуратно, бережно поправляет их и целует Володю в нос. Кажется, вот-вот, и он проснется. Исчезнет Юрка, пропадет тепло, испарится решимость. Но Юра остаётся. Остаётся, когда Володя чуть сконфуженно и очень тихо поднимается с кровати, на цыпочках подходит к шкафу, переодевая штаны, возвращается в кровать. Юра все еще там. Тянется к нему, уже не спрашивает разрешения, кладет руку Володе на живот, ложится на грудь. Володя, вопреки ожиданию, засыпает почти сразу. Последней мыслью мелькает: успеть с утра чуть отодвинуться от Юрки, чтобы родители не нашли их вцепившившимися друг в друга, как потерпевшие. *** Конечно, он не отпускает его с утра, конечно, не отстраняется. Прижимает и прижимается только сильнее. И когда открывает глаза от одинокого лучика солнца, проскошьзнувшего в окно, сначала улыбается и сразу хмурится. Володя медленно отпускает его. За ночь Юра сполз, устроился под боком, обвивая всеми конечностями, утыкаясь куда-то в ребра. Он тихо фыркает, когда Володя отстраняется и, не открывая глаз, тянется руками к нему. И так это хорошо выглядит. Еще более взъерошенный, заспанный, такой домашний, родной Юрка в его кровати, тянется ближе и хмурится, когда не находит. – Доброе утро, – все же улыбается ему Володя, надевая очки, подкладывая руку под голову, глядя на него. Юра все же открывает глаза, потирая их рукой, и Володя улыбается ещё шире. Чуть накрывает его одеялом, когда видит мурашки на чужих плечах. – Володь, – просяще произносит Юра, и он не может ему отказать. Придвигается ближе, снова заключает в объятия теперь вместе с одеялом. Юра расслабляется и лениво улыбается, как раскормленный кот. – Володя, – тянет он чужое имя и правда будто мурлычет. – Ты знаешь, мне снился такой хороший сон, – Юра лукаво улыбается, закидывая голову, оставляя ее на чужом плече, заглядывая в глаза. – Да? И что же тебе снилось? – спрашивает Володя, а сам не может отделаться от мысли, что это и есть сон. Мучительно приятный, после которого будет и сладко, и горько. Ведь Юра здесь, совсем рядом, в его объятиях. Мог ли он подумать о таком всего сутки назад? – Как будто мы снова в “Ласточке”. Только я живу с тобой в одной комнате, вместо Жени. Ты знаешь, там были занавески на окнах и замок на двери, – Юра даже не смущается, улыбается так же весело, щурится. – Да ты что? – поднимает Володя брови, подавляет улыбку. Вставать тяжело. Володя уже сдал сессию, теперь был на зимних каникулах, поэтому никуда не опаздывал. А Юра пользовался его свободным расписанием. Как только выясняется, что родители у Володи уходят на работу, и скоро они останутся дома одни, у Юрки загораются глаза. Но Володя еще до их ухода тянет его на улицу, гулять по Москве, от греха подальше из пустой квартиры. Они уже дошли до Красной площади, и Юра восхищенно оглядывается. Видеть его зимой было очень непривычно. Встретив его летом, Володя неразрывно ассоциировал Юру с чем-то тёплым, светлым, летним. Оказалось, что и зима шла ему не меньше. В шапке-ушанке, натянутой на непослушную шевелюру, в топорщащейся куртке и Володином свитере, на котором он строго настоял, Юра выглядит очаровательно. Щеки и нос краснеют, густые ресницы заиндевели, и Володя снова улыбается, глядя на то, как у Юрки открывается рот при виде мавзолея. – Володь, пойдём, а? – тянет он его за руку, хватаясь за чужие варежки и тут же отдергивая руки, холодно. – Сейчас закрыто, Юр, – мягко отвечает ему Володя, притягивает за рукав куртки, ставит напротив. Стягивает нагретые варежки с собственных рук, бережно надевает на Юрку. – Береги руки, Юрочка, – с улыбкой говорит он, прекрасно зная, что и у него перед глазами мелькает “Ласточка”, ночь, кусты у бассейна. Щеки краснеют еще больше, Юра коротко облизывает губы и шагает ближе, сталкиваясь с Володей носом. Но тот сразу отступает, мягко улыбаясь. – Ну как так, Юр? Почти на глазах у мирового вождя пролетариата. Юра морщится. – У него на глазах мы делали кое-что поинтереснее, если ты помнишь. Конечно, Володя помнил Ленина, стоящего в театре, конечно, помнил Юрины антисоветские выходки, конечно, он улыбается хулигану из первого отряда. Володя снова тянет его за руку, теперь облаченную в варежки, дальше, и Юра мигом светлеет, шагает за ним. *** Домой они возвращаются только в шесть, когда за окном уже темно. Только они проходят, скидывая верхнюю одежду на батарею, только Юру передергивает от холода, только Володя ставит чайник и мягко целует холодные пальцы, как раздаётся телефонный звонок. Володя мгновенно хмурится и идёт к нему, снимает трубку. До Юры доносятся только его ответы. “Да”, “не знаю”, и ещё что-то. Чайник кипит, и Юра выключает его, лезет в шкаф в поисках чая. Володя возвращается немного рассеянный, с новым свитером в руках. – Переодень, Юр, у этого рукава мокрые, – ещё бы не мокрые. Уже на самом подходе к дому Юра опрокинул его в снег, упал рядом, навис сверху, закопавшись в сугроб, и коротко поцеловал прохладные губы. Володя попытался протестовать, но сугроб был до того огромный, что они оба скрылись в нем, да так, что не разглядеть… Юра принимает свитер, мягко улыбается в благодарность. – Кто звонил? – с интересом спрашивает он. – Звонил… однокурсник звонил. Ребята устраивают посиделки в честь Нового года. Звали, я сказал, что подумаю. – А ты бы… хотел? – разливая кипяток по стаканами, спрашивает Юра. Володя неопределенно жмет плечами. – Может быть. Но гораздо важнее мне провести Новый год с тобой, – он робко улыбается. – А мне..? – Юра с интересом оборачивается. – Мне