"Glass & Rust"

Запах. Он все еще витал из стороны в сторону, сквозь Тайлера, даже спустя двое суток. Запах пота, секса, студийной пыли и чего-то неуловимо чужого, что теперь стало частью его собственной кожи – запах Джоша в момент полной потери контроля. Тайлер стоял в душе, скребя себя мочалкой до красноты, но запах не уходил. Как и следы зубов на плече, уже превратившиеся в сине-желтые синяки. Он прикрыл их высоким воротником свитера, несмотря на летнюю духоту. "Завтра", сказал Джош. Завтра наступило и прошло. И еще одно завтра. Тишина. Глухая, гулкая тишина, громче любого крика. Джош не звонил. Не писал. Не появился в студии. Их менеджер, Марк, нервно потирал виски: "Где чертов Дан? У нас график горит! Новый трек не дописан, а он пропал!" Тайлер молчал. Его горло сжималось каждый раз, когда он пытался произнести имя Джоша. Что он скажет? "Мы переспали на диване для отдыха, и теперь он сбежал"? На третье утро Джош пришел. Без предупреждения. Тихо вошёл в студию, пока Тайлер копался в настройках синтезатора. Он выглядел... собранным. Слишком собранным. Темные круги под глазами выдавали бессонницу, но взгляд был отстраненным, как будто смотрел сквозь стены, сквозь Тайлера. Он кивнул Марку коротким, деловым жестом: "Начнем? Время деньги." Ни слова Тайлеру. Ни взгляда. Репетиция превратилась в пытку. Музыка, их общий язык, стала чуждой и враждебной. Ритм, который Джош обычно чувствовал кожей, был механическим, точным до стерильности. Он бил в барабаны с такой отстраненной силой, что пластики звенели от напряжения. Тайлер пытался петь, но голос срывался, звучал фальшиво. Он ловил себя на том, что смотрит не на ноты, а на руки Джоша, на мышцы его предплечий, напрягающиеся при ударе, на капли пота на висках. Вспоминал, как эти руки держали его, как пальцы впивались в его бедра... "Тайлер! Ты где, черт возьми?" – резкий голос Марка выдернул его из оцепенения. Он пропустил вступление. Снова. Джош даже не поднял головы, продолжая бить в хай-хэт с ледяной точностью. "Прости... Просто... Не выспался," – пробормотал Тайлер, чувствуя, как горит лицо. "Выспитесь потом!" – рявкнул Марк. "Джош, можешь дать ему счет? Чтобы не отключался?" Джош кивнул. Играл дальше. Его взгляд скользнул по Тайлеру – быстрый, безжизненный, как луч сканера. Ни тени того огня, что пылал в студии два дня назад. Ни признака того, что он помнит. Ничего. Эта пустота жгла Тайлера сильнее любого прикосновения. Они закончили набросок аранжировки. Марк выскочил покурить. Дверь захлопнулась. И снова – тишина. Но теперь она была другой. Напряженной, как натянутая струна, готовая лопнуть. Тайлер стоял у пульта, делая вид, что что-то настраивает. Джош методично складывал барабанные палочки в чехол. Звук дерева о ткань резал слух. Тайлер не выдержал. Он повернулся, оперся спиной о пульт, скрестив руки на груди – защитная поза. "Джош." Тот не поднял головы. Закончил с палочками. Закрыл чехол на молнию. Звук был оглушительным. "Джош, мы должны поговорить." Наконец Джош поднял глаза. Темные, непроницаемые. Как уголь. В них не было ни гнева, ни сожаления, ни желания. Пустота. "О чем?" – его голос был ровным, низким, лишенным интонаций. Как запись. "О чем?!" – Тайлер засмеялся резко, истерично. "Серьезно? О том, что случилось! О том, что ты... что мы..." Шатен попытался прожестикулировать руками показывая на пространство, нет... Пустоту между ними–пропость . "...а потом ты просто ушел! И теперь делаешь вид, что ничего не было?!" Джош медленно выпрямился. Сделал шаг вперед. Не для того, чтобы приблизиться, а чтобы занять пространство. Его присутствие внезапно стало физически ощутимым, гнетущим. "Что ты хотел, Тайлер?" – спросил он все тем же ледяным тоном. "Обсудить? Разобрать по косточкам? Сказать, как это было 'значимо'? Это был секс. Грубый, грязный секс. Напряжение выплеснулось. Случается." Он пожал плечами, легкое движение, которое показалось Тайлеру оскорбительным. "Мы взрослые люди. Забей." "Забей?!" – Тайлер оттолкнулся от пульта, его руки сжались в кулаки. "Ты называешь «это» просто сексом? Ты назвал меня... ты сказал... «Горишь для меня»! Ты впился в меня как зверь! А теперь «забей»?!" Его голос сорвался на крик. Он задыхался от ярости и боли. В глазах Джоша что-то дрогнуло. Миг. Исчезло. Он снова сделал шаг вперед. Теперь они стояли почти так же близко, как тогда на