Комок

      Рассвет в горах бывает таким светлым, что хочется зажмуриться, будто от стыда перед самой природой за то, что оттенок собственной души имеет некрасивый грязный цвет. Воздух не успел ещё прогреться, он был холоден и резок, как колодезная вода. Юнги, разоружившись и накинув одежду обычного человека, шагал к госпиталю. Каждый шаг звучал слишком громко, словно он не приходил, а вторгался и нарушал чужое уединение, окна которого горели жёлтым светом, но свет этот был не тёплым, а скорее, тревожным. Его не звали и не ждали, его предупреждали, чтобы не заходил.       Но он знал, шестым чувством знал, что найдёт его здесь, и не мог не прийти. Это ощущение появилось ещё ночью, когда он разглядывал следы. Когда увидел отпечатки лап, отпечатки босых человеческих ступней рядом с ними, тогда и всплыло его имя, и из головы оно больше не уходило.       Но видеть Тэхёна сейчас — вот так, вживую, в неярком лимонном свете ламп приёмного отделения, — было как открыть старую книгу на пожелтевшей странице, где герой умирал, а на следующей странице вдруг оживал. Писатели могли вернуть к жизни своих персонажей, могли устроить героям неожиданную встречу, окунуть их в океан чувств на пустом месте, но когда подобное происходит в жизни, то веры этому мало — будто это не реальность, а какая-то нереальная шутка.       Стоило Тэхёну оторвать взгляд от пола и увидеть вошедшего Юнги, ноги сами его подняли. Глаза приклеились к нему, а рот распахнулся: будто хочет что-то сказать, но не может или не знает что, или для него слова излишни, он же зверь, он считывает эмоции и чувства. Юнги тряхнул головой — он не должен думать о нём, как о животном. Он гибрид, но он живой человек, он смотрит глазами человека, в которых нет неукротимой дикости. Подумав об этом, Юнги ощутил, что молчание Тэхёна не было пустым, оно было сдержанным: словно каждый вдох внутри него — это решение не заговорить.       У Юнги перехватило дыхание. Он посмотрел на Тэхёна другим взглядом, теперь спокойнее, с желанием понять. Но в то же время с волнением. Где его хвалёная выдержка? Юнги сам не понимал, что с ним творится, но он не мог приказать своему сердцу перестать изображать тахикардию.       Тэхён будто не изменился лицом, и в то же время, он стал другим: подбородок — чуть острее, взгляд — глубже и немного отстранённый. Он не был похож на животное, но казалось, что он держится изо всех сил, чтобы не дать волю животному инстинкту бежать.       — Это ты, — выдохнул Юнги, не сдержавшись.       Он готовился к этой встрече годами, но сердце почему-то выбрало панику. Или, может, не панику даже, а ощущение тотальной потери контроля — все его чувства обострились и взбунтовались, они не хотели слушать холодный голос разума Юнги, который призывал сердце успокоиться, кровь — перестать бурлить, а ладони — потеть. Тэхён молчал — всё в нём было чужим, но в то же время знакомым и родным — и внимательно смотрел, будто сам не был уверен, видит ли он Юнги, или это призрак.       В груди Тэхёна что-то затрепетало. Это не страх, это глупая дрожь — как от прикосновения, которого ждал, но которое никогда не случится. Тэхён думал, что у Юнги будет другое лицо: холодное, озлобленное — солдатское, но увидел растерянность и тревогу. Он знал, что это по-настоящему.       «Он переживает…» — пришла в голову мысль. И тут же следом укололо: «Из-за своего парня, конечно. Он, наверное, с ума из-за него сходит».       Ревность — глупое чувство. Особенно для того, кто не имеет на неё ни права, ни причины. Тэхён опустил глаза. Ему казалось, что Юнги прочтёт в них все его позорные слабости, и решил, что нельзя их показывать.       Юнги ещё не знает, что его любимый сейчас на операции и жизнь его висит на волоске. А волосок этот в руках того, кто для Юнги навсегда остался дезертиром и предателем. А Тэхён же — гибрид, которых Юнги ненавидит. Он знал, что Юнги уже разрывается, поэтому молчал. Он не хотел стать тем вестником, которому отрубят голову за дурные известия.       