Темный шоколад (Dark Chocolate)

Когда Северус истекал кровью в этой жалкой хижине, он был в ярости, обнаружив, что его предсмертные мысли обратились к его невыносимым ученикам. Это было безобразие. Такой опытный окклюмент, как он, должен был иметь возможность выбирать, что он видит. Драгоценные воспоминания, как к примеру, момент, когда он сварил самый совершенный «Напиток Живой Смерти» когда-либо созданный волшебником. Вместо этого, когда яд этого зверя начал мучительно и смертельно ползти по его венам, Драко, блядь, Малфой мелькнул в его голове. Северус издал булькающий вздох и задался вопросом, сможет ли мальчик наконец встретиться со своими страхами и сделать правильное дело. Сомнительно, подумал он сухо. Затем образ Поттера замаячил в его мыслях, как чертово орудие пыток. Он так устал видеть его самодовольное маленькое лицо, точную копию его отца почти во всем, за исключением этих чертовых зеленых глаз. Разве Поттер хоть представлял себе, что жертвовать собой ради всеобщего блага чертовски больно? К счастью, мальчику, похоже, нравилось нарушать все известные волшебникам правила, даже те, что управляют самой Смертью. Северус отказывался сомневаться в последние минуты своей жизни: Волдеморт наконец-то умрет, и ему больше никогда не придется смотреть на Поттера, потому что, благодаря Нагайне, он тоже будет мертв. Победа-победа, одним ударом двух зайцев, как говорится. Даже этот хнычущий Лонгботтом пришел ему на ум. Он был скрытым воином, если Северус когда-либо и видел его, неохотно признал он. А затем он съёжился, потому что знал, чей нежелательный облик посетит его следующим. Но все же он не мог не держаться за свое угасающее сознание белыми костяшками пальцев. Ее образ расцвел, как редкий цветок, такой реальный, такой прекрасный, и что-то поселилось в его неровно бьющемся сердце. Он расслабился в объятиях Смерти, довольный тем, что она была последним человеком, которого он когда-либо видел. Когда он испустил последний вздох, странное маленькое желание закружилось в его голове, как рюши барвинока*. Желание, чтобы, если бы у него было больше времени, он поступил по-другому. Не имело смысла желать другой жизни, когда его жизнь так очевидно закончилась, но, черт возьми, он хотел знать, что значит жить по-настоящему и, возможно, даже испытывать любовь. Любовь, не связанную долгом, чувством вины и болью. Дамблдор играл на нем, как на скрипке, наигрывая аккорды, которые поражали всех троих с душераздирающей точностью. Северус терпел это только потому, что хотел уничтожить Волан-де-Морта с гораздо более смертоносной страстью, чем те благодетели Светлой магии, и поэтому он продолжал сражаться, несмотря на манипуляции. Надежда на лучшее будущее была маленьким пламенем, которое трудно потушить, даже когда он презрительно усмехался над ней, закатывая глаза. Цена была Смертью, и, как и его седобородый наставник, он не боялся ее заплатить. Но он не умер. Его будущая жена спасла его. Северус все еще не был уверен, как она, черт возьми, это сделала. Что-то в этой ее блестящей магии было на вкус как солнечный свет. Позже Целители рассказали ему, что она начала выкачивать яд, как только наткнулась на него. Они сказали с серьезными лицами, что без ее вмешательства, каким бы глупым оно ни было, он бы умер через несколько минут. Тогда он понял, что никогда не избавится от нее. Ее магия была под его кожей, и там она останется, мучая его до конца его дней. Дней, которые теперь растянулись в будущее. А он никогда не думал, что у него будет будущее. Иногда, когда он спал, ему снился ее сладкий голос, умоляющий его остаться в живых. «Держитесь, будьте со мной». Боже, это делало его ненасытным в мечтах о ней. Он почти чувствовал, как ее шелковистые кудри обвиваются вокруг его пальцев, а ее веснушчатая кожа горит под его губами. Это был кошмар, выдававший себя за сон. Он просыпался с руками, скрученными в больничных простынях, и с затвердевшим и ноющим членом. Его одержимость одновременно электризовала его и вызывала ужас и стыд, колотящие его в животе. Когда он наконец выздоровел и покинул Мунго несколько месяцев спустя, он решил положить конец своему безумию и жить дальше. Она поступила на 8-й курс Хогвартса, поэтому он немедленно подал в отставку с должности преподавателя и основал собственный консалтинговый бизнес. Никто не был более шокирован, чем он, когда должностные лица Министерства и частные лица почти сразу же связались с ним, желая его мнения, его экспертизы, его обзора их экспериментальных гипотез. Всевозможные запросы, связанные с зельями, пересекали его лабораторный стол. Работа была сложной и, честно говоря, захватывающей, поэтому он