можно к вам? Володя раздумывает всего пару секунд: – Да, почему бы и нет, – он снова жмет плечами. – Тогда решено! – радостно хлопает в ладоши Юрка. Он ещё в лагере очень заинтересовался этими посиделками. Подумать только, комсомольцы пили портвейн, как называет его Володя, веселились, “там и разврат есть?” – вспомнился его же вопрос. “Какой разврат, мы же комсомольцы! – упрекнул его тогда Володя, но тут же улыбнулся. – На посиделках есть все”. Это “все” манило и завораживало своей таинственностью, неизвестностью. Юра почти прыгал вокруг в Володи, уговаривая его выйти пораньше. Сам он был уже готов, взяв с собой совсем немного вещей, Юрка часто брал их у Володи. И теперь стоял в своих чёрных брюках, но его рубашке, совсем не строгой, приятного, как тонко заметил Володя, кофейного цвета. Правда, это не единственное, что сказал Володя. Он пристально посмотрел на Юру, в глазах заиграло что-то доброе и родное. “Очень подходит к твоим глазам”, – комментирует он, и Юра не знает, благодарить или… или сказать что-то в ответ. Например, ему очень нравились Володины очки. Но это разве в счёт? Он так и не решается ничего сказать, только замолкает, немного потупив взгляд. Володя ерошит его и без того непослушные волосы и снова отворачивается к шкафу. В конце концов, и он полностью готов и кивает Юрке. Володя тоже надел брюки, только серые, и рубашку темную, почти черную. Выглядело это очень красиво, по крайней мере, так считал Юрка. Он находил в Володе что-то по-новому красивое и в “Ласточке”, когда вожатый ходил в похожей, почти одинаковой одежде. Не мудрено, что здесь, когда Володя переодевался так часто и в такие подходящие вещи, Юра вообще не отводил от него глаз. *** Они проходят в переполненную комнату общежития. Ребята сидят на кровати, удобно развалившись по-турецки, на ковре, на стульях, кто-то шумит на кухоньке неподалеку, кто-то пьёт, кто-то играет в карты. На фоне звучит какая-то музыка, но Володя ее не узнает. Когда они проходят, добрая половина поднимается со своих мест, здоровается с Володей, знакомится с Юрой. Тот улыбается, немного польщенный таким вниманием, отвечает на многочисленные вопросы и рукопожатия. Всего спустя пару вопросов выяснилось, что Юрка пианист. У Димы, Володиного однокурсника, загорелись глаза и почти зачесались руки, он тут же утянул Юрку куда-то в сторону. Володя одобрительно улыбается, усаживаясь на стул, вливаясь в общую беседу, наблюдая за тем, как Юру обступают девушки и парни, а Дима говорит ему что-то так быстро, что, кажется, начинает заговариваться. Но Юра не выглядит напряженным. Напротив, он улыбается, живо отвечает и тоже что-то рассказывает. Володя чуть закусывает губу, провожая его взглядом. После сегодняшней ночи чувство жадности чуть притупилось, но не прошло совсем. Как будто ночь стала подтверждением того, что он и только он действительно важен для Юры, а все остальные второстепенны. Володя совсем расслабляется, ему в руки попадает кружка с самогоном, он не отказывается, перебирает ее в пальцах. Время то тянется медленно, то летит слишком быстро, Володя это не контролирует, издалека поглядывая на Юрку. Такой он красивый, светящийся от радости, с уже растегнутой на пару пуговиц рубашкой, широкой улыбкой. Совсем рядом с Володей Миша жует бутерброды, заметив его интерес, поднимает брови и протягивает ещё один, но Володя с улыбкой отказывается. Рядом Саша играет на гитаре, в окружении девчонок и парней, сидящих парочками. Володя нервно сглатывает. Среди них сидят два парня. Володя не знает их имен, не помнит, с какого они курса. Один обнимает другого за плечи, положив голову на плечо, прикрыв глаза, придвигаясь до упора. Володя буквально застывает, зачарованный этой картиной. Он ловит взглядом их переплетенные пальцы, спрятанные под пиджаком, и резко отводит взгляд. Эти объятия сбивают с толку. Столько нежности было в этих коротких поглаживаниях, скрытых от чужих глаз. Дышать снова становиться тяжело. Почему они так уверены, что их никто не сдаст? А с другой стороны, что им предъявят? Как подтвердят? Выпитый самогон немного обостряет ощущения, Володя тянется расстегнуть пару пуговиц рубашки, сдавливающей шею, силится вдохнуть полной грудью. – Володь, все хорошо? – аккуратно касается его Катя, сидящая совсем рядом. Прикосновения теплых тонких пальчиков ощущаются на предплечьях режущими. Потому что сразу же, незамедлительно приходит осознание: это не Юркины пальцы. А ведь именно его Володя так хотел сейчас увидеть, почувствовать. Глаза быстро пробегаются по компаниям. Кто-то, явно злоупотребивший самогоном, уже говорит тост, позабыв, что до Нового года еще целый день, а это просто очередные посиделки. Кто-то играет на гитаре, перебивая гомон голосов, кто-то громко смеется. Натуральный балаган. Володя поднимается со стула, снова бегает глазами по лицам, макушкам, теперь куда пристальнее. – Вов, ищешь кого-то? – окликает его парень, чье имя Володя вспоминает не сразу. – Да, да, ищу, – как-то невпопад отвечает он. – Ну так там ещё комната есть, попробуй там посмотреть. Володя так же неловко кивает в знак благодарности и аккуратно, чтобы не задеть сидящих на полу ребят, выходит из гомонящей толпы. Шагает по узкому коридору в указанном направлении и замирает. Замирает в паре шагов от комнаты. Тело немеет, глаза за стеклами очков распахиваются в удивлении и непонимании. Все это происходит в первые пару секунд. В эти же пару секунд он успевает зафиксировать все происходящее. Володя знал этого