Темный шоколад (Dark Chocolate)

«Мне жаль, что я пропустила наш вчерашний обед». Гермиона встала и обняла Джинни, как только ее подруга вошла в кафе. «Я прощаю тебя», — сказала Джинни с легкой улыбкой. «Но ты пропустила их фирменный пастуший пирог». Гермиона рассмеялась. «Не уверена, что смогла бы это переварить в любом случае». Когда Джинни вопросительно подняла брови, Гермиона одними губами прошептала: «Месячные». «Аа, теперь я понимаю», — ответила Джинни, когда они обе сели за свой обычный столик у большого панорамного окна, выходящего на маленький сад по соседству. «В этот раз было особенно ужасно». «Но теперь уже лучше?» Гермиона наклонилась вперед на локтях. «Их больше нет. Полностью закончились за 24 часа». «Мерлин», — сказала Джинни с беспокойством на лице. «Тебе следует провериться? Это кажется как-то неестественно». В этот момент Гермиона задумалась, стоит ли рассказывать Джинни все: о таинственной коробке конфет, о том, как ее логический ум был захвачен первобытными сексуальными побуждениями, о том, что ее муж стал странно внимателен к ее потребностям. «Я...» — начала она. Джинни уставилась на нее, ожидая. «Я думаю, что ничего страшного», — неуклюже закончила она. «Вероятно, это из-за стресса. К тому же, целители ужасно необразованны в вопросах женского здоровья». Они обменялись вздохами и обе отпили по глотку чая. «Что вы с Гарри делаете на праздники в этом году?» — спросила Гермиона. Ужас сжал ее живот при мысли о холодных, темных днях, проведенных в одиночестве в доме, пока Министерство закрыто. В то же время она так устала от Прунеллы, что думала, что взорвется. Камень и наковальня, и она жила сломленной и кипящей между ними двумя. «Мы едем домой в Нору на целых две недели. В этом году приедут все, даже Чарли, так что можешь себе представить, как мама сходит с ума, подготавливаясь ко всей этой готовке и украшению. У нее такие длинные списки, что конец пергамента практически в саду!» Они обе захихикали. Ее вопрос вертелся у нее на языке, чтобы спросить о Роне, но она воздержалась. Она спрятала все свои сожаления в глубокой, темной коробке, хранящейся в дальних уголках ее сознания. Было бы глупо снова ее открывать. “Застелила свою кровать, теперь ложись в нее.” Она вспомнила, почему она ненавидела свою бабушку. «Ты и…» — нерешительно спросила Джинни. «Запланировали ли мы с Северусом что-то? Наверное, просто проведем время дома», — сказала она. От ее улыбки ее кожа стала тонкой и стянутой. «Я собираюсь попробовать приготовить полноценный рождественский ужин, включая хлебный соус». Джинни сморщила нос. «Зачем тебе эта ужасная традиция?» Она пожала плечами. «Вот именно поэтому, это же традиция». Ее настоящий план был все испортить и с размахом подать испорченные блюда мужу. Сухая, пережаренная индейка, горькая брюссельская капуста, пюре, по консистенции напоминающее цемент. Но теперь, что-то изменилось между ними. Она не была уверена, что это было, и заботило ли это ее вообще, но мысль о том, чтобы испортить любимое праздничное блюдо ради злобы, вызывала у нее тошноту. «Ну, я надеюсь, что вы с Северусом хорошо проведете время. Если ваши планы изменятся, вы всегда будете желанными гостями в Норе на ужин». Джинни потянулась и похлопала Гермиону по руке. Слезы грозили навернуться на глаза, но Гермиона с трудом моргнула и широко улыбнулась. «Спасибо». По дороге домой она зашла в супермаркет и купила ингредиенты для торта — точнее, морковного торта — с домашней глазурью из сливочного сыра. Ее мать всегда делала его в декабре, и весь дом пах теплой корицей. Она не забыла купить маленькую банку измельченных ананасов — секретный ингредиент. Было что-то в запахе морковного торта, что заставляло ее чувствовать себя уютно и комфортно. Это означало, что она дома. Она сглотнула, заплатила за продукты и аппарировала в холодное, мрачное место, которое явно не было ее домом. Она разложила все ингредиенты на столешнице, повязала фартук вокруг талии поверх свитера и принялась за работу. Она включила старое маггловское радио на батарейках, которое она купила на улице возле Министерства в порыве праздничного ажиотажа... Это было то, что ее