7 days — 7 works

      Туман здесь был гуще, тяжелее, словно соткан из пепла забытых молитв. Небо не синее и не черное — оно цвета старого серебра, проткнутого иглами мертвых звезд. Город стоял на берегу реки, но вода в ней текла вверх, к облакам, унося обрывки писем, которые никто не успел прочесть. ‎ ‎      Дома здесь имели привычку менять очертания. Только отвернешься — и вот уже окно сместилось влево, а дверь, которая только что вела в сад, теперь открывалась в узкий переулок, заканчивающийся тупиком из зеркал. В них отражались не те, кто стоял перед стеклом, а их двойники из других миров — чужие, но до боли знакомые. ‎ ‎      Люди здесь ходили медленно, словно боялись разбудить что-то, спящее под камнями мостовой. Они носили маски, но не для карнавала — просто под тканью у некоторых не было лиц. Только гладкая, как фарфор, пустота. ‎ ‎      По ночам, с башни старого герцогского дворца доносилось пение. Никто не решался признать, что это не человеческие голоса, а ветер, играющий в трещинах колокола, разбитого триста лет назад в час, которого не было ни в одном календаре. ‎ ‎      Здесь любили, сражались, предавали — все как в настоящем мире. Только тени были длиннее, а шепоты — громче. И если прислушаться, в тишине между ударами часов можно было расслышать, как где-то далеко, за границей этого места, другой ты делает выбор, который тебе уже не суждено повторить. Джулиано ‎      Он больше не носил бархатных камзолов с гербами – только простой дублет из потертой кожи, перетянутый ремнями. Руки, прежде привыкшие к перьям и чернилам, теперь знали вес меча и шершавую веревку уздечки. В этом мире он был тем, кто открывал двери, подавал вино и стоял у стены, пока другие решали судьбу герцогства.  ‎ ‎      Но если бы кто-то присмотрелся – заметил бы, как его пальцы сжимаются в кулаки, когда Марко (нет, не «Марко», а ваша светлость) принимает очередного гостя. Как он иногда слишком долго вытирает пыль с зеркала в зале, будто надеясь увидеть в нем другого себя. Того, кому не нужно кланяться.  ‎ ‎Марко       ‎Он сидел в кресле, которое когда-то считал слишком большим для себя. Теперь его плечи заполняли пространство между резными подлокотниками идеально.  ‎ ‎– Вино, – говорил он, даже не поворачивая головы, и Джулиано (не «Джулиано», а просто «Джулио») уже протягивал бокал.  ‎ ‎      В этом мире он научился не замечать, как тот смотрит ему в спину. Научился не вспоминать, что когда-то они делили одну постель в караульне, смеясь над тем, как граф Федерико коверкал латынь. Теперь между ними лежали ковры, сотканные из молчания.  ‎ ‎      Но иногда, когда гости расходились, а факелы в зале гасли, он ловил себя на том, что ищет в темноте знакомый силуэт. Не слуги. того Джулиано.  ‎       ‎Когда их пальцы случайно соприкасались при передаче кубка, оба делали вид, что не чувствуют жара.  ‎ ‎      В другом мире Марко умер бы за него.  ‎ ‎      В этом – он даже не оставлял ему места за столом.       После ужина, Джулиано направился к комнате Марко. Он ждет его. Как он это понял? Все просто - во время подачи очередного блюда, Марко подал ему их секретный знак, который знали лишь они вдвоем. И вот, он стоит у комнаты Марко. Джулиано вошел, едва слышно ступая по ковру, впитавшему за годы все звуки. На губах еще оставался терпкий вкус граната — он съел его по дороге, раздавливая зерна между зубами, как раздавил когда-то собственную гордость. ‎       ‎Марко не поднял глаз от книги. ‎ ‎— Ты пахнешь вином, — произнес он, переворачивая страницу. ‎ ‎      Джулиано молча остановился в трех шагах. В свете каминного огня его тень дрожала на стене — худая, сломанная в плечах. ‎ ‎— Я не пил. ‎ ‎— Врешь. ‎ ‎      Пергамент хрустнул с глухим звуком. ‎ ‎— Подойди. ‎       ‎Когда Джулиано сделал шаг, Марко внезапно встал, и книга с грохотом упала на пол. ‎ ‎— Ближе. ‎       ‎Его пальцы впились в подбородок Джулиано, заставляя того запрокинуть голову. ‎ ‎— Ты действительно думал, я не замечу? — Марко провел большим пальцем по его нижней губе, стирая невидимые следы. — Ты выпил с кухонной служанкой. Говорил ей, что она красива. ‎ ‎      Джулиано не ответил. В глазах — только лед.       