парня. Лев. Ещё при первой встрече Володя кивнул себе – надо держаться от него подальше. И не потому, что у Льва была плохая репутация или такая же плохая компания. Нет. Просто Лев… светлые, пшеничного цвета, немного волнистые волосы, то собранные в маленький хвостик, то распущенные, чуть не доставали до плеч, выразительные зелёные глаза, россыпь веснушек, пухлые, вечно алые губы и атлетичное телосложение. Володя в их первую встречу так раскраснелся, что, казалось, готов был поджечь что-нибудь своими щекам. Но это было не все. Этот Лев и вёл себя… необычно. Позже Володя узнал, что отец у него дипломат, что обещал после окончания МГИМО пристроить сына. Это ли влияло на его поведение или, может быть, что-то другое, но Лев вёл себя на редкость расслабленно и даже… развязно. Но не по отношению к девушкам. Совсем нет. К парням. Володя пытается сдвинуться, шагнуть вперед или хотя бы прокашляться. Нет, не получается. И теперь этот Лев все так же расслабленно и вальяжно раскинулся, сидя на чужой кровати. А рядом Юрка. Щеки раскраснелись, глаза горят, в руках уже опустевший стакан с самогоном, рубашка расстегнута, обнажая яремную впадину и ключицы. Он сидел на той же кровати, а Лев бесстыдно положил одну руку Юрке на плечо, привлекая к себе, другой только что забрал стакан из чужих пальцев, хитро улыбнувшись, покачав головой и опрокинув в себя остатки. Володя наконец-то отмер. Оцепенение, овладевшее им, прошло, в груди начал разгораться пожар. Юра, Юрка, Юрочка сидит сейчас в обнимку с этим парнем, улыбается ему, что-то говорит, то сгибая пальцы, как будто что-то считает, то ультимативно разрезая ладонью воздух. А Лев смотрит на него, как будто вообще не слышит. Смотрит, кивает, не отводя взгляда от Юрки. И Володя знал, точно-точно знал, что пришёл вовремя. Еще совсем немного, может быть, пять минут, может быть, час, Лев встал бы, потянул Юрку за собой в место менее людное, более тихое и уединенное. Сознание тут же дорисовывает ему картины, что случилось бы в этом самом месте, и Володя наконец отмирает, может шагнуть вперёд. Он подходит к кровати ровно в тот момент, когда Юра отрывается от стены, к которой прислонена кровать, начинает почти кричать что-то, доказывая, а Лев ухмыляется, тянет его обратно, притягивая ещё ближе. Володя тормозит прямо напротив них. – Здравствуй, Лев, – вздохнув, произносит он, бросая на него короткий взгляд, и обращает все внимание на Юрку. – Юр, нам пора, – все силы уходят на собственный контроль. Чтобы не кричать, не выдавать себя и его с потрохами. – Привет, Володь, а куда вам пора? Мы с Юрой только познакомились, а он не местный. Когда мы ещё встретимся… – Юра, – цедит почти сквозь зубы Володя. Самообладание начинает его подводить. Юра поднимает на него затуманенный алкоголем взгляд, мягко улыбается, протягивает Володе руку. Володя складывает руки на груди, хмурится, уставившись на него. – Юра, пойдем выйдем, – снова зовет его Володя, бескомпромиссно и требовательно. Голос у него холодеет, становится почти чужим. Протянутая к нему рука безвольно падает, ненароком опускаясь ко Льву на колени, и тот довольно улыбается. Володя пытается успокоиться, искренне пытается. Ведь нельзя. Нельзя выдавать ни себя, ни Юрку. – Володь, расслабься, никуда вы не опоздаете, ничего не пропустите, сядь, отдохни. Чего так напряжен? – Володя смотрит Льву в глаза и читает в них полное понимание. Он знает, все знает. Видит, кто для него Юрка, читает это во взглядах, словах, жестах. Поэтому сейчас просто издевается. Наверное, это осознание, того, что все, все понимают, что происходит, один Юрка все еще сидит совсем рядом, с чужой рукой на плече, с собственной рукой на чужом колене, только он ни черта не понимает. Наверное, это осознание и становится последней каплей. Терпение у Володи заканчивается. Он чересчур грубо вскидывает Юрину ладонь с чужого колена, тут же хватает её, тянет ее обладателя вверх. – Живо домой, – глухо рычит Володя, но почти себя не слышит в гомоне новых голосов. – Но почему, Володь? Разве тебе здесь не нравится? – большие карие глаза смотрят на него с детской наивностью. Володя матерится сквозь зубы и хватает Юру за руку, оставляя конспирацию. – Пойдем, – настойчиво зовет он. Но Юра упирается пятками в пол, оставаясь на месте, хмурится, но Володиной руки не отпускает. Хватает короткого взгляда, чтобы понять, что смотрит на него сейчас не кто иной, как Юра Конев. Упертый хулиган, оскорбленный, жаждущий справедливости. Володя выдыхает. Никуда он такого Юру не уведет, если тот не захочет. Поэтому Володя возвращается назад, усаживается на противоположную сторону кровати от Льва. Юрка плюхается посередине. И до того, как хоть один из них сообразит, что происходит, Володя быстро, одним движением сдвигает Юрку к себе. Знает, что он не будет отстраняться, но на всякий случай складывает руку у него на плече, утыкаясь носом в ухо. Юра вздрагивает и в недоумении поворачивает голову. – Сейчас все объясню, – шепчет ему на ухо Володя. Ревность, жадность до Юрки, страх быть разоблаченным, нежность, злость на Льва. Всё это переплетается в такой сумасшедший коктейль, что Володя не удерживается и с силой сжимает его пальцы. – Я тебе уже говорил, – начинает он, прикрывая глаза, утыкаясь лбом в непослушные волосы, чуть хрипло шепчет Юрке в ухо. – никакой ты мне не друг. Ты особенный, особенный для меня. Володя переводит дыхание, собираясь с мыслями. – Будь на твоем месте кто угодно другой, мне было бы наплевать, но, Юра, – его