муж, вероятно, не одобрил бы, как и торт. Было несколько волн, транслирующих рождественскую музыку, поэтому она увеличила громкость и обнаружила, что танцует и поет, просеивая муку и натирая морковь. Когда пирог был в духовке, а она тонула в корице и воспоминаниях, она начала готовить простой ужин из курицы и овощей. Она была удивлена, когда Северус влетел через парадную дверь, а не поднялся по лестнице из своей лаборатории. «Ты был сегодня в Министерстве?» «Да», — сказал он мимоходом, даже не потрудившись снять плащ, прежде чем открыть дверь в подвал. «Ужин через двадцать минут». Никакого ответа. Она достала слои своего торта — они был в двух круглых формах — и ухмыльнулась, увидев великолепный карамелизированный цвет снаружи. Охлаждающие чары быстро довели его до комнатной температуры, и она начала покрывать нижний слой глазурью из сливочного сыра, прежде чем добавить верхнюю половину торта и тщательно покрыть глазурью все. Когда все было готово, она отступила назад, и в ее груди поднялась волна гордости. Это было прекрасно, и она не сомневалась, что это будет вкусно. Зачем она вообще потрудилась приготовить ужин? Торт был бы лучшим выбором еды! Северус был в столовой, когда она вынесла их тарелки, и, конечно же, у него в руке был кусок пергамента, который он, правда, отложил в сторону, как только она поставила свою тарелку. Он посмотрел на еду, моргнул, а затем снова посмотрел на нее. «Как ты сегодня?» — спросил он с холодной вежливостью. Это контрастировало с его горячими бархатными глазами, которые, казалось, внимательно ее изучали. «Я в порядке», — сказала она и откусила кусочек цуккини. «Я слышал музыку?» Она фыркнула. «Ну, я бы не стала рассказывать тебе, что ты слышал или не слышал. Но да, я купила радио и включила праздничную музыку, пока готовила». Он посмотрел на нее, но ничего не сказал. После нескольких минут неловкого жевания он прочистил горло. «Сегодня шоколад у меня». «Что?» — спросила она с притворной беспечностью. Кому нужен шоколад, когда есть морковный торт с глазурью из сливочного сыра? Только это была ложь... ее интерес к шоколаду не имел ничего общего с десертом. «Я открыл его». Она быстро подняла глаза. «Гималайская розовая соленая карамель», — продолжил он. Его взгляд опустился к ее губам. Ее сердце забилось. «Ты съешь свою половину после ужина». Это был приказ, отданный с темной и восхитительной угрозой. Она не думала о его перемене в настроении или о том, что он может быть таким же возбужденным, как и она. Нет. Все, что она смогла сделать, это ответить хриплым — «Хорошо». Она надеялась, что он не заметил ее трясущихся рук, когда она заканчивала ужин. Затем он левитировал ей половину конфеты, обернутой в темный шоколад с намеком на розовые кристаллы сверху. Когда она подняла глаза, он наблюдал за ней. Поэтому, поскольку она не могла не подстрекать его, она отправила ее в рот без фанфар и проявления эмоций. Закатив глаза, она взяла свою пустую тарелку, прошла мимо него, даже не взглянув, и отнесла ее в раковину на кухне. Соленая карамель была восхитительна. Она таяла во рту и скользила по ее горлу, как будто она проглотила каплю солнечного света, такую ​​теплую, яркую и сладкую. Она могла бы съесть их тысячу. Это было немедленно, ее желание. Еще еды! Когда она посмотрела на свой торт, у нее мелькнула дикая мысль зарыться в него лицом. Вместо этого она подняла его и отнесла в столовую. Северус откинулся на спинку стула, делая глоток красного вина. «Я испекла торт на десерт», — сказала она. Она все еще слегка улыбалась при мысли о том, чтобы взять кусок морковного торта руками и засунуть его в рот. Он моргнул, глядя на ее творение, бесстрастно, и ее лицо вытянулось. Нервы начали покалывать под кожей, и она обнаружила, что с нетерпением ждет его комментария. «Я...» — он замолчал. «Я не ем торты...» Она стояла там, застыв. “Я не ем торты?” Он мог бы также ударить ее по лицу. Зачем она вообще попыталась? Потому что ты жалкая, сказала она себе. Теплое сияние в ее груди, созданное традиционной рождественской выпечкой, погасло, и она была чертовски зла, на самом деле. «Чёрт возьми, Северус! Каждый раз, когда мы делаем хоть