Юнги не знал, о чём думает Тэхён, он смотрел на него и не мог собрать мысли. Тогда Тэхён ушёл, убежал, исчез. Это не было предательством, ведь они не давали обещаний, это был способ защититься. Способ, за который Юнги его осудил и продолжил служить, выполнять приказы, даже когда приказом было ловить таких, как Тэхён.       Но вот он стоит — обычный человек, он не выглядит как одичалый, от него не веет угрозой. Обычный человек, имеющий, однако, некую важность для Юнги. Тэхён не стал бы вредить Чонгуку…       Точно! Чонгук. Это паршивец совершенно вылетел из головы.       — Где… — Юнги только открыл рот, чтобы спросить, как дверцы распахнулись, из операционной, над которой ярко мигала лампа, грохоча, выкатилась каталка.       Юнги вздрогнул и повернулся, на каталке лежал бледный Джин, его будто выжали. Тэхён тут же метнулся к нему:       — Хён, ты в порядке? — спросил он басистым голосом, в котором дрожало волнение.       Он встал так, чтобы прикрыть собой Сокджина, словно он хотел его спрятать собой, и Юнги понимал причину. Но он не собирался оставаться в стороне, поэтому встал рядом, касаясь плечом плеча Тэхёна, попутно отмечая, что тот выше и плечи его шире.       — Всё хорошо, Тэхён-и, — слабым голосом отозвался Сокджин, а потом его взгляд заметил Юнги, и он ахнул. — Юнги? Что ты здесь…       — Что с тобой? — перебил его Юнги. — И где Чонгук?       — Чонгук, вот как его зовут, — сам себе сказал Тэхён. Юнги посмотрел на него требовательно, и Тэхён не стал умалчивать: — Он попал под лавину, я не знаю причин. Я нашёл его, когда снег уже сошёл. И принёс к тому, кто может его спасти. А Джин хён стал донором крови.       — У вас есть врач, это хорошо. Я пойду в операционную и буду помогать, я ассистировал операциям, когда была острая необходимость, — сказал Юнги командирским тоном — так, будто это не обсуждалось, но он не учёл того, что здесь не было его подчинённых.       — Какого чёрта ты вообще тут нарисовался? — скривился Джин. — Зачем приехал на Тибет? Сто лет тебя тут не ждали.       Он уже оценил, что в руках Юнги нет оружия, а значит у него нет намерения их убить, разве что голыми руками. Но он не рискнёт, ведь знает, что Тэхён гибрид.       — Ты меня никогда не ждёшь, — оставался холодным Юнги, — ты и в прошлый раз оказал не самый радушный приём.       — Потому что я не рад солдатам.       — Я здесь не как солдат.       — Да неужели? — воскликнул Джин, приподнимаясь на кушетке. — Мы не дураки, мы знаем, что ты здесь со своим отрядом. На своём суперсекретном задании.       — Откуда? — удивился Юнги, но ответ пришёл быстро: — Чимин? Он здесь, да? Конечно, он знает, как мы работаем. Следит за нами?       Дезертир, предатель или друг? Юнги не знал, кем стал ему Пак Чимин. На встречу с ним он точно не надеялся, или, по крайней мере, не здесь, не сейчас и не так. Это даже пока не встреча, но ощущение было такое, будто Чимин стоит на расстоянии вытянутой руки.       — И что ты сделаешь, когда снова встретишь его? Поймаешь и свяжешь? Посадишь в тюрьму за то, что он настоящий человек и поступает так, как велит его большое сердце, а не как приказывают бездушные твари, именующие себя людьми? — почти плевался едкими словами Джин. — Подумай и скажи, что скажешь на то, что он спасает твоего солдата прямо сейчас, уже несколько часов к ряду он стоит на ногах и спасает твоего чёртового солдата, который… который… да чёрт его знает зачем он попёрся в горы! Идиот.       Сокджин взмахнул руками и сложил их на груди, впиваясь пальцами в бицепсы; он прищурил глаза, под правым глазом быстро билась жилка, делая его взгляд немного сумасшедшим, а на шее пульсировала вздутая вена — всё его тело билось в истерии, которую он пытался сдержать, но не получилось, и он наорал на бывшего друга.       — Чимин оперирует? — Юнги верил и не верил одновременно. У него есть навыки для этого, но стал бы он спасать того, кто несёт ему потенциальную опасность? Пак Чимин, которого он знал, стал бы. И похоже, это осталось неизменно.       — Да, — желчно выплюнул Джин, — и не смей лезть в его операционную. Что если ты выбьешь его из колеи свои появлением? Твой Чонгук не выживет, если Чимин не сможет сконцентрироваться. Так что не лезь.       