И это всё о Нём

Путешествие до перекрёстка было пыткой. Не той благородной пыткой, что он когда-то придумывал для эльфийских князей в подземельях Ангбанда, а мелкой, бытовой, изматывающей. Каждый толчок телеги отдавался в его непривыкшем к такому обращению позвоночнике. Запах навоза забивал ноздри, мешая сосредоточиться на мыслях о мести и былом величии. Мелькор же, напротив, казался абсолютно умиротворённым. Он вёл с фермером непринуждённую беседу о засухе, о ценах на зерно и о том, что новый Король, да хранят его Валар, обещал снизить налоги для северных земель. Каждое слово фермера было пропитано наивной надеждой. Каждое слово Мелькора было елейным сочувствием, скрывающим за собой ледяной анализ. Он не просто слушал, он сканировал, впитывал настроения, страхи и чаяния этого маленького, ничтожного мирка. Когда их высадили на перекрёстке, Мелькор-Морван с искренней благодарностью вручил фермеру три монеты. — Вот видишь, Майло, — сказал он, отряхивая пыль с пиджака, когда телега скрылась из виду. — Мы только что получили первый доклад о состоянии дел в королевстве. Народ любит своего нового правителя, но любовь эта материальна. Она основана на обещаниях хорошей жизни. А обещания, как известно, имеют свойство не сбываться. Особенно, если им немного помочь. Путь до Минас Тирита занял ещё несколько дней. Они шли пешком, присоединяясь к караванам торговцев и группам беженцев, возвращающихся в разрушенный Осгилиат. Саурон молчал. Он смотрел на руины, которые когда-то были делом его рук, и не чувствовал былого триумфа. Раньше он видел их с высоты Барад-дура, как величественный символ своей мощи. Теперь, идя по пыльной дороге среди плачущих женщин и покалеченных солдат, он видел лишь грязь, хаос и бессмысленное разрушение. Это было отвратительно. Не потому, что ему было жаль этих людей, а потому, что это было неэффективно. Беспорядочно. Наконец, они остановились на ночлег в таверне под названием «Отдых Следопыта». Название вызвало у Саурона приступ тошноты. Внутри было шумно и людно. Солдаты в потрёпанных гондорских доспехах громко пили эль, празднуя победу и вспоминая падение Чёрных Врат. — А я тебе говорю, он просто испарился! Бабах! И от Чёрного Гада только шлем остался! — кричал один из них, размахивая кружкой. — Врёшь! Говорят, его дух вылетел из башни, как чёрное облако, и его унесло ветром! — возражал другой. Саурон, сидящий в тёмном углу за столиком, стиснул зубы так, что заскрипела эмаль его новых, смертных зубов. Они обсуждали его конец, как какую-то ярмарочную байку. Мистер Морван же, заказав им двоим похлёбку и дешёвое пиво, с отеческой улыбкой подошёл к хозяину таверны. — Добрый вечер. Скажите, а правда, что Король Элессар сам ходит по госпиталям и лечит раненых? Удивительный человек! Должно быть, народ его на руках носит. Хозяин, вытирая стойку грязной тряпкой, хмыкнул. — Носит, как же. Лечить-то он лечит, это правда. Но вот дороги разбиты, поставки из южных провинций задерживаются, а цены на всё растут. Благородство — это хорошо, но им семью не накормишь. Мой зять вот ждёт обещанной земли, а ему говорят — подождите, сначала надо все бумаги оформить, перепись провести. Бюрократия! Она и при Наместниках была, и при Короле никуда не делась. Морван сочувственно кивал, его глаза за стёклами очков превратились в две заинтересованные щелочки. — Да-да, понимаю. Порядок — это важно. Без сильной руки и чётких законов даже самое благое начинание превратится в хаос. Он вернулся за столик, где Майло с отвращением ковырял ложкой в миске с мутной жижей, в которой плавало что-то подозрительно напоминающее капусту. — Ешь, — спокойно сказал Морван. — Нам нужны силы. Ты слышал? Бюрократия. Недовольство. Ожидания. Вот они, наши новые инструменты. Никаких армий орков, Майло. Лишь стопки пергамента, печати, указы и правильные люди на нужных местах. Мы не будем разрушать их город. Мы станем им. Мы прорастём в его стены, как плющ, и будем душить его медленно, незаметно, с их же собственного молчаливого согласия. Саурон поднял на него глаза. Впервые за всё это время в них мелькнуло не только унижение, но и тёмный, хищный интерес. Он взял ложку и заставил себя проглотить кусок отвратительной похлёбки. Голод, как оказалось, был великим учителем. А его Господин давал ему совершенно новый урок в искусстве зла — зла тихого, терпеливого и куда более изощрённого, чем всё, что он знал до этого.