диване. Тайлер почувствовал исходящее от него тепло, но оно было холодным, как сталь. "Что ты хочешь услышать, Тай?" – Джош произнес его имя с какой-то извращенной нежностью, которая обожгла сильнее крика. "Что я мечтал об этом годами? Что это изменило все? Что я не могу спать, вспоминая, как ты стонал?" Он наклонился чуть ближе, его губы почти касались уха Тайлера. Дыхание было горячим. "Это правда." Тайлер замер. Сердце бешено заколотилось. "Но это ничего не меняет," – продолжил Джош шепотом, который резал как лезвие. "Это был взрыв. Осколки. Опасно. Для группы. Для всего, что мы строили." Он отстранился, его взгляд снова стал пустым и отстраненным. "Я убрал беспорядок. Убери и ты. В своей голове. Играй. Пиши. Делай то, что умеешь. Забудь." "Я не могу просто забыть!" – вырвалось у Тайлера. Слезы предательски застилали глаза. Он ненавидел себя за эту слабость. "Ты был... Это было..." "Что? Реально?" – Джош усмехнулся. Коротко, беззвучно. Горько. "Единственная реальность здесь – это музыка, Тай. И сцена. Все остальное – шум. Помехи. И я убираю помехи." Он взял чехол. "Я вернусь завтра. Будь готов к работе. И надень что-то с более высоким воротником." Он повернулся и пошел к выходу. Тайлер же стоял, прикованный к месту, дрожа от ярости, унижения и невыносимой боли. Его тело помнило прикосновения Джоша, его губы помнили его вкус, а душа кричала от предательства – его собственного и Джоша. "Ты трус, Джош Дан!" – крикнул он ему вслед, голос хриплый от слез. "Ты боишься этого! Боишься меня!" Джош остановился у двери. Не оборачиваясь. Его плечи напряглись под тонкой тканью футболки. Он стоял так несколько секунд, будто борясь с невидимой силой. Потом его рука сжала ручку двери так, что костяшки побелели. "Может быть," – произнес он так тихо, что Тайлер едва расслышал. Или показалось. – "Но это неважно. Работа ждет." Дверь закрылась за ним. Тайлер остался один в огромной, гулкой студии. Звук захлопнувшейся двери эхом отозвался в его пустой груди. "Забудь". Как? Как забыть огонь, который чуть не спалил его дотла? Как забыть пустоту в глазах человека, который был его братом, его ритмом, его... всем? Он подошёл к дивану. Тому самому. Кто-то (уборщица? Марк?) поправил чехол. Тайлер сел, опустил лицо в ладони. Запах. Он все еще был здесь. Смешанный с пылью и озоном. Запах той ночи. Запах Джоша. Запах конца чего-то, чего он даже не успел понять. Его телефон завибрировал в кармане. Тайлер вздрогнул. Сердце бешено застучало. Джош? Он лихорадочно достал телефон. Экран светился именем менеджера. "Марк". Разочарование было таким острым, что физически кольнуло под ложечкой. Он отшвырнул телефон на диван. Он не мог говорить. Не сейчас. Тишина снова сомкнулась вокруг него. Но теперь это была тишина поля боя после сражения. Тишина опустошения. Джош выбрал музыку. Выбрал забвение. Что оставалось ему? Играть? Писать? Превращать эту боль, эту ярость, эту невыносимую тоску в песни? Как он всегда делал? Он поднял глаза. Взгляд упал на микрофон, стоявший на стойке. Его инструмент. Его оружие. Его единственное спасение. И единственная нить, которая еще связывала его с Джошем Даном. "Забудь," – эхом отозвался в голове холодный голос Джоша. Тайлер медленно встал. Подошёл к микрофону. Включил его. Звук обратной связи пронзил тишину – резкий, болезненный, как его собственные нервы. Он схватил гитару, стоявшую рядом. Аккорд, сорвавшийся под его пальцами, был дисгармоничным, полным гнева и боли. Он не знал, сможет ли забыть. Но он знал, что сможет кричать. И, возможно, в этом крике, в этой новой, искалеченной музыке, он найдет ответ. Или окончательно сломается. Завтра снова наступит. Джош придет. Играть. Работать. Делать вид. А ему придется найти способ существовать в этой новой, ледяной реальности, где единственное, что осталось от огня – это пепел и невыносимая, звонкая тишина после последнего удара барабанов. Глубокий вдох. Пальцы сжали гриф гитары до боли. Он открыл рот. Первый звук, сорвавшийся с губ, был не пением. Это был стон. Долгий, надрывный, полный всего, что он не мог высказать. Музыка началась снова. Но теперь это была музыка разбитого сердца и невыплаканных слез. И он не знал, выдержит ли она. Выдержит ли он сам?.... В кармане его джинсов, брошенных на диван, телефон снова завибрировал. На экране горело одно слово: Джош. Он не видел. Он уже пел.