легко терялся в своих «бумагах», как он начал их называть. И в течение года отвлечения работали, но только днем. Ночью она все еще преследовала его во сне. «Будь со мной…» Северус вспомнил, как впервые увидел ее в Министерстве. Словно та капля солнечного света, что текла по его венам, вызвала небольшой толчок в его сердце. Она здесь, казалось, говорила она. Но ее не было. Не совсем. Гермиона Грейнджер, бродившая по коридорам Министерства, была призраком себя прежней. Шеклболт спрятал ее в кабинете под любопытным надзором Прунеллы Торн, и Северус не был полностью против. Кто-то должен был присматривать за девочкой. Она была тусклой и бледной, как будто яркий энтузиазм, который заставлял ее руку взлетать в воздух каждые две секунды, чтобы доказать свою гениальность, полностью погас. Он оттащил в сторону какого-то незнакомца из Министерства. — Что не так с Гермионой Грейнджер? — прошипел он, украдкой указывая на Атриум. — О, ты не слышал? — сказал мужчина немного слишком нетерпеливо. «Ее родители трагически погибли в автокатастрофе», — провозгласил он. «По всей видимости, в них врезался пьяный маггл. Зелья для отрезвления не в ходу в мире магглов, знаешь ли». — Чёрт возьми, — пробормотал себе под нос Северус. Кусочки пазла складывались вместе, открывая картину чистого опустошения. — Да, и Пророк сообщает, что это произошло всего через несколько недель после того, как их память была восстановлена». Мерзавец покачал головой с шутливой жалостью и наклонился ближе. Северус отшатнулся с отвращением. «Это ещё не всё. Рональд Уизли, новый Загонщик «Пушек Педдл», знаешь? Они встречались в Хогвартсе». Северус оскалил зубы на мужчину. У него оставалось ещё около двух секунд, прежде чем Северус наложил на него проклятие, заставив его вечно молчать за то, что он так возмутительно сплетничал. — Ну, ходят слухи, что Уизли расстался с ней прямо перед тем, как она уехала в Австралию, чтобы восстановить память своих родителей и воссоединиться. Было предупреждение о «предположениях», но Скитер написала целую статью, в которой описала их отношения, вплоть до самого конца, когда он сказал ей, и я цитирую: «Я больше не люблю тебя, «Миона». Ты можешь себе представить?» — сказал он, наконец заметив угрожающий взгляд Северуса и нервно отступая. Когда Северус сделал вид, что собирается потянуться за палочкой, мужчина пискнул и убежал. «Ты можешь себе представить?» Да, на самом деле, могу. Он точно знал, каково это — быть преданным лучшим другом. И он был хорошо знаком с горем потери родителя, хотя в его случае это был просто тот, о ком он заботился. Его сердце неприятно забилось, когда он подумал о том, что она должна была переживать, но он заставил себя проигнорировать это. И он собирался продолжать игнорировать ее, он действительно хотел. Но каким-то образом, всякий раз, когда он консультировался в Министерстве, она попадала в его поле зрения, и его глаза неодобрительно обводили ее худую, сгорбленную фигуру. В течение года она не улучшалась. Он мог сказать, что некоторые месяцы были лучше других. По крайней мере, летом ее веснушки становились теплее, а кожа выглядела менее желтоватой. Было ясно, что она выходит на улицу и впитывает ровно столько солнечного света, чтобы выжить. Но в зимние месяцы ее плечи сгибались вперед, как будто она несла тяжелую ношу, а ее золотистые глаза всегда были красными и затравленными. Она ни разу не замечала, как он наблюдает из тени, и это беспокоило его больше всего. Так легко было бы кому-то воспользоваться ее сломленным состоянием ума и — черт, он не хотел думать о том, что может сделать с ней зло мира. Однажды он загнал Прунеллу в угол и навис над ней, разъяренный. «Почему у вашей сотрудницы нет обеденного перерыва, как у всех остальных?» — рявкнул он на нее. — О чем ты говоришь, Северус Снейп? — рявкнула она в ответ. У этой отвратительной женщины не было ни страха, ни чувства самосохранения. Он сделал угрожающий шаг вперед. — Гермиона Грейнджер не ест. Она остается в своем кабинете во время обязательного обеденного перерыва. — Это ее выбор, сэр! Мутные глаза женщины заострились на ее жабьем лице. «Почему вас волнуют привычки Гермионы Грейнджер в еде?» «Нет, меня не беспокоят ее привычки», — холодно сказал он. «Однако, соблюдение правил меня очень волнуют». Убедитесь, что она берет перерыв, или я поговорю со своим старым другом, министром». С этими словами он развернулся на каблуках и зашагал прочь в развевающихся одеждах. В следующий раз он увидел Гермиону, когда она была в кафе Министерства с недоеденным сэндвичем на тарелке, потягивая горячий чай и глядя в пустоту. Он приказал вспышке в своей груди быть удовлетворенной. Он