собственные пальцы сжимаются на чужом плече. – Юра, это ты, поэтому я так остро реагирую. Мне очень, – Володя задыхается, огонь внутри разгорается с новой силой. – очень не нравится видеть тебя с кем-то другим. В смысле… с кем-то другим так близко. Юра отстраняется от него со все такими же распахнутыми в непонимании глазами. – Но Лева сказал, у вас так делают, что в этом нет ничего такого, – хрипит Юрка, придвигаясь к Володе еще ближе, бросает короткий взгляд на Льва. – Нет, это не так. Просто ему нравится такое. Ему, очевидно, понравился ты, – Володя стискивает его запястье, не отрываясь от уха. – Но мне это неприятно. Пожалуйста, не обнимайся с ним больше. Лев способен на многое, если его не останавливать, так что, пожалуйста, – Володя облизывает губы и повторяет. – пожалуйста, не давай ему поводов. Юра кивает и чувствует короткое прикосновение губ к собственному уху. Щеки вмиг загораются, он весь немного вздрагивает. То ли от неожиданности, то ли от мурашек, пробежавших по шее и спине. – Ты… хочешь посидеть здесь еще? – оправа очков упирается ему в висок, но Юрка ни за что не хочет отодвигаться. Нет, по-настоящему Юрка хочет сейчас не этого. Он хочет Володю, который так явно заявляет мягким, вкрадчивым шепотом, что Юрка ему нужен, что Юрка его. – А… дома у тебя родители, да? – оборачивается к нему Юрка. – Да, уже вернулись, – кивает ему Володя, глядя на наручные часы. – Ну так что? – снова спрашивает его Володя, уже не на ухо. – Поцеловать тебя хочу, очень, – честно отвечает Юра, чуть приглушенно. Дыхание от такого простого ответа сбивается. Алкоголь у Юрки в крови, очевидно, говорит за него. Володя кашляет. Он опускает глаза, чтобы занять чем-то руки, начинает перебирать Юркины пальцы в своих, потом поднимается к вороту рубашки, чуть застегивает ее, скрывая от посторонних глаз смуглую кожу. В голове лихорадочно, с огромной скоростью крутятся сотни решений и мыслей. Володя резко поднимается с чужой кровати, Юра чуть менее резко поднимается следом. Ничего не понимая, идёт за Володей хвостом. А тот шагает куда-то, умело лавируя в толпе, никого не задевая. Юрка чуть отстает от него. Он, в отличие от Володи, постоянно натыкается на кого-то и извиняется. Наконец Володя кивает какой-то девушке, улыбается ей и снова срывается с места. Юра уже хочет крикнуть, чтобы притормозил, но Володя открывает какую-то комнату, пропуская его вперед, и, как только Юра проходит, тут же захлопывает ее, закрывая на ключ. Юра с удивлением выдыхает. Обычная комната в обычном общежитии. Четыре кровати, четыре стола и столько же тумбочек, один шкаф. Комната старая и хлипкая, но абсолютно пустая. – Ох, Юрочка, что же со мной творится? – прерывисто выдыхает Володя. Юра не знает, что ему ответить, и нужно ли вообще отвечать. Он просто подходит ближе и без спроса прижимается к чужим губам, прикрывая глаза. Чувствует, как Володя раскрывает губы, и от неожиданности останавливается, но только на секунду. Володя целует его по-настоящему, как вчера ночью, как тогда в лодке. Юра чувствует его горячие и сухие ладони, они проходятся от поясницы до лопаток, сжимаясь на талии, задирают край рубашки. – Юр, – почти беззвучно выдыхает Володя, сжимая пальцы и отстраняясь. – Давай притормозим, это может вылиться в… неприличное. Юра встряхивает головой, сжимая собственные пальцы на чужой рубашке. – И что? Ничего же не случится, мы уже делали так, и все хорошо. Вот он я, вот он ты, живые, здоровые, вполне счастливые, – Юра не хочет его слушать. Поддаваясь какому-то странному порыву, припадает губами к чужой челюсти. Целует ее, потом шею, проходится по кадыку и слышит глухое, приглушенное мычание сверху. – Нет, Юр, все совсем не так, не как тогда, Юр, я не… – Володя пытается отодвинуться от него. – Ты говорил только про поцелуи, – шепчет он с прикрытыми глазами. – Хорошо, скажу сейчас, я хочу не только поцелуев, – отзывается ему в шею Юрка. Володя все же отрывает его от себя, заглядывает в глаза с немного расфокусированным, чуть бешеным взглядом. – Ты не понимаешь, – начинает он, но это вечное сопротивление начинает надоедать Юрке. Он хмурится, сжимая его руки, удерживающие за плечи, перебивает: – Так объясни! Чего ещё я не понимаю?! Володя опускает глаза и тихо, стыдливо произносит: – Я… я хочу тебя по-настоящему, – Юрка даже улыбается. Вот нашёл проблему. – И я, я тоже хочу тебя по-настоящему! – снова тянет Володю на себя, пытается поймать губы. – Да нет же, Юра, на этот раз ничего не получится, просто… – Что? – обомлел Юрка. – Прости, прости, Юр... – начинает лепетать Володя, пряча лицо в ладонях. – Да объясни мне, в чем проблема! – снова взрывается негодованием Юрка. Что не получится? За что прости? Почему Володя опять ведет себя так странно? Почему опять раскаивается? Он пристально смотрит в покрасневшее лицо с чуть запотевшими очками, закушенной губой. – Я хочу быть сверху, – быстро выдыхает Володя и тут же отворачивается. – Прости, Юр, я же не… – В смысле, что бы ты меня… – Юра не договаривает, когда видит прерывистые кивки и покрасневшее до ужаса лицо. – Да, – коротко отвечает он. – Что да? – резко оборачивается на него Володя. – Да, хорошо, давай ты, – Юра решительно кивает. Володя вскидывает на него удивлённые глаза. Ему и стыдно, и страшно, и противно от самого себя, и радостно и очень горячо. Второй раз за вечер эмоции и чувства переплетаются в какую-то ядерную смесь и вырываются наружу совсем не теми словами, не теми действиями. Володя подходит к нему, обхватывая лицо