Высказавшись, Джин спустился с каталки, прошествовал к креслам и сел, как охранник, на входе, мимо которого не проскочит ни одна мышь. Дежурный принёс Сокджину горячий чай с молоком и сахаром и вручил шоколадку. Поблагодарив кивком головы, он, так и не стряхнув с себя недовольство, взял это в руки и принялся медленно есть. Сладость казалась пресной, но он ел, потому что ему нужно было восстановить силы.       Сокджин сильный, несломимый, как стальной прут он мог гнуться, но всегда возвращался в первичную форму, и Тэхён всегда старался брать с него пример. Поэтому он запретил себе распускать сопли и на просьбу Юнги поговорить лично пригласил его в комнату, служившую кухней. Она была маленькая и не гарантировала уединения — в ней не было двери, и всё, что происходило внутри, отлично просматривалось с кресел, где сидел Сокджин. И конечно, он смотрел — настороженно навострив уши и перестав жевать.       Комната была тесной — кухонный закуток, больше подходящий для одного. Двое плечистых взрослых мужчин, между которыми располагался лишь табурет с установленной на него микроволновкой, стояли почти вплотную. Запах Юнги, слишком сильный для обоняния гибрида, тут же заполнил всё маленькое пространство, и Тэхён заметил, что это его успокаивает. Он будто вернулся на много лет назад, когда был маленьким и неуверенным котёнком, а большой и уверенный Юнги чесал его за ушком, водил ладонью по животику, Тэхён от этого мурчал и легонько покусывал его пальцы, заигрывая, Юнги ворчал на это, Тэхён урчал и подставлял лапки со втянутыми коготками. Юнги не смущало, что лапки выглядят как-то иначе, что у него в густом меху низко посаженные и округлые уши, а ещё чётко выраженные «бакенбарды» на щеках. Сокджин сказал, что его кот породистый, и Юнги ему верил, ведь тогда совершенно не разбирался в животных, но говорил, что шерстяной комок слишком толстый, а сам при этом не упускал возможности зарыться тонкими пальцами в густой шелковистый мех. Тэхён помнил его касания и помнил запах — пах Юнги всё так же умопомрачительно.       Юнги сразу занял оборонительную позицию.       — Я не за вами пришёл, Тэхён, поверь.       — За кем?       — Мне нужен Чон Хосок, — сказал Юнги честно. В этот момент он хотел, чтобы Тэхён ему поверил. Зачем это так важно — пока неясно. — Он гибрид медведя. Моё задание — поймать его.       — Или ликвидировать?       — Или ликвидировать, — повторил Юнги.       Предупредить Хосока — мысль почти кричала, отражаясь пульсацией вены на лбу. Но Тэхён прижал ко лбу палец и мотнул головой — нет, он не поведётся на это. И зачем он так честен с ним, с гибридом? Неужели рассчитывает, что Тэхёна можно посадить на поводок и использовать как поводыря?       Буквально несколько часов назад Тэхён в своих мыслях опасался, что предстанет перед Юнги неприглядно, но сам же на него накинулся, как голодная собака на кость. Но Юнги сам начал с вранья, он сказал, что пришёл не как солдат, он хотел обмануть, и что-то внутри Тэхёна перевернулось, все годы вожделенного ожидания вдруг перестали быть истиной. Сейчас перед ним снова стоял тот самый солдат, который хотел поймать его и надеть на него наручники, с той лишь разницей, что сейчас он хотел поймать другого гибрида. Но все они — одно целое.       — Надеешься выследить его через меня? — сказал он понимающе. — Не жди помощи от меня. Я не собираюсь поддаваться на твои детские уловки.       Чимин научил его, он раскрыл множество хитростей, к которым прибегают солдаты под прикрытием, и их актёрское мастерство могло бы заслужить Оскар. Но вместо золотой статуэтки они брали пленных и с блеском завершали задание.       — Нет, я не ожидал встретить ни тебя, ни Джина, ни тем более Чимина. Мне казалось, — он запустил руку в стриженные волосы и коротко рассмеялся, — что Чимин спрячется лучше. Но Тибет… — Юнги снова провёл рукой по волосам, теперь нервно, будто злился на них за то, что они остались такими же короткими, как шесть лет назад. Всё в его облике осталось прежним, но внутри — нет. — Это не то место, куда бы пошёл человек, который хочет исчезнуть.       — Это именно то место, — ответил Тэхён, не сводя с него глаз с огромными зрачками. Юнги всегда удивлялся, как у человека может быть такой большой, почти выдавливающий радужку, круглый зрачок. Тайна давно раскрыта — Тэхён гибрид. — Если ты не хочешь, чтобы тебя нашли, иди туда, где холодно и пусто. Где никто не выживает. Где ты сам себе и зверь, и брат; и друг, и враг. Здесь можно стать частью скалы. Или снегом. Никто не заметит. — Он говорил глухо и оборвано. В нём вдруг стало слишком много Ким Сокджина — того самого, что разговаривает с тобой, будто с дураком, потому что он уже всё сказал, но приходится разжёвывать.       — Значит, ты спрятался.       — А ты разве нет? — Тэхён резко поднял глаза.       Юнги чуть дёрнулся, не ожидая хлёсткого удара. Он и не знал, что этот парень научился смотреть глубже. Видеть то, что не снаружи, а притаилось под кожей, где-то за стальной клеткой, выкованной из устава, солдатской формы, рации и кода безопасности, в которой под замком трепещет одинокое сердце.       — Я выполняю приказы.       — И это объяснение тебя спасает? — Тэхён прищурил один глаз и поставил вопрос по-другому: — А от себя?       Повисла тишина — протяжная, залипшая в воздухе, — и Юнги задумался, ведь в этой фразе и есть весь он целиком и полностью: Юнги тоже прячется, только прячется он не в горах, а внутри себя, и найти его не мог пока никто, он и сам себя не находил. А Тэхён уже протоптал мысленную тропинку, но пока, осторожничая, не ступал на неё.       Юнги не отвечал, Тэхён прочёл ответ в его глазах. Помолчав немного, он сделал шаг ближе, голос стал тише, но не мягче:       — Кого ты ненавидишь? — Юнги непонимающе моргнул. Тэхён продолжил: — Гибридов. Нас. Меня. Чимина и Джина. Всё, что не по уставу. Всё, что вылезает за рамки. Ты правда… так ненавидишь? Или тебе сказали, что так надо? — Юнги молчал. Тэхён не отступал. Он был очень близко, но ему казалось — недостаточно, хотелось подключить все свои способности, и он стал менять форму: запястья покрыл тонкий шерстяной покров, который заканчивался на сгибе локтей, пальцы остались прежними, но аккуратно подстриженные ногти с полукружьями лунул удлинились и чуть заострились, шея стала визуально толще, на ней тоже проступил плотный пушок, плавным каскадом ниспадающий на предплечья, подбородок стал мягче, но скулы — острее, в области висков проявилась серебристая проседь, Юнги почувствовал, что тело его стало жарче. Жар этот не пугал — он не обжигал, он обволакивал теплом.       В инструкции написано, что гибрида в полуобращённом состоянии узнать легко: он скалит зубы и рычит, от него будто волнами исходит опасность — его мускулы напряжены, он готов к прыжку, готов вцепиться в глотку человека и разорвать, потому что не контролирует себя.       В инструкции не написано, что от него может исходить приятное тепло, к которому хочется прижаться так сильно, как мокрая варежка липнет в батарее. Там не написано, что его глаза — умные и внимательные — станут светиться как старые лампы накаливания, от которых во всём мире уже избавились в угоду энергосберегающих. Там и слова нет о том, что самому захочется замурлыкать и приластиться к нему…       Юнги поджимал губы, он так и не мог ничего сказать — слова будто застряли в горле. Но Тэхёну было что сказать, вернее, спросить:       — Я просто пытаюсь понять. Это что, удобнее? Держаться за ненависть, потому что так проще? Потому что иначе надо будет думать самому?       Голос его не изменился, говорил он не злобно. Даже не с обидой. Больше с чем-то вроде усталой настойчивости. Как человек, который слишком долго носил вопрос в своей голове и наконец решился задать. «Как человек», — повторил сам себе Юнги. Тэхён стоял перед ним в своей первобытной промежуточной форме и не свирепствовал, не был страшен, взгляд его был осознан, слова — продуманные. Единственное — он эмоционировал, но это можно понять.       Юнги хотел ответить, хотел сказать что-то резкое, или логичное, или хотя бы что-то привычное, но в голове всё смешалось в какой-то комок. Комок. Юнги усмехнулся каламбуру и помотал головой.       — В отданном мне приказе нет ни тебя, ни Чимина, ни тем более Джина, — сказал он твёрдо на выдохе. Тэхён почувствовал на своей коже его дыхание, в котором зубная паста соревновалась с сигаретами. — Я пришёл не с войной, мои руки пусты — в них нет оружия.       — Скажешь, не твои солдаты рассредоточены по периметру?       — Скажешь, не твои друзья-гибриды взяли нас в кольцо?       — Я не просил их об этом, — не стал отнекиваться Тэхён. Наверняка гибриды повылазили из пещер, ведь это на их территорию пришли чужаки и пытаются качать права. Чужаки хотят забрать вожака, и Хосока без боя Юнги не отдадут. — Это обычная самозащита.       — Мы тоже хотим защитить себя.       — С оружием в руках.       — Ваше оружие всегда при вас — это ваша сущность.       — И она не идёт ни в какое сравнение с вашей сучностью, — пошутил Тэхён, но ни один из них не рассмеялся, лишь в коридоре раздался глухой смешок — Джин. Тэхён продолжил: — А в твоём уставе указано, как спать по ночам? Как засыпать, когда не знаешь, что тебя встретит завтра?       В груди кольнуло, но Юнги упрямо выдвинул вперёд подбородок:       — Проблемы со сном решает не устав, а психотерапевт.       — А кто в его роли — твоё начальство? Те, кто решает, кому жить, а кому нет? Им, наверное, спится отлично.       Юнги отвернулся. Он чувствовал, как под кожей на шее дрожит мелкий нерв, он вспомнил пульсацию жилки на шее Сокджина, вспомнил его вспышку гнева и понимал, что и сам очень близок к тому, чтобы взорваться. Будто кожа больше не выдерживает форму, либо он становится настолько бесформенным, что этому хаосу не место в его теле.       — Это не ненависть, — выдавил он. — Это следование правилам. — Слова прозвучали нечётко, будто порядок был нарушен или приобрёл фальшь, или он всегда был фальшивым? Он выдохнул. — Это просто порядок, без него будет настоящий хаос, — чёрт, у него в голове сейчас хаос, по венам течёт хаос, — а в нём невозможно выжить.       — А если хаос и есть порядок? — тихо спросил Тэхён.       Он поставил вопрос так, как Юнги никогда и не думал на него взглянуть, вывернул под самым нелицеприятным углом — углом, который не отобразить на бумаге, он доступен только если смотреть на него в трёхмерной системе координат.       Юнги снова замолчал. Он устал. Прямо сейчас, в этом моменте это стало так ощутимо: он устал от своей уверенности, от выстроенных конструкций, от того, что кто-то всегда должен быть прав, а кто-то виноват. Будто есть только два цвета — чёрное и белое. Либо люди, либо гибриды. Но здесь, в этих будто сужающихся стенах импровизированной кухоньки всё окрасилось в серый. Юнги чувствовал, что он становится меньше, будто скукоживаясь, ему не хватало воздуха, не хватало инструкции.       

***

      На счастье Юнги (или несчастье, как знать), дверь операционной распахнулась, лампа над ней погасла, и яркий свет юркой полосой скользнул по полу и исчез за захлопнувшейся дверью.       Вышел Чимин — медленно, не поднимая высоко стоп, будто ступал по дну океана. На белом халате алыми маками выделялись высохшие пятна крови, видимо, во время операции не всё шло гладко, и струя крови обрызгала его, оставив россыпь мелкого бисера на шее. Его влажные от пота волосы выскочили, как только он стянул с себя шапочку и бросил её прицельным броском в корзину, как шлем после боя; круги под глазами стали немного светлее, теряясь на загорелом лице, лишённом контрастирующей белизны шапки, но это не делало его менее измотанным.       Джин тут же поднялся и преодолел расстояние между ними в два прыжка, обнял его без слов. Обнял так, будто хотел его в своих руках укачать, будто обнимал не тело, а его выжатое сердце — с невероятной бережностью. Чимин чуть пошатнулся от неожиданности, но сразу вовлёкся, уткнулся в его плечо, положил руки на талию и выдохнул. Этот выдох Юнги услышал даже издали. И ему вновь стало казаться, будто это сон. Или экранизация романа, в котором сценарист переврал весь сюжет, чтобы добавить динамики и оживить его, чтобы сбежались критики, и самым первым будет главный герой — Юнги.       