привнес немного заботы в жизнь девушки, и этого было достаточно. Он мог отпустить и двигаться дальше. Северус чертовски старался. Он с головой ушел в работу и даже умудрился пообщаться со своими старыми коллегами и наименее оскорбительными чиновниками Министерства, с которыми он работал. Но он не мог перестать думать о ней. Он не мог перестать смотреть на нее. Дважды ему приходилось силой отговаривать хищных волшебников от похотливых взглядов на нее. А ночью, один в своей постели, он закрывал глаза и видел во сне каштановые кудри, большие карие глаза и голос, который звучал в его голове, как музыка. «Будь со мной, профессор…». ***** — «Всегда». Он проснулся с этими словами на губах. Его жена тихо вздохнула и пошевелилась в его объятиях. Ее глаза все еще были закрыты, и тень ее темных ресниц на щеках, покрытых корицей, заставила его тяжело сглотнуть. Неужели это правда? — спросил он себя с уколом страха и удивления. Он поднял руку и нежно погладил ее лицо. Ее кожа была теплой и сияющей в утреннем свете, льющемся из большого чердачного окна. Исчезли темные круги и впадины на щеках. От его прикосновения ее губы изогнулись в милой улыбке, но глаза оставались закрытыми. Он придвинулся ближе, прижался губами к ее скуле и задержался там, вдыхая ее теплый, сладкий аромат. Он никогда не уставал целовать ее. И снова сожаление закрутилось в его животе острыми, едкими когтями. Было больно смотреть в прошлое и наконец понимать глубину того, что он сделал. Три года назад она тонула, едва держа голову над водой. И когда представился момент, он сказал «иди на хуй» своему здравому смыслу и протянул руку, чтобы вытащить ее. Спасение за спасение. Жизнь за жизнь. Он сказал себе, что это просто жалость и какой-то смутный вопрос чести. Но в глубине души он знал, что питал опасную потребность в своей ведьме, которая наверняка погубит их обоих. Она посмотрела на него с таким облегчением, с таким обожанием, что он охотно бросился со своих высоких высот прямо в ее отчаянные лапы. На короткий и яркий момент все, казалось, идеально встало на свои места. А потом он все испортил. «Будь со мной», а он ушел. Он молча наблюдал, как ее страдания растут, пока она не ушла на чердак и не исчезла. И в отместку он перебрался в подвал, чтобы зализать свои предполагаемые раны. Он оставил ее. И он проведет остаток своей жизни, заглаживая свою вину перед ней. — О чем ты думаешь с таким мрачным выражением лица, дорогой муж? Ее мягкий дразнящий голос вывел его из задумчивости. Он повернул голову и упал в ее шоколадные глаза, которые теперь были широко открыты и устремлены на него. За последние несколько недель он обнаружил, что она часто поглядывала на него, встречаясь с его взглядом, как теплое прикосновение пальцев, а затем она отводила взгляд, а ее щеки вспыхивали восхитительным светло-розовым оттенком. То же самое происходило, когда он произносил ее имя, и он пристрастился к этому виду и к легкой дрожи, пробежавшей по ее телу. — Я думал о свадьбе. Улыбка сошла с ее лица. — Мне жаль, — прошептала она и прижала локти к телу. Ее руки сцепились под подбородком. Он нахмурился. — Почему ты извиняешься, моя любовь? Что-то прекрасное мелькнуло на ее лице от его ласки, прежде чем ее выражение стало серьезным. — Потому что я заставила тебя сделать то, чего ты не хотел. Это была мгновенная его реакция, не требующая никаких раздумий. Он просунул руки под нее, обнял ее и прижал к своей груди. Одна рука зарылась в ее волосы, а другая погладила теплую кожу спины. — Это неправда, Гермиона, — тихо сказал он прямо в ее изящно сформированное ухо. «Я хотел тебя. В каждом смысле этого слова, я хотел тебя». Он почувствовал, как она задрожала под ним. — Тогда почему, Северус? — ее шепот был мучительным. Пришло время. Он знал, что им нужно было поговорить об этом много лет назад, после того, как его первый крупный рабочий проект протиснулся между ними. Боль в ее глазах, когда он погрузился в это неумолимое задание, была невыносимой. Хуже всего было то, что он думал, что делает именно то, что она хотела. Он глубоко вздохнул. — До свадьбы я наблюдал за тобой. Каждый раз, когда я был в Министерстве, я искал тебя. Он почувствовал, как она замерла под ним. Черт. Он заставил себя продолжать. — Это было принуждение, которое я пытался игнорировать, но... не смог, Гермиона. Ты спасла мне жизнь в Визжащей хижине. Дело было не только во времени или в том, что Поппи аппарировала меня к Мунго до того, как яд достиг моего сердца. Это было твое вмешательство. Ты говорила мне...» Он тяжело сглотнул. «Будь со мной». Она была такой теплой рядом с ним, и в то же время совершенно замерзшей. Он хотел бы видеть