ладонями: – Юр, ты уверен? – Он заглядывает в большие карие глаза. – Ой, нет… – снова начинает он, но Юрка перебивает. – Да, и не спрашивай меня больше, – Юра кажется раздраженным, но тут же коротко целует его ладонь, оказывается так близко. – Хорошо, я, – Володя тыкает пальцем в мостик очков, возвращая их на место. – я сделаю так, чтобы тебе понравилось. Я… – он снова отводит глаза. – в американском журнале немного написано о том, как… в общем, все будет хорошо, ты мне веришь? – он снова поднимает глаза на Юрку, пристально вглядываясь в него. – Да, Володь, верю, – улыбается тот, расслабляясь окончательно. Володя кивает, снова поправляет очки, выдыхает и подходит к Юрке. Обнимая его за талию, мягко прикасаясь губами к скуле. Опускается к щеке, губам. Целует мягко, но настойчиво. Ведет Юрку спиной к чужой кровати, опускается вместе с ним на нее. Пружина жалобно скрипит, и Володя отрывается от него, сосредотачиваясь на пуговицах рубашки. Юра под ним откидывается на матрас, не сопротивляется, поглядывая на сосредоточенно сдвинутые брови. – Ты как будто экзамен пришел сдавать, – улыбается он, вытягивая руку и проводя пальцем по складке между бровями. Володя переводит взгляд с рубашки на Юрку, улыбается. – Я просто хочу сделать все правильно, – чуть поджимает губы Володя. Юрка, лежа на постели, чуть склоняет голову. – А это обязательно? Володя неопределенно жмет плечами, наклоняется и снова целует его, опускаясь теперь на шею, ключицы, грудь. Горячая кожа так приятно ощущается под пальцами, так приятно пахнет, так правильно подставляется под поцелуи. Володя, не прекращая ласк, тянется к застёжке брюк, но Юра прерывает его. Сам тянется к его рубашке, расстегивает её гораздо нетерпеливее, чем Володя, почти срывает последнюю пуговицу, и Володя улыбается. – Помедленнее, Юрочка. – А если я не хочу? Помнишь, что ты сказал под ивой? Ты сказал, пусть таким страстным будет наш следующий раз. Так вот он, Володь, – Юра заглядывает ему в глаза с поразительно трезвым взглядом. – делай не так, как правильно, а как хочется. И я буду делать так же, – Юра дожидается короткой улыбки и кивка, тянет Володю на себя, утягивая в поцелуй. Напряжение в паху становится таким явным, что Юрка не выдерживает с тихим стоном трется о чужое бедро, вырывая прирывистый вздох сверху. Володя все же тянется к его брюкам, стаскивает их, откидывает куда-то в сторону, так же спешно снимает свои. – Юр, – дыхание перехватывает. – Юр, тебе нужно развернуться на живот. Он мгновенно слушается, чувствует, как Володя ставит колени по обеим сторонам от его бедер, наклоняется вперед. Теперь член упирается в кровать и приносит куда больше дискомфорта. Юра снова пытается сбросить напряжение, но чувствует, как горячие ладони останавливают его. – Тише, Юрочка, – слышится нежный голос сверху. Володя чуть приподнимает его бедра, подсказывая, что нужно встать на колени. Юра снова слушается, цепляется пальцами за покрывало, утыкаясь в него щекой. Володя возится, кажется, роется в чужой тумбочке. Разве так можно? Вопрос остаётся без ответа и забывается, когда Юра чувствует, как те же нежные ладони тянут вниз резинку трусов. Это очень непривычно, немного стыдно и интригующе. Он не сопротивляется, чувствует, как Володя оглаживает ягодицы и чуть закусывает губу. – Юра… – Володя, кажется, не находит слов. Снова жмется ближе, проходится дорожкой поцелуев от загривка до поясницы и отстраняется. – Юр, обязательно говори со мной. Хорошо? Если передумаешь или захочешь остановиться, сразу же, – Володя сглатывает и повторяет еще раз. – сразу же скажи мне, – Володя, кажется, снова чуть напрягается. – Хорошо, – выдыхает Юрка. – И ты тоже, тоже говори, – шепчет он. Володя кивает, как будто Юра может это увидеть, и, закусив губу, тянется к чужим ягодицам. Аккуратно, нежно оглаживает их, чуть разводит, слышит, как Юра шумно выдыхает. – Нужно расслабиться, Юр – Володя гладит его одной рукой по пояснице, а другой мягко растягивает мышцы, пока только одним пальцем. Он взял крем в чужой тумбочке. Да, не хорошо. Но он просто не мог позволить, чтобы Юрке было больно. А крем? Да Бог с ним, купит хоть десять таких. Юра тяжело дышит. Володя знает, как действовать, но только в теории, поэтому сейчас очень сосредоточен и напряжен. Действует аккуратно, давит мягко, двигается медленно. – Юр, ты как? – Володя прекращает движения, ждет ответа. – Нормально, – слышится глухой ответ. Володя не знает, как притупить неприятные ощущения, как помочь, и делает самое простое, самое понятное, мягко целует. Положение не очень-то удобное, поэтому он целует лопатки, пересчитывает позвонки, продолжая очень медленно двигаться уже двумя пальцами. Слышит, как дыхание у Юрки учащается, как тело действительно расслабляется, подставляясь под ласки. Володя аккуратно добавляет ещё один палец и слышит глухое мычание в матрас. – Все, все, Юр, этого достаточно… все, больше не буду, ты молодец, Юр, ты.. – Я что, по-твоему, в садике на прививке? – пытается шутить Юра, цепляясь пальцами за покрывало. Володя улыбается ему, хоть Юрка его и не видит. Но остаётся ещё одно, ещё одно очень важное, то, без чего продолжать было можно, но Володя бы ни за что не стал. Он прекращает поцелуи, целиком сосредотачиваясь на движении пальцев, ловит любую Юркину реакцию и наконец понимает, когда прикасаться к самому чувствительному месту. Юра как-то странно дергается, выгибается и несдержанно стонет. Володя краснеет еще больше. – Юрочка, пожалуйста, веди себя