Всё, буквально всё казалось ненастоящим, и только горячее дыхание Тэхёна не позволяло ему поверить в то, что он сходит с ума. Тэхён горячий и настоящий, а глаза Юнги не врут. Это Пак Чимин, который провёл операцию по спасению идиота сержанта Чона.       Юнги сам не понял, как ноги отвели его к Чимину. Он встал перед ним, как вкопанный, и не знал, что сказать. Глаза отчего-то подёрнулись влажной плёнкой, это было ново и непривычно. Где его хвалёная выдержка? Где холодный расчёт и умение абстрагироваться? Почему Юнги ощущает себя разобранным, словно вся его конструкция лежит грудой разломанных кирпичей на полу?       Чимин заметил его сразу, когда Юнги ещё был на кухне. Заметил его лицо на периферии зрения, но сам себе не поверил. Он знал, что Юнги на Тибете уже почти две недели, и знал, что он придёт за своим солдатом, и возможно, даже с оружием, но всё равно его лицо, казалось, навсегда останется воспоминанием. Чимин ведь даже не ездил в Лхасу, чтобы посмотреть на него. Он знал, что Тэхён его караулит чуть ли не на постоянной основе, он знал, что скучавший по нему Сокджин хочет встретиться, чтобы, вероятно, поругаться — этот язык любви Джина был уникальным, — но сам не хотел встречи. Встреча сама их нашла — бывших друзей, между которыми лежало предательство одного и предательский выбор другого.       Чимин чуть отстранился от Джина и поднял глаза. Их взгляды столкнулись. Юнги вновь почувствовал себя очень маленьким — как песчинка.       Каждому был знаком взгляд другого: большие глаза с нависшими веками против узких лисьих глаз — взгляды были даже слишком хорошо знакомы, и в то же время они были совсем чужие — с налётом опыта выживания друг без друга, друг против друга. Взгляды говорили громче слов: «Я знал, что ты придёшь. Я надеялся, что ты не придёшь. Прошу, не спрашивай, почему я не жалею». Которым противостояло: «Ты дезертир. Ты нарушил присягу. Ты оставил меня». Но оба молчали — слова в голове бегали туда-сюда, сталкивались, как в рации при плохой связи.       — Как он? — спросил Тэхён, который на растерянном лице Юнги читал боязнь услышать, что его возлюбленный не перенёс произошедшего с ним.       Ему и самому было страшно услышать о непоправимом, но он безгранично верил в способности Чимина, и тот не подвёл, кивнул и, прочистив горло, подтвердил:       — Жить будет.       Юнги выдохнул, он сам не понял — это облегчение или растерянность. Потому что он совсем забыл о своём солдате, ведь перед ним появились те, кто был намного важнее. Чонгук не стал менее ценным, но услышав, что он под скальпелем Чимина, ему пришло знание, что с ним всё будет хорошо, а с Тэхёном не было: он ранил словами так, как не мог поранить ни один меч. Он стоял за его спиной, и Юнги казалось, что жар сменился холодом — ему слишком много чего казалось.       А может это он попал под лавину? Может он наступил на мину и подорвался? Где-то в горах, может, и не в Тибете даже, мало ли гор на свете.       Глупости!       Юнги моргнул и снова посмотрел на Чимина. Он был вымотан, но в то же время спокоен и тих. Совсем другой, незнакомый ему взрослый Чимин.       А Юнги — нет. Он не взрослел, он будто всегда был взрослым, даже когда был маленьким. И всегда был спокойным, как удав проглотивший слона. Но сейчас спокойствие его покинуло.       Он не понимал, отчего так сильно бьётся сердце, почему он не может успокоить себя так же ловко, как это делает Чимин. Или это Джин действует на него так? Рядом с Джином всегда было хорошо, но это «хорошо» осталось далёким воспоминанием, а день, когда Тэхён перед ним обратился и Чимин предал его, врезался в память, как насечка на гранитном камне — глубоко и верно.       Юнги не донёс на Тэхёна и скрыл свою связь с Сокджином, о Джине детективы, которые занялись поисками лейтенанта Пака, узнали самостоятельно, а Юнги засвидетельствовал, что понятия не имеет, что тот встречался с парнем, это считалось недостойным военнообязанного. Ему не верили — пришлось дать показания на детекторе лжи, и Юнги прошёл его с блеском. Лейтенант Пак Чимин, у которого не было семьи, и, как оказалось, друзей, остался именем в досье; там, где раньше был боевой товарищ, осталось несколько букв, обведённых в протоколе — «дезертир».       