один кропотливый шаг вперед в этих фиктивных отношениях, ты обязательно должен все испортить!». Она вытащила палочку из кармана фартука и получила мрачный укол удовлетворения, когда он вздрогнул, но она не направила её на него. Вместо этого она отправила свой стул со скрипом по деревянному полу в сторону от себя. Затем она поставила ногу на сиденье и использовала его, чтобы забраться на обеденный стол. Каждый дюйм её тела кипел, дрожа от ярости. Она поставила обе ноги по обе стороны красивого глазированного торта, так невинно покоящегося на краю стола. «Гермиона». «Нет, Северус», — прошипела она дрожащим голосом. «Мне так надоело, что ты обращаешься со мной как с раздражающим предметом мебели в этом доме, о который ты постоянно спотыкаешься. Тебе так сложно проявить хоть каплю уважения к собственной жене? Твое равнодушие разрывает меня на части, и это моя собственная чертова вина, что я продолжаю надеяться. Я всегда надеюсь, это неумолимо и изнурительно, но я всегда продолжаю надеяться». Слезы в ее глазах горели так же жарко, как и ее гнев. «С меня хватит». Она была такой чертовски глупой! Как она могла подумать, что попытка сохранить заветную традицию закончится чем-то иным, кроме презрительного разочарования? Внезапно ей захотелось разрушить что-то прекрасное, и поскольку удар мужа по его огромному носу, скорее всего, раздробил бы ей костяшки пальцев, она сделала следующее лучшее, что можно было сделать. Гермиона испарила свою одежду, с грохотом отбросила палочку в сторону и встала, черт возьми, прямо над своим тортом. БАХ. Она плюхнулась в торт своими складками, своей промежностью, села на него задницей и это ощущалось просто восхитительно. Запах ее естества, корицы и сладкого сливочного сыра ударил ей в ноздри, как дорогой парфюм, и она почти застонала. Она растянулась на столе, широко расставив руки, свесив ноги через край, и вся эта ярость вылилась из нее на волне возбуждения. Все это было так нелепо. Она начала хихикать, но затем задохнулась и захлопнула губы, когда он навис над ней с лицом, похожим на грозовую тучу. «Ты не дала мне договорить, ведьма. Я собирался спросить, есть ли еще ужин перед десертом», — прорычал он ей в лицо. «Потому что я умираю с голоду». Затем он ухмыльнулся ей со зловещим намерением. «Но теперь я точно знаю, что буду есть». Пока он говорил, она тайком наклонилась, сжала в кулаке кусок торта, и как только он закончил говорить, она ударила им по его самодовольному лицу. В тот же миг его глаза потемнели, а из глубины горла раздался низкий рык. Она не смогла сдержать укол страха, который пронзил ее живот. Она зашла слишком далеко? Глазурь скользнула по его щеке и шлепнулась ему на плечо. Он щелкнул пальцами, и вокруг ее запястий вспыхнули зеленые и красные ленты. Чертов придурок, издевающийся над ее рождественской радостью. Он связал ей запястья и лодыжки, пока она брыкалась и боролась. Ленты были шелковистыми, но прочными и натирали ее чувствительную кожу. Она с ужасом и сильным возбуждением поняла, что ее тело раскинулось на обеденном столе для него, как блюдо на пиру. А он посмотрел на нее сверху вниз, обещая поглотить ее целиком. «Северус», прошептала она. Он обхватил руками ее дрожащее тело по обе стороны и опустился, дюйм за дюймом, к ее измазанной тортом промежности. Она была поймана, поймана и связана, в его лентах, в его бездонном черном взгляде, и в этом браке. Оковы на ее лодыжках натянулись, и она ахнула, когда ее липкие, измазанные глазурью бедра раздвинулись. И он засунул свое лицо в торт между ее ног. Звуки были непристойными. Гермиона хотела бы, чтобы она могла закрыть уши руками. Он ел ее, покусывая ее половые губы и торт, облизывая ее клитор, пока глазурь все больше размазывалась по его лицу, всасывая ее, чтобы получить каждую последнюю крошку изнутри. Крик запнулся и перешел в хныканье у нее в горле. Все, что она могла сделать, это извиваться и принимать все, что он делает с ней. Звуки, как он поедает ее, как он глотает и пошлое причмокивание наполняют комнату. Черт, это было ее наваждением. Ощущения божественные. Все затуманилось, и каждое медленное моргание ее глаз показывало только