потише, – ласково шепчет он в покрасневшее ухо. – Володь, что это? Что это было? Сделай так еще, – так же несдержанно простит он. Володя улыбается, ничего не отвечает и мягко проводит по чувствительному месту еще раз. Юрку встряхивает, он подается назад, пытаясь пододвинуться к Володе поближе. – Поцелуй, – снова шепчет он. – поцелуй меня… – Юра больше не стесняется, не боится просить. Может быть, дело было в алкоголе, а может быть, пьянил его сейчас Володя? Неважно. Володя мягко переворачивает его на спину, наклоняется вперёд, напористо целует в губы. Юрка отвечает и, отдаваясь какому-то странному, бессознательному желанию разводит колени так, чтобы Володя оказался ровно между них. – Юр, ты помнишь? Ты пообещал мне, если что-то… Юра затыкает его поцелуем, притягивая еще ближе. Володя не продолжает, отвечает на поцелуй, но вскоре отстраняется. Юра лежит, переводя сбившееся дыхание и чуть давится воздухом, когда чувствует давление и уже точно не пальцев. Володя смотрит на него так пристально и внимательно, что могло бы стать неловко. Но Юрка сейчас полностью соредотонен на чужом лице и собственных ощущениях. А они сейчас очень странные, и не приятные, и не болезненные. Очень странные. Володя двигается медленно, так, что Юра успевает привыкнуть и расслабиться. – Юр? – чуть обеспокоенно зовет Володя, закусывая губу, сдерживая собственный стон. Юра не отвечает. – Юра? – Володя перестаёт двигаться совсем, наклоняется к нему, заглядывая в глаза. – Что с тобой? – Все хорошо, Володь, расслабься наконец и перестань сходить с ума, – на одном дыхании говорит Юра, цепляясь за его предплечья. Володя не вполне удовлетворился ответом, но снова начинает двигаться. Он знает, что важно не только это, важен и угол. С силой кусая губу от удовольствия и напряжения, Володя чуть меняет положение, наблюдает за Юрой. Хмурится, и снова чуть двигается и наконец, как будто в награду, слышит протяжный стон. Он наконец расслабленно улыбается. Юре хорошо, ему нравится. Наконец получается чуть отпустить контроль, и Володя больше не сдерживается. Двигается быстро, сцеловывая с чужих губ прерывистое мычание, глухие стоны, ловит всхлип. Володя резко останавливается. – Юр?! – он почти кричит на него. – Юр, Юра, что случилось? Что я сделал? – Володя берет его лицо в ладони, заставляет открыть глаза, посмотреть на себя. – Володь… – почти бессильно стонет Юра. – Что, что, милый Юрочка, что? Юра прерывает зрительный контакт, откидывает голову назад, снова пытается придвинуться ближе. – Можно еще, пожалуйста, – просит он, стискивая чужие плечи. – Тебе… тебе не больно? – шепчет ему прямо в скулу Володя. – Нет, нет, мне хорошо… Володя на секунду обомлел. Нет, он… знал, знал от старшекурсников, что такое бывает. Когда очень хорошо… бывает… бывает, девушки и плачут, но… разве такое возможно с ними? Володя так и не смог избавиться от чувства, что они с Юрой делают что-то неправильное, монотонное чувство тревоги вообще его не покидало. Поэтому сейчас он буквально немеет. Разве может быть так хорошо, когда это делают два парня? Щеки начинает заливать краска, успевшая до это схлынуть с лица. Сам Володя, когда был на Юрином месте, летом, под ивой, не ощущал ничего подобного. Тогда он знал слишком мало, а Юрка не знал вообще ничего. Оба действовали немного неумело, почти интуитивно, следуя редким и неточным указаниям Володи. Хорошо, что тогда это произошло с Володей, хорошо, что именно в таких позициях они учились, можно сказать, знакомились. Как хорошо, что Юрка не почувствовал всего того, что ощутил тогда Володя. Самого себя ему было не жалко. Подумаешь, боль. Володя ни разу не пожалел о том разе. Потому что он был с Юркой, потому что завеса боли не скоро, но все же пала в ту ночь, давая ему почувствовать эту заветную близость. Володя сглатывает, когда чужие пальцы сжимают плечи с еще большей силой. Он понимает Юру без слов, снова мягко целует, на этот раз в шею, и возобновляет движения. Контролировать себя становится тяжело. Удовольствие накрывает с головой, и Володя ускоряет движения, снова, почти не осознавая, что делает, тянется к Юрке, целует в шею. Нужно отдать Юре должное, он очень старается быть потише. Сжимает губы, так что только и слышно, что протяжное мычание, закусывает ребро ладони, тянется к Володе. Тот жмурится, очки почти сползают с носа, а поправить их сейчас нет никакой возможности. Перед глазами белые пятна, тело сводит приятной судорогой, из груди все же вырывается стон. Юра цепляется за него, тоже прикрывает глаза, тянется к Володе. В попытках заглушить собственные стоны, Юра непроизвольно сжимает зубы у Володи на плече. И это оказывается так невероятно приятно, что становится последней каплей. Володя едва успевает осознать, что происходит, и резким движением отстраниться от Юрки, все же запачкав его живот. От резкого толчка Юра тоже несдержанно мычит в плечо и кончает, расслабляясь на постели. Володя нависает над ним на чуть дрожащих руках, заглядывая в лицо, наконец поправляя очки. – Юр? – хрипит он севшим голосом. Володя всерьез думает подарить обладателю этой кровати целый набор каких-нибудь косметических средств. Надо же, прямо под рукой оказывается стопка салфеток. Володя бережно вытирает чужой живот, и Юра без слов тянет его на себя. Володя не сопротивляется, ложится сверху, накрывая Юрку своим телом. Лежит так совсем немного, пытаясь разобраться, где стук его собственного сердца, где Юркин? Приподнимается на локтях и убирает его лба непослушную, чуть взмокшую