ее лицо, но также был чрезвычайно благодарен, что не может. Этот разговор был расплатой, и он не был уверен, как их брак будет выглядеть по ту сторону. — Ты была так молода и только что потеряла родителей и парня. Он не мог сдержать презрения в голосе. Я должен был знать, что с тобой все в порядке. Он замолчал. — Я не была в порядке, — пробормотала она ему в грудь. — Нет, — согласился он. —Я не очень хорошо помню тот первый год после… Он знал, что она жила одна в Гриммо, ужасном месте, которое он считал не более чем лачугой. В каркасе этого дома витал дух темной магии, от которого у него чесалась кожа. Позже он узнал, что Гарри и Джинни переехали в свою квартиру, пока она была в Австралии, и пригласили ее пожить в гостевой комнате неопределенное время, но она отказалась. Она сама себя загнала в настоящий ад. Ему было тошно думать об этом. — Я не замечала тебя, Северус, — сказала она так, словно это была грустная правда, почти извиняясь. Наберись мужества, дурак, — сказал он себе, а затем переместил их обоих на узкой кровати так, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза. — Ты помнишь свадьбу? — спросил он ее, убирая выбившийся локон со лба. Ее щеки вспыхнули, а легкая улыбка стала смущенной. —Я помню шампанское, — сказала она и закатила глаза. Джинни дала мне приглашение, знаешь ли. Она сказала, что Рон и Лаванда хотят, чтобы я пришла. «Он любит тебя, Гермиона. Несмотря ни на что, ты всегда будешь одним из его лучших друзей». Мне стало дурно, но они все были так добры ко мне, пока я…» Она замолчала, и ее взгляд на мгновение стал далеким. Затем она моргнула и продолжила. «Но как только я увидела его там, в красивой, элегантной мантии, которая была не из 1975 года, с такой широкой улыбкой, как будто он не мог дождаться, чтобы жениться на ней, я решила, наконец, отпустить». Она напилась, вот что она сделала. Она уже раскраснелась и спотыкалась, когда добралась до их стола на ужин. Да, Салазар (или Молли Уизли) в своей бесконечной гребаной жестокости счел нужным повесить маленькую табличку с именем Гермиона Грейнджер прямо рядом с Северусом Снейпом. Единственная причина, по которой Северус не был по уши на нервах, заключалась в том, что он такой сильный окклюмент, и будто смотрел на мир через булавочную головку. Поэтому он вздрогнул от неожиданности, когда она упала ему на колени. Буквально. Ее вес на его бедрах и ее кудри щекотали его лицо, черт, это почти убило его. Теперь она покраснела. «Я знаю, что немного опозорилась после всего этого шампанского. У меня почти не было опыта с алкоголем, поэтому я неправильно оценила количество, необходимое для… снятия напряжения». Он поиграл с прядью ее волос между большим и указательным пальцами. «Ты была очаровательна», — сказал он, и это было правдой. Во время речей она придвинула свой стул прямо к нему и шептала забавные мелочи, которые грозили вызвать смех, готовый закипеть у него в горле. «Невилл теперь с Пэнси», — прошептала она немного громче, чем следовало бы. «Мальчик всегда любил гербологию. С таким же успехом можно жениться на цветке, даже если она та еще стерва». А потом, «Я думаю, Артур только что установил новый рекорд Уизли по тому, сколько раз можно упомянуть маггловский гаджет в речи, которая не имеет абсолютно никакого отношения к магглам. «Эти двое — как головки для гаечных ключей и винт?» Это, черт возьми, бессмысленно». Она наклонялась все ближе и ближе, чтобы прошептать свои маленькие заговорщицкие подробности, и ему становилось все труднее не ухмыляться ей. Остальные за столом игнорировали их обоих, вероятно, из-за того, как яростно Северус смотрел на них, когда они закатывали глаза. «Вы знали, что миссис Уизли была в ярости из-за того, что Лаванда купила платье в магазине вместо того, чтобы позволить Молли сшить его? Джинни сказала, что она закричала в письмо-кричалку, просто чтобы выпустить пар. А затем аннулировала чары, не отправив его. Разве это не безумное поведение? Судя по всему, я увернулась от пули по части свекрови». Вернувшись в их комнату на чердаке, Гермиона рассмеялась, пока Северус рассказывал ей ее глупые маленькие истории. Она медленно кивнула. — Я помню. Я помню, что ты был как камень. Твои губы даже не дернулись, и поэтому я старалась все сильнее и сильнее заставить тебя улыбнуться. Это стало маленькой игрой. Он нахмурился. —Как камень? — А что, нет? Ну-ка улыбнись! Она глубоко вздохнула и посмотрела вдаль. «Но однажды… Пока мы танцевали». Ах, да. Танец. После того, как она всю ночь говорила ему на ухо, она взяла его за руку и практически потащила на танцпол. Как только они достигли толпы, началась медленная фортепианная пьеса. Она была