По уставу его нужно арестовать. Сдать. Не думать и не чувствовать. Солдаты не думают — солдаты исполняют. Это всегда было так. Вот о чём думает Юнги, вот что было страшно — он не знал, на что способен. Но солдат должен знать, что делать, а командир — обязан. Юнги чувствовал, что он ни то, ни другое.       А если бы Чонгук умер?       А если бы Чимин его не спас?       Но он спас, спас его своими руками. Чимин знал, кто лежит перед ним, и всё равно выбрал спасение чужой жизни. Даже Джин отдал сержанту свою кровь, не для награды и не из чувства долга. Просто потому что они такие люди — настоящие.       Юнги продолжал смотреть на Чимина, но в этот момент он не видел ни врага, ни дезертира, а просто Чимина. Этот Чимин нашёл своё место, нашёл своего человека и за своё он готов драться. По-геройски. А Юнги остался со своими демонами.       За что он готов драться? Неужели вся его жизнь приводится в действие одними приказами?       — Тебе лучше уйти, — спокойно сказал Чимин, размыкая объятия с Джином и разминая плечи. — Иди отдохни, для тебя ночка тоже выдалась сложной. Твой боец теперь мой пациент, я прослежу за ним, обещаю. Но будет здорово, если ты поделишься с нами его медицинскими показаниями.       Юнги напрягся. Внутри что-то ершисто упёрлось: нет, я командир, это мой солдат, мой долг — быть рядом, а делиться его медицинскими записями запрещено по уставу. Но взгляд Чимина был ясным, в нём не было давления или вызова, это была констатация.       — Пока ты здесь, — продолжил Чимин чуть тише, — мы не сможем выдохнуть. Никто из нас. Дело даже не в том, что ты даже сейчас смотришь так, будто проверяешь, не сбежим ли, будто мы можем это сделать, — Чимин усмехнулся. — К тому же твоя мини армия ужасно напрягает. Я не видел их, но я знаю, как действует отряд специального назначения. Сними этот бесполезный караул. Тут нечего выслеживать. А если огорчите местных гибридов, то лавина покажется вам лаской.       — Угроза? Так ты с ним в сговоре? — нахмурился Юнги, будто услышал только последнее. — Значит, лавина на самом деле не случайность?       — Этого я не знаю наверняка, — покачал головой Чимин. — Может так, а может и нет. Проверять не советую. И это не угроза, а дружеская подсказка.       — Разве мы друзья?       — Это тебе решать, — сказал Чимин и отвернулся от него. — Тэхён и Джин, вы тоже отправляйтесь домой. Санитар Субаш, проверьте, почему пациента не переводят в палату.       Юнги хотел что-то возразить, но Чимин полностью переключил своё внимание на других, и он не стал перебивать. Никто не хочет навредить Чонгуку. Иначе зачем бы его спасали.       Санитар Субаш оказался расторопным, и уже через пару минут Чонгука выкатили из операционной. Чимин остановил каталку и проверил его, кивнул и разрешил ехать дальше. Лицо Чонгука было бледным, как у мертвеца, но грудь мерно вздымалась и опускалась, прикреплённая к кровати система усердно капала.       Тэхён возмущался — он говорил, что спать совсем не хочет и будет дежурить у койки Чонгука хоть целые сутки, — а Юнги стоял и смотрел.       Его попросили уйти, но глядя на обескровленное лицо Чонгука, Юнги колола вина, а ноги словно приросли к полу. Он развернулся механически, делая это поэтапно, как шарнирная кукла: сначала голова, потом плечи, корпус, потом ноги. Он уходил медленно, ломко, с неуклюжестью человека, у которого перестали сгибаться суставы.       Трое, замолчав, проводили его взглядами в спину. Воздух за его спиной завихрился от несказанных слов. Ни один не окликнул, не пошевелился — будто сами стали частью коридора, вытянутого, как струнный смычок. Они знали, он ушёл не навсегда, он ещё вернётся. Вернётся не из долга и не из принципа, а потому что не умеет не возвращаться.       «Вернётся к нему», — кольнула ревность сердце Тэхёна. «Вернётся, чтобы ворчать и устанавливать свои порядки», — сдвинулись брови Сокджина. «Вернётся, потому что я бы тоже вернулся», — взмахнула крыльями птица надежды, вырываясь из груди Чимина.