прядь. – Юр, ты как? Тот лениво приоткрывает глаза, улыбаясь, складывая руки у Володи на пояснице. – Если ещё раз запретишь трогать себя или начнёшь нести всякий бред про свою ненормальность и про все это… – Юра быстро обводит их положение взглядом. – Я… – он как будто подискивает достойную угрозу. – Я… я больше никогда… никогда, – Юра хмурится, все еще стараясь подобрать слова. – Я понял, Юр, – Володя не может удержаться и чмокает его в губы, стирая с лица серьёзность. *** Из комнаты они выходят только через час. Одетые, с застегнутыми до самого горла рубашками, на последнем настоял Володя, но все еще немного растрепанные и смущенные. Они убрались за собой как смогли, но Володя все равно ощущал вину и пообещал себе, что все же купит Ане какой-нибудь подарок. Решено было уходить домой. Юра был слишком расслабленный и разморенный, чтобы вести сейчас беседы с кем-то, кроме Володи. А Володя слишком сильно не хотел делить такого Юрку с кем-либо. Такое состояние казалось чем-то личным, сокровенным. Но у самого выхода их перехватывает Лев. Там мог стоять кто угодно, но нет, именно он. – Уже уходите? – приподнимает он одну бровь. Володя старается быть дружелюбным, но, кажется, не очень с этим справляется, потому что отвечает почти грубо: – Да. – Ладно, приятно было познакомиться, – Лев с улыбкой, совсем не доброй, как показалось Володе, тянет ему руку, а после короткого рукопожатия тянется обнять Юру. Володя только хочет схватить Юру за руку и дернуть на себя, оставив проклятую конспирацию, но Юрка сам быстро отступает назад, уходя от прикосновений, и с усмешкой протягивает Льву руку. Тот улыбается, хоть Володя и замечает тень недовольства, пробежавшую по его лицу, и пожимает Юре руку, наконец отпуская их. На пустой лестнице, ведущей на первый этаж, Володя все же сжимает Юркину руку. – Не обнял его, – констатирует он и коротко улыбается. – Конечно, – не сводя глаз со ступенек, отвечает Юрка. – Тебе это неприятно, а мне… – он поднимает глаза, стискивает чужую руку. – А мне с лихвой хватит объятий от тебя одного, – улыбается он, и Володя не может не улыбнуться в ответ. *** Домой они заходят поздно, стараясь не шуметь, крадутся к Володе в комнату. Юра тихо хихикает над какой-то глупостью, а Володя не помнит, когда был так безотчетно счастлив. Мыться они не идут, чтобы не разбудить родителей, и просто валятся на расправленный с утра диван. – Юрочка, – Володя стискивает его в объятиях, улыбается. Но молниеносная мысль проносится в голове, отравляя сознание. – Юр, – гораздо серьёзнее спрашивает он. – М? – лениво спрашивает Юра, тыкаясь носом ему в грудь. Такой Володя ему очень нравился. Открытый и беззаботный, раскованный, простой и... свой. Но Володя как будто стремится вернуть Юрку в реальность, отстраняясь. – Когда ты уезжаешь? – тихо шепчет он. Как бы не хотелось ему никогда не выныривать из этой сказки, как бы не хотелось спрятаться от этих мыслей, сбежать, не знать и не думать об этом – ничего не получалось. Ведь Юра уедет, уйдет. Неизбежно оставить ему лишь одиночество, безысходность, тоску, усталость, обыденность и серость. – Второе января, – бубнит Юрка. Он тоже совсем забыл о том, что на самом деле Володи в его жизни нет. Что это минутное счастье лишь яркая вспышка, которая ослепляет, заставляет ещё долгие дни, месяцы, а может быть, и годы моргать, стараясь прийти в себя, а потом видеть мир чересчур темным. – Ох, Юра… – только и может выдохнуть Володя. У них снова осталось слишком мало времени. – Юр, а как ты думаешь, что будет, когда мы вырастем? – Володя зарывается пальцами в густые пряди. — Как думаешь… если бы… если бы мы… не забыли друг друга. Как думаешь, мы бы могли переехать в один город? – Да что там город… – Юра лежит с закрытыми глазами, поглаживая Володину спину, наслаждаясь вседозволенностью и его теплом. Снова тянется расстегнуть чужую рубашку и сбрасывает её с дивана, утыкаясь носом в голую грудь, чувствует, как Володя чуть вздрагивает. – Я бы переехал с тобой в один дом. Да что дом? В одну кровать. Мне так нравится обнимать тебя, так нравится, когда ты не отталкиваешь, когда не запрещаешь, а обнимаешь в ответ… Он снова кладет руку на поясницу, у Володи по спине бегут мурашки. Но он не просит Юру прекратить. Какой смысл? Они уже сделали все, и Юре это, кажется, понравилось. Да, непонятно, как он будет относиться к этому через год и через два, образумится ли? Обидится ли на Володю, за то, что тот не остановил его? Не предупредил его действия? Пальцы невольно сжимаются на чужом запястье. И если будет винить, откажется ли от общения совсем? А если будет проклинать, простит ли? Оставит ли ему, Володе, возможность хоть издали наблюдать за собственной жизнью? – Володь, ты опять? – поднимается на локте Юра, заглядывая в серо-зеленые глаза, которые уже затуманились иррациональным страхом. – Я люблю тебя, слышишь? – четко и разборчиво шепчет Юрка в темноте комнаты. Он все еще не вполне трезвый, склоняет голову, обхватывая бледное лицо ладонями, чуть хмурясь. – И я, – Володя цепенеет от этих слов, кладет ладони поверх его пальцев, берет в свои руки, подносит чужие кисти к губам, мягко целует. – Я тоже тебя люблю. – Давай спать, я не хочу сейчас думать, – хмурится Юрка еще больше и падает на постель, стягивая рубашку, отбрасывая и её на пол. Так привычно, как будто делал так всю жизнь, как будто не сомневался ни секунды, что будет делать так всю оставшуюся, накрывает их обоих одеялом. Накрывается не только им, но и Володиной