ему хорошо знакома, и он удивился сам себе, когда заключил Гермиону в объятия вместо того, чтобы убежать от воспоминаний о руках матери, нежно скользящих по клавишам пианино. — Вот тогда все и начало меняться, — сказала Гермиона, прерывая его мысли. Было ясно, что она изучала его лицо, пока он был погружен в воспоминания. Она была права. Когда они вальсировали, и она наступила ему на пальцы ног, воздух между ними стал тяжелее, наполненный чем-то большим. Ее глаза прояснились, и сначала он подумал, что это просто выветривание алкоголя, но потом понял, что это было что-то гораздо более серьезное. Впервые за несколько месяцев Гермиона Грейнджер выглядела счастливой. Ее лицо было расслаблено, а на губах играла легкая улыбка. Северус вспомнил чувство чистого гребаного обладания, которое охватило его при виде этого зрелища. Он был жадным ублюдком, и импульс приберечь эту ее драгоценную радость для себя заставил его дыхание участиться. — Ты была так прекрасна, — сказал он ей. Когда я танцевала в твоих объятиях, мир внезапно снова стал четким. Это было похоже на выход из темноты на свет, — тихо сказала она. — Это была причина, ты знаешь. Он поднял брови. — Я вышла за тебя, потому что ты сделал меня счастливой в тот момент. Это было так просто. Я была зависима, и все, о чем я могла думать, было—«больше». На ее лице появилась задумчивая улыбка. Я говорила тебе, что знаю заклинание, чтобы вылечить сломанные пальцы ног. Вот тогда ты улыбнулся мне. Это длилось, может быть, секунду, но это была моя победа. Он издал смешок и поцеловал ее в нос. —А потом?» — подсказал он, прекрасно зная, что будет дальше. Она покраснела. — Я попыталась поцеловать тебя, а ты повернулся щекой и прошипел мое имя. «Гермиона». — Черт, это сводило меня с ума, и до сих пор сводит. Она застенчиво улыбнулась ему, и дикое желание снова и снова рычать ее имя схватило его сердце. Но ты меня удивил. Вместо того, чтобы нежно высвободиться из ее хватки той ночью на танцполе и оставить ее одну, как он, вероятно, должен был сделать, он аппарировал их к себе домой. Он, черт возьми, отвез ее домой. И как только они появились на кухне, его губы накрыли ее губы в поцелуе, который был похож на землетрясение. Ее вкус, ощущение ее рта, ее запах, такой теплый и близкий, черт, это потрясло его до глубины души. Он взял ее за руку. — Выходи за меня замуж. Завтра мы можем пойти к секретарю по бракам в Визенгамот. Переезжай жить ко мне. — Хорошо. Она даже не думала об этом, что должно было заставить его задуматься, но в то время он просто был рад ее быстрому ответу. Она улыбнулась, и ее сияние осветило всю комнату. Ко второй ночи ее одежда висела в шкафу главной спальни, ее коробки были сложены в сарае, и они оба возились с простыми золотыми кольцами, обхватывающими их безымянные пальцы. Теперь, вернувшись на чердак, плечи Северуса дернулись от дискомфорта. Он сделал именно то, чего, как он боялся, другие сделают с ней — украл ее, когда она была грустной и уязвимой. Гермиона выскользнула из клетки его рук и села на кровати, откинувшись на подушки. — Думаю, пришло время сказать тебе, что... я так же виновата в том, что произошло между нами, Северус. Выражение ее лица было серьезным. Он тоже сел и прислонился к стене, перпендикулярно жене. Его раздражало отсутствие прикосновений и морщина на ее лбу, словно она боялась сказать ему эту правду. Она глубоко вздохнула и продолжила. — Я не любила тебя, когда мы поженились. Ну, он знал это без тени сомнения, но это все равно был удар под дых. Черт, он сделал все наоборот. Никаких ухаживаний, никаких предложений на одном колене, никакого обручального кольца. Только полный придурок не... — Северус, остановись. Он быстро поднял глаза, и ее брови приподнялись. Знала ли ведьма легилименцию? Он моргнул и резко кивнул ей. Она потянулась и взяла его за руку. Это был якорь в буре их разговора, и его мышцы немного расслабились. — Я была так глубоко в своем горе и печали, что облегчение от того, что я больше не одна, было как наркотик. Я плыла, цвета снова были яркими, и чистое счастье быть замужем и иметь настоящий дом и мужа, который занимался со мной любовью по ночам, Мерлин, это действительно казалось чем-то реальным. Ты подхватил меня, и я отдала все свое счастье в твои руки. Это было несправедливо с моей стороны, Северус, и это было нездорово. Ее глаза умоляли, и потребовалось все, чтобы не затащить ее обратно в его объятия и не показать ей все способы, которыми он мог бы сделать ее счастливой. — Итак, когда ты начал работать над этим проектом и проводить больше времени в подвале и допоздна засиживаться в министерстве, все это одиночество вернулось. Но