вспышки. Северус наклонился над ней и засунул ей в рот, в горло свои пальцы, измазанные тортом и ее соками, и она с благодарностью проглотила и слизнула глазурь из сливочного сыра с распутным стоном. Его руки скользнули под ее бедра, чтобы поднять ее ноги со стола, чтобы он мог, о боже, зарыться лицом в ее складочку и съесть куски торта, застрявшие так близко к ее самому интимному, месту «Блядь!», — высокий, дикий крик вырвался из нее, когда он лизнул прямо по краю ее отверстия. Длинные пальцы размазывали глазурь по ее груди и соскам, как краску, а затем его злой язык безжалостно дразнил ее чувствительную кожу, пока не очистил все до последней капли. Он заставил ее кончить дважды. Один раз только своим ртом, а другой — своими ловкими пальцами, шевелящимися глубоко внутри нее. Сначала он устроил представление, медленно облизывая их, пока она хныкала и извивалась в своих шелковистых оковах. Когда она обмякла и задыхалась на столе, она почувствовала, как что-то большое и толстое скользнуло под ее все еще дергающуюся киску в толчках. Он трахал торт под ней, вонзаясь в него, терся о складку ее задницы, сильнее, сильнее, а затем он схватил ее бедра и крикнул о своем освобождении, выплеснув свой собственный крем на разбитые остатки торта. Он рухнул на нее. Его мягкие черные волосы, теперь покрытые глазурью, щекотали ее вздымающийся живот. Ей хотелось прикоснуться к ним, провести по ним руками, и когда она попыталась пошевелиться, то обнаружила, что ленты исчезли. Она нежно погладила его лицо, от виска до щеки. «Северус?» «Это было восхитительно», — прохрипел он у ее кожи. «Я... я рада, что тебе понравилось», — застенчиво прошептала она. Внезапно эмоции застряли у нее в горле. «Старинный семейный рецепт». Он медленно встал и натянул брюки обратно. Затем помог ей сесть. Они оба долго смотрели друг на друга. Гермиона уже знала, что сейчас произойдет. Это будет больно и паршиво, и она попыталась как можно быстрее собрать свою броню, но тут с потолка упал комок глазури и, из всех возможных мест ударился именно о его большой нос, и произошло невозможное— он рассмеялся. Что заставило рассмеяться и ее. А потом они оба смеялись, вместе, и его глаза прищурились, а она фыркнула. Она соскользнула со стола и отступила, чтобы осмотреть беспорядок, и снова начала хихикать. Его взгляд был теплым и снисходительным, когда она снова взглянула на него. «Ты...» — начал он, и она собралась с духом. «… сильно испачкалась». Она позволила себе одарить его легкой улыбкой, прежде чем двинулась по коридору. Она не поняла, что он последовал за ней, пока не обернулась, включив горячую воду в душе, и он оказался прямо там, голый, сняв свои брюки. «Простите?» Он наклонился ближе. «Мы собираемся принять душ. А потом мы собираемся призвать все закуски из магазина по дороге, поесть и посмотреть ваш нелепый маггловский телек, потому что я все еще голоден». Она хихикнула. «Ты уже перекусил. Интересно, был ли косяк этой шоколадки в морской соли?» Он театрально закатил глаза и подтолкнул ее в душ. Гермиона сняла доспехи в ту ночь и позволила себе прижаться к теплу мужа на диване, пока они перекусывали и смотрели ее старую кассету «Один дома». «Этому ребенку нужна дисциплина», — проворчал Северус. «Представь, если бы он был волшебником». Северус с ужасом посмотрел на нее, и она рассмеялась. «Волшебник Кевин Маккалистер уничтожил бы Волан-де-Морта и Пожирателей смерти с помощью ловушек, таких жестоких и дьявольских, что они бы плакали по своим мамам». Она улыбнулась ему и с затягивающимся узлом тревоги в животе поняла, что она, несомненно, напомнила ему о его темном и уродливом прошлом. Сожаление накрыло ее. Черт. Выражение его лица застыло. Она сбежала, пока еще могла, бормоча «спать, завтра на работу, спокойной ночи». Она не видела, как он тяжело сглотнул и посмотрел на теплое место, которое она только что занимала у его груди. Она не знала, что он вернулся в столовую, подцепил пальцем оставшийся кусочек торта и съел его с закрытыми глазами. Она спала, мечтая о гигантских рождественских елках и горлицах*, пока он свернулся калачиком на своей холодной, одинокой койке и мечтал о ней.