рукой, прижимаясь спиной к чужой груди, тихо шепчет “спокойной ночи”. *** – С новым 1987 годом! – вразнобой провозглашают за столом. Юрка, как все, поднимает стакан, на этот раз наполненный морсом, и чуть сконфуженно улыбается Володе. За столом у Давидовых он чувствовал себя немного неловко. Девушки, бабушки, дяди, тёти, знакомые, друзья – Юрка не знал никого. Но каждому улыбался, здоровался, каждому отвечал на глупые, бессмысленные вопросы, снова улыбаясь. Неловкость снимал Володя, когда подходил со спины, клал руку Юрке на плечо, представлял своим другом. Все ненужные вопросы отпадали. Юра улыбался ему. Снова в Володиной рубашке, снова с той же улыбкой на лице, чуть уставший. После вечера в общежитии их подняли рано. Мама Володи засадила их резать салаты с самого утра. “И откуда у них столько денег на все эти угощения?” – удивлялся Юрка на четвёртый час приготовления стола. Но дел не уменьшалось, и, когда стол был накрыт, Володя уже хотел выдохнуть, но мама не дала сделать и шагу. Поймала Юрку за плечо и, снисходительно глядя на его волосы, усадила на стул в ванну. Но сколько бы она не расчесывала, не поглаживала, сколько бы не мочила волосы, сколько бы не тратила на него лака – все без толку. Упрямый хохолок на затылке так и торчал, веселя Володю. В конце концов он отправил маму отдохнуть и сам взялся за расчёску. Но не для того, чтобы уложить беспорядочные вихры, а скорее просто желая посмеяться. Он гладил голову, все же предпринимал попытки обуздать Юркины волосы. Сначала пытался, потом стал ерошить, зачесывать назад, ставить колом, на отросших волосах можно было собрать маленькие хвостики. Володя смеялся, Юрка недовольно фыркал. Но недовольство это было лишь притворным. Когда Володя, ухохатавшись, все же поднял руки, сдаваясь, Юрка немного расстроился. Но Володя тут же потянул его к ванне, сам взялся помыть Юрке волосы после лака. Как это, оказывается, приятно – мыть голову с Володей. Юрка едва сдерживался, чтобы не ластиться, как кот, к ласковой руке, что так приятно водила, почесывала, потягивала. Но Володя прикрыл дверь в ванную, и сдерживаться стало вовсе не обязательно. Долгий день подготовки закончился подбором рубашки и встречей гостей. Поэтому сейчас, сидя за столом, Юра чувствует себя вымотанным, но все таким же счастливым, потому что рядом, совсем рядом с ним, сидит Володя. Его-то причесать не составило труда, он с идеальной прической, в белой рубашке, с мягкой улыбкой на губах. Какой-то мужчина провозглашает тост, и все снова поднимаются с мест, протягивая друг другу стаканы и рюмки. А когда наконец опускаются, Володя нарушает свою идеальную осанку и склоняется к Юрке: – Я тоже скажу тост, только для нас с тобой. Пусть 1987 принесёт больше встреч, чем расставаний, пусть не забудутся и исполнятся все наши наставления и пожелания, – он бросает на Юрку долгий и проницательный взгляд. – Пусть в 1987 году мы будем действительно счастливы, – глухо заканчивается он, почти утыкаясь Юрке в ухо. И Юра кивает ему, поднимая свой морс, удерживаясь, чтобы не чмокнуть Володю в так удобно поставленную сейчас щеку. *** Юра борется со знакомым чувством. Оно горчит на языке, разъедает внутренние органы, парализует, давит. До отправки поезда остаётся всего пять минут. Он смотрит на Володю. На своего милого Володеньку, того, который всего через несколько минут останется только в письмах. Тот, которого снова нужно отпустить, тот, кого снова придется потерять. Пусть ненадолго, пусть снова только на полгода. А вдруг навсегда? От этого становится плохо. Слезы наворачиваются на глаза, а в голове скачут отчаянные мысли. А что, если не идти на поезд? Что, если он уедет без него? Володя отведет его обратно, снова обнимет ночью. Юра потеряет много денег, но получит возможность побыть с ним ещё немного. С другим, по-новому прекрасным Володей. Который разрешает все и сразу, который пустил его к себе, который шепчет, что любит, и не просит об этом забыть. Что, если Юрка уедет, и этот новый Володя пропадет? Юра снова хватает его за руки, заглядывая в стеклянные от слез глаза. Володя мельком оглядывается по сторонам, решительно встряхивает головой и притягивает его к себе, стискивая со всей силы. Два друга прощаются. Что в этом такого? Два лучших друга, два самых лучших и особенных друг для друга. Слов не находится. Мелькают маленькие слезинки за стеклами очков, крепкое объятие, мимолетный и никому незаметный поцелуй в висок, лязг поезда, гул людских голосов, силуэт на перроне, короткий взмах руки. Юра прижимается носом к стеклу, наивно надеясь протиснуться сквозь него и все же остаться с ним, остаться с Володей. Но поезд набирает скорость. Скрывается и исчезает лицо, потом становится нечетким силуэт, и наконец весь Володя исчезает в гомонящей толпе. Ком подступает к горлу. Юра наскоро расстегивает куртку, сминая в пальцах ткань свитера, скрытого под ней, подносит его к лицу, вдыхая его запах. Володин свитер, и запах, запах тоже его. Слезы душат, Юра пытается их сдержать, проглатывая, подавляя всхлип. Он проходит к своему месту, соседей у него пока нет. Тем лучше. Юра отворачивается к окну, стыдливо вытирая дорожки слез. За окном рассыпается большое, почти бесконечное поле. Поле… может быть, пшеничное? Что-то живо шевелится в памяти, и Юрка хмурится, цепляясь пальцами за свитер. Пшеничное поле, слезы, расставания. Юра невесело усмехается. Лис. Лис и Маленький принц. Вот кто вспомнились ему. “Когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать”.