вместо того, чтобы что-то с этим сделать, я просто обвинила тебя. Она с разбитым сердцем пожала плечами. — Это было проще. Легче, чем признать, что у меня есть проблема, которую я не могу решить. За годы в Хогвартсе, во время всего опасного дерьма, которое мы делали, я очень хорошо научилась притворяться, что со мной все в порядке. Я все скрываю, Северус. Я говорила себе — и тебе — что наши отношения прекрасны. Я говорила, что я отчаянно независима и ни в ком не нуждаюсь. Я говорила своим друзьям, что мы счастливы и любим друг друга. И в течение этих первых двух лет я позволяла тебе думать, что твое отсутствие и твое безразличие не беспокоят меня. Я готовила ужин каждый вечер и плакала перед сном каждую ночь, и я ничего тебе не говорила. Желание заставить ее прекратить говорить было таким сильным, что он чувствовал слабость. Но он заставил себя услышать каждое слово, вылетающее из ее прекрасных уст. — Что заставило тебя перестать прятаться? — тихо спросил он. — Я не знаю. В ее голосе была агония. Я так устала, Северус. Притворяться стало слишком трудно. И печальное, скорбящее нечто внутри меня превратилось в злость и ненависть. Она подалась вперед, и слезы сверкали в ее глазах, как бриллианты. Я содрогаюсь при мысли о том, что бы я сделала, если бы эта коробка шоколада не появилась на нашем прилавке. Мне так жаль, Северус, за все, чем я тебя обидела. Его руки обхватили ее, и он притянул ее к себе с такой силой, что она ахнула. Он целовал ее снова и снова, осыпая ее лицо, нос и шею, пока она не рассмеялась и не оттолкнула его. Огонек в ее глазах погас, и она снова стала серьезной. «Почему ты отпустил меня, Северус? Ты говоришь мне, что наблюдал за мной годами. Что ты хотел меня больше всего на свете. Так почему же ты оставил меня в покое?» «Я…» Он уставился на кровать, и его зрение затуманилось. «Нет никакого хорошего объяснения. Я мог бы сказать, что я был не в себе… что я не знал, что делаю. У меня никогда не было отношений, которые значили бы что-то настоящее, и единственный человек, которому я доверял свое несчастное сердце, раздавил его. Работа, зелья, магия — это единственное, что когда-либо имело для меня смысл». Его сердце колотилось от той внутренней ярости, которую он, казалось, не мог полностью укротить. — Когда я попросил тебя выйти за меня замуж, я знал, что ты меня не любишь. Как ты могла? Я взял твое горе и использовал его против тебя, чтобы заполнить дыру в своей груди. Дыру, к которой ты не имела никакого отношения». Понимала ли она, что гнев всегда был направлен внутрь? Он заставил себя продолжить. — Я думал, ты сожалеешь. Я все время думал о свадьбе и о том, как ты смотрела на Уизли. Затем, после моего большого рабочего проекта, ты, казалось, отталкивала меня, и это был знак, которого я ждал. Я сказал себе, что ты поняла, что я слишком стар для тебя, Гермиона, слишком облажался, чтобы быть настоящим мужем, и наша история была одной из острых слов и презрительной снисходительности. Он сглотнул странный комок, поднявшийся к горлу. Теперь я понимаю, что твоя дистанция была вызвана тем, что тебе было больно. Ты защищала себя... от меня. Что-то сжалось в его груди, и он выпалил слова, которые были почти унизительными рыданиями. — О боже, Гермиона, я не заслуживаю твоего прощения. Но я так сильно этого хочу. Больше всего, что я когда-либо хотел в своей жизни. Она издала тихий болезненный звук и обняла его, сжимая так крепко, что он потерял дыхание. Казалось, она удерживала его от разлета на части, и он вздохнул от ее прикосновения и сладкого облегчения, которое оно принесло. Она любила его. Этого было достаточно, даже если она никогда... — Я прощаю тебя, Северус. Ох. Ох. И он дрожал в ее объятиях, когда ее мягкие слова разрывали его на части. Он поклялся перековать себя в кого-то более сильного, кого-то, кому она могла бы доверять, даже если для этого потребуется помощь, он сделает для нее все. Все, чего он хотел в этом мире, — это заботиться о своей жене. Гермиона потянулась и нежно сжала его челюсть. Ее глаза были влажными и блестящими, демонстрируя глубину, в которую он мог бы погрузиться на века. — Займешься со мной любовью, Северус? Они не покидали чердачную кровать, и когда он положил ее обратно на нее, утренний свет осветил их обнаженные тела лучом чистого солнечного света. Маленькая частичка магии Гермионы, текущая в его венах, потянулась к свету в радостном воссоединении. Это заставило его сердце замереть. Она раздвинула ноги и вздохнула, когда он глубоко скользнул в нее. Он делал это медленно, каждый толчок был тщательным трением о ее стенки, каждый поцелуй был извилистым осмотром ее чувствительной кожи, каждое