Там, в другом Сан-Мартино, все было бы иначе.  ‎ ‎      Там Марко, запыхавшийся, с окровавленными костяшками пальцев (он только что дрался за честь Джулиано у городских ворот), осторожно прижимал бы его к стене потайной лестницы.  ‎ ‎— Ты совсем сумасшедший, — шептал бы Джулиано, но его руки уже расстегивали бы пояс Марко.  ‎ ‎Там не было бы этой тяжелой тишины. Там они смеялись бы, спотыкаясь о собственные сапоги, торопясь прикоснуться к теплой коже под одеждой.  ‎ ‎Там Марко целовал бы его так, будто пытался запомнить вкус.  — Разденься, — приказал Марко.  ‎       ‎Джулиано повиновался, ощущая, как холодный воздух касается обнаженных плеч. Его руки дрожали — не от страха, а от ненависти к себе за то, что тело все равно реагирует.  ‎       ‎Марко наконец отложил книгу.  ‎ ‎— Ты помнишь, что сегодня? — спросил он, проводя рукой по его щеке.    ‎ ‎— Годовщина того дня, как ты стал герцогом, — Джулиано кивнул. ‎ ‎— Нет. — Марко внезапно сжал его подбородок. — Годовщина того дня, как ты перестал им быть.  ‎ ‎      Он толкнул его на ковер перед камином.       Джулиано прикрыл его губы ладонью, но не грубо — пальцы лишь слегка коснулись кожи, как перо, скользящее по пергаменту. ‎ ‎— Тише, нас услышат... ‎ ‎      Марко задыхался, но не от боли — от невыносимой нежности, с которой Джулиано касался его. Каждый палец, каждая линия ладони будто знали его тело лучше, чем он сам.  ‎       ‎Джулиано опустил голову, и его губы коснулись шеи Марко — сначала едва, затем чуть сильнее, оставляя влажный след, который тут же охлаждался на ночном воздухе.       Марко впился пальцами в его бедра, оставляя синяки на бледной коже. Джулиано стиснул зубы, но не издал ни звука — он научился молчать.  ‎— Смотри на меня, — приказал Марко, и Джулиано повиновался, поднимая глаза. В них не было страха. Только ненависть. И это заставляло Марко улыбаться.  ‎ ‎— Назови мое имя, — прошептал Марко, вонзая пальцы в его волосы.  ‎ ‎— Ваша светлость...  ‎ ‎— Нет.  ‎ ‎      Джулиано закрыл глаза.  ‎ ‎— ...Марко.  ‎ ‎      И тогда тот засмеялся — будто это была самая смешная шутка на свете. Марко двигался резко, без предосторожностей, наслаждаясь тем, как тело под ним напрягается от боли. — Я не хочу причинять тебе боль, — прошептал он, и его дыхание смешалось с дрожью, пробегавшей по телу Марко.  ‎ ‎      Джулиано двигался медленно, давая каждому прикосновению раствориться в коже, как мед в горячем чае. Когда их тела наконец соединились, Марко закинул голову назад, но крик поймали губы Джулиано — поцелуй заглушил все звуки, превратив их в тихий стон.  ‎ ‎— Ты думал о нем сегодня? — прошептал Марко, наклоняясь так близко, что губы почти касались уха Джулиано. — О том Марко, который целовал твои пальцы, как благоговейный дурак? ‎ ‎      Джулиано отвернулся, но Марко грубо вернул его лицо обратно.  ‎ ‎— Ты так прекрасен, — шептал Джулиано между поцелуями, между вдохами, между движениями, которые были размеренными, как молитва.  ‎ ‎      Руки его скользили по бокам Марко, будто пытаясь запомнить каждый изгиб, каждую шраму, каждый след от старой раны.  ‎ ‎— Он бы умер от стыда, увидев тебя сейчас. ‎ ‎      Каждое слово было ударом. Каждое движение — наказанием.         ‎      А когда волна накрыла их, Джулиано прижал его к себе так крепко, словно боялся, что утро разлучит их снова.  ‎ ‎— Я здесь, — прошептал он, и это было единственное, что имело значение в эту ночь. ‎ ‎      Когда Марко закончил, он оставил Джулиано на холодном полу, даже не взглянув назад.  ‎ ‎      А Джулиано лежал, глядя в потолок, и думал о другом мире. О том, где его имя произносили иначе.