прикосновение было уроком того, что заставляло ее задыхаться, стонать и дрожать. Он повернулся на бок, перекинул ее ногу через бедро и приблизил ее к себе. Она застонала, когда он провел пальцами вверх и вниз по ее икрам, продолжая свой безумно медленный ритм. Не было никакого рева в его голове, никакого шоколада, обрушивающегося на их тела, как буря. Он мог чувствовать каждую ее часть, слышать ее крики, терять себя в удовлетворении от получения удовольствия от ее тела. Это были только они двое, раздетые и голые. И они никогда не были прекраснее. Гораздо позже, после того как они оделись и позавтракали, что на самом деле было просто обедом, Северус взял жену за руку и повел ее по коридору в их ужасную спальню. Его сердце забилось, когда выражение ее лица стало настороженным. «Что...?» — Вот , — прервал он, протягивая ей сверток, который он молча призвал в свои руки. Осторожно. Он тяжелый. Она развернула его подарок и посмотрела на него с мерцающими глазами. — Ты знаешь, что это? — ухмыльнулся он. — «Ты знаешь, что это?» Она рассмеялась, прежде чем сжала губы. Он притворно строго прищурился. Это маггловская версия молота Тора, — протянул он с самодовольным удовлетворением. — Это то, что сказал тебе продавец? — Очевидно, — сердито посмотрел он. Я спросил, является ли это инструментом для разрушения мебели, и он сказал: «Сэр, даже Тор был бы впечатлен этой кувалдой». Еще один смех вырвался из ее горла искрящимся взрывом, который был музыкой для его ушей. — И что ты ожидаешь что я буду делать с этим? Он провел глазами по ее раскрасневшемуся и сияющему лицу. Черт, она была так прекрасна. — Опустоши спальню, маленькая жена, — тихо сказал он. И тем самым наше прошлое. Мы начинаем все сначала, ты и я. Он наблюдал с болью в сердце, как она быстро моргала, чтобы не дать слезам пролиться. — А после того, как я все это разнесу? Он вытащил свою длинную, тонкую палочку. — Я построю тебе спальню, в которой ты захочешь оставаться до конца своих дней. Со мной. Каждую ночь... и большую часть утра. Она бросилась в его объятия. Ее поцелуй почти поставил его на колени. Сладость ее рта была не похожа ни на что, что он когда-либо пробовал, и он жаждал ее одержимо. Она отстранилась на короткое мгновение. — Начни с кровати, мой муж, — прошептала она с ухмылкой, но он мог видеть напряжение на ее лице. Она нервничала. Спальня была символом их неудачи. Это было единственное место, которое должно было заставить ее чувствовать себя в безопасности и защищенности в их браке, но вместо этого оно стало местом жалкого одиночества. Он прижал ее к себе крепче, не позволяя ей подглядывать за его работой. Он взмахнул палочкой с осторожной точностью. — Не слишком ли большая, Северус», — добавила она и одарила его дрожащей улыбкой. Я хочу чувствовать тебя рядом с собой. Он поправил движения палочки. — А как эта?» — спросил он тихим голосом. Она повернулась в его объятиях и улыбнулась. Он соорудил скромную двуспальную кровать, покрытую мягким белым одеялом, и вызвал подушки с ее кровати наверху. Просто и удобно. — Эта идеальна, — радостно сказала она и откинулась на него. Он ухмыльнулся, когда она замерла. Он был твердым в его брюках. — Северус? — Хм? Он пошевелил бедрами, и она тихонько ахнула, когда его член вонзился в ее идеальную задницу. — Это что, омела на кровати? Наступила пауза тишины, пока он делал вид, что оглядывает ее гнездо диких кудрей, чтобы посмотреть. —Так оно и есть, — самодовольно сказал он. В отместку она пошевелила попой у его эрекции и издала довольный вздох, когда он застонал. Он переместил руку ей на грудь и слегка сжал пальцами ее горло. — У тебя есть еще около двух секунд, чтобы похвалить мои навыки трансфигурации в постели, прежде чем я... — Ты же знаешь, что она должна висеть над нами, верно? — прервала она со смехом в голосе. — С потолка? Это нелогично. — Ты не волшебник? Немного парящей магии и... — Мы продолжим спорить о том, как правильно разместить омелу, или ты сядешь мне на лицо? — прорычал он. Он заставил исчезнуть свою одежду и наблюдал, как ее зрачки расширяются, а щеки становятся восхитительно розовыми. С писком она отступила из его хватки, отступив к краю кровати, пока он наблюдал, как хищник, неподвижный, за исключением его тяжело вздымающейся груди. Она торопливо начала расстегивать рубашку, когда он сделал шаг вперед. И еще один. Она тяжело опустилась на матрас и принялась возиться с пуговицами. — Блядь, Северус, пожалуйста, — взмолилась она. Он сократил расстояние между ними в два шага, крепко схватил ее за ноги и втиснулся между ними. — Я поймал тебя, женушка. А теперь поцелуй меня. Несколько часов спустя... — Спасибо за нашу новую спальню, любимый, — тихо сказала она, проводя пальцами по его голой груди. Она вообще не использовала кувалду — в любом случае, это должно было быть скорее символом. После того, как они проверили прочность изголовья и испортили простыни новой кровати, они в конце концов взяли себя в руки и принялись за работу. Они стояли бок о бок с палочками наготове и вместе накручивали свою магию в идеальной синхронности, которую Северус нашел поистине необычной. Яркий солнечный свет и бархатная ночь гармонировали, как песня, чтобы создать что-то новое и прекрасное. Их комната была построена исключительно для комфорта. Одна стена была от пола до потолка заставлена ​​книжными полками, и он уже предвкушал драку, которую они устроят, объединяя свои коллекции. Она хотела бы положить какой-нибудь мультяшный новый любовный роман рядом с его первым изданием Moste Potente Potions, и это бы... ну, это бы положило начало язвительной реплике, которая закончилась бы тем, что она схватила бы его за волосы, пока он вылизывал бы ее пизду до кульминации. На самом деле, он с нетерпением ждал, когда все споры будут закончены таким образом. И ее чертова коллекция романов, конечно, останется. Гермиона добавила несколько прекрасно обработанных деревянных балок на потолок, немного имитируя чердак, признавшись: «Мне нравится, как солнце светит на дерево по утрам». Напротив кровати также был камин, а на другой стене — большое панорамное окно, перед которым он поставил несколько своих самых капризных растений, с которыми любил нянчиться. — Живоглот был более независимым, чем этот папоротник Мейденхэр, — поддразнила она. Для какого зелья нужны его листья? Он уставился на нее. — Ни для какого. Просто так… Она подняла брови. — Красиво, — закончил он сквозь стиснутые зубы. Они рассмеялись, когда взмахнули палочками, и одновременно материализовались два дивана. — О, очень мило, — сказала Гермиона, оглядывая его вклад с огоньком в глазах. Достаточно большой, но немного твердый, как думаешь? Он посмотрел на ее чудовище-переростка с глубокими подушками и мягкими подушками. Она даже положила гигантское одеяло на один из его подлокотников. — Гермиона, — предупредил он. Она вздрогнула, а он ухмыльнулся. У нас тут кровать. Зачем нам такой огромный диван? Она покраснела и пожала плечом. Мне нравится трахать тебя на всей этой мебели, — застенчиво сказала она. О боже, эта ведьма его сведет с ума. Улыбка тронула его губы. Нет, она была дарительницей жизни, его жена. Она была всем. В конце концов, после того как он прижал ее к одной из недавно покрашенных стен и поцеловал так, что она едва не умерла, они сошлись на шезлонге, поставленном у книжных полок. Теперь, когда комната была полностью собрана, а кровать очень хорошо завершена. Он ухмыльнулся в потолок и на мгновение задумался о том, чтобы перетащить ее к шезлонгу, чтобы попробовать. Его уставший член жалко запульсировал при этой мысли. Через несколько часов, подумал он. — У меня тоже есть кое-что для тебя, — тихо сказала его жена, проводя пальцами по пыли черных волос на его груди. — Ммм? Она вызвала его без палочки, и потертая кожаная кипа бумаг влетела ей в руку. Он сдержался, чтобы не застонать вслух при напоминании о работе, и натянул на лицо выражение любопытства. Его жена заметила. — Я знаю. Еще бумаги, — сказала она с ухмылкой. Но я думаю, тебе понравится это. Она протянула ему толстую книгу. Кожа была такой мягкой и эластичной в его руках. Она напомнила ему ее ноги... с шелковистыми нейлоновыми чулками, скользящими по ним. Прочистив горло, Северус сел и почти благоговейно развязал простой кожаный шнурок. — Гермиона. Он не поднял глаз, но краем глаза увидел ее улыбку. — Рукопись для сочинения музыки, мой муж, — сказала она, садясь, чтобы подарить теплый поцелуй на его все еще голое плечо. У тебя есть подарок. Он повернулся к ней с подавляющей любовью в сердце. — Ты — мой подарок. Он раскрыл объятия, и она с сладостным вздохом снова заползла к нему на колени. — Я должен был сказать тебе это в тот день, когда мы поженились, но… ты — причина, по которой я живу, моя любовь. Не только потому, что ты спасла меня, но и потому, что мне суждено было любить тебя. Я твой, и мне так чертовски жаль, что я не отдал все части себя три года назад. Они принадлежат тебе. Они всегда принадлежали тебе. Слезы лились дождем из ее глаз и падали на его руки. Он представлял, как их боль, все зло, которое они совершили друг против друга, наконец-то смываются. — Я тоже люблю тебя, Северус, — пробормотала она сквозь рыдания. — Ты останешься со мной? — До конца моих дней, женушка. Я твой, как и ты моя, и я никогда тебя не отпущу, моя любовь.