Шипы Розье

Хогвартс, казалось, затих под тяжестью снега: башни укрылись белыми плащами, из окон мягко лился свет, а каждый шаг по замёрзшему полу отзывался лёгким звоном в воздухе. Утренний Большой зал напоминал рождественскую открытку — над столами парили золотые снежинки, потолок был завораживающе серым, будто кто-то нарочно задержал рассвет. Ливия Розье сидела за столом Слизерина, будто по привычке — спина прямая, взгляд опущен в чашку с чаем. Она не ела. И не разговаривала. Просто наблюдала, как пар поднимается вверх и тает, как всё, что не удержишь руками. Пустота не была трагедией — скорее, привычкой. Будто внутренние часы замедлились и перестали отсчитывать минуты радости. Все разъезжаются… и не зовут с собой. Ну, как обычно. С Пэнси они даже не поссорились. Просто в какой-то момент Ливия устала слушать её бесконечные рассуждения о «самом выигрышном силуэте». А Паркинсон не привыкла, чтобы её не слушали. — Профессор Дамблдор! — раздался чей-то голос. В зале сразу стихло. Дамблдор встал — в мантии цвета замороженной сливы с тонкими серебристыми прожилками в бороде. Он поднял руки — и снежинки замерли в воздухе, будто пойманные заклинанием. — Друзья мои! — голос его был мягким, но уверенным, будто тёплый ветер пробежал по залу. — Я рад сообщить, что в этом году Хогвартс впервые за десятилетие устроит… Он сделал паузу, наклонился чуть ближе к микрофону: — …Новогодний бал. Зал вспыхнул. Вопли, аплодисменты, чей-то восторженный свист с пуффендуйской стороны. Слизеринцы, конечно, ограничились многозначительными взглядами и лёгким фырканьем. Ливия не изменилась в лице. — Бал состоится 31 декабря. Все ученики с третьего курса могут остаться на праздники. В том числе — и для похода в Хогсмид за предновогодними покупками. Глаза Дамблдора хитро заискрились, как будто он сам едва сдерживал смех: — И, пожалуйста, не танцуйте с мандрагорами. Даже если они кажутся очаровательными. Пэнси Паркинсон появилась позже. Она села рядом с Ливией и, не здороваясь, обронила: — Платье ты уже выбрала, Розье? Или, как всегда, наденешь то, что выбрали за тебя? Ливия не повернула головы. Спокойно поставила чашку на блюдце. — Ты боишься, что я выберу такое же — и это убьёт твою индивидуальность? Паркинсон усмехнулась. — Моя индивидуальность выдержит любую конкуренцию. Вот твоя — вряд ли. — Ты переоцениваешь значение слова «конкуренция». Особенно между зубной болью и фарфоровой статуэткой. Пэнси замерла, подбирая ответ, но Ливия уже поднялась. Без спешки, не глядя. Как будто разговор был всего лишь частью утреннего распорядка — вроде умывания. Она пошла прочь, будто выйти из диалога было делом привычным и не стоило усилий. День прошёл в вязкой тишине. Ливия почти ни с кем не говорила. На уроках отвечала отрывисто, будто экономила слова. На переменах — исчезала. Казалось, она специально выбирала маршруты, где меньше людей, — как будто интуитивно умела обходить любые скопления: шум, чужие взгляды, разговоры. После занятий она поднялась в спальню, но Пэнси уже заняла там весь воздух. Обсуждала с Дафной цвета лент, с Миллисентой — длину выреза, с Асторией — «психологический эффект перламутра». Ливия развернулась на пороге. Спускаться снова по лестнице было лень. Но остаться — значило утонуть в шелесте тканей и хихиканье. Она отправилась в библиотеку. Блейз Забини сидел за дальним столом и читал книгу, обложку которой магия намеренно скрывала от всех окружающих. Он не поднял глаз, когда Ливия села напротив, но легкий кивок выдал: он не против. — Ты идёшь на бал? — спросила она без прелюдий. — Все идут, — ответил он, не отрываясь от книги. — Не все. Некоторые делают вид, что они выше этого. — А ты? Ливия пожала плечами. — Я делаю вид, что мне всё равно. Он наконец поднял глаза. Взгляд был ленивый, но не пустой. — И получается? — Почти. — Ливия провела пальцем по краю книги, которую не собиралась читать. — А ты? — У меня есть костюм. И чувство иронии. Этого достаточно. — И партнёр? — Слишком банально. Я рассчитываю на стихийную драму в последнюю минуту. — Идеалист, — усмехнулась Ливия. — Реалист. Просто с художественным уклоном. Некоторое время они молчали. Было в этом молчании что-то удобное. Позади кто-то откашлялся — нарочито вежливо, но не без насмешки. — Розье, — произнёс голос, который она бы узнала даже во сне. Ливия медленно обернулась. — Малфой. Ты потерял путь к столу своей свиты? — Скорее, решил свернуть с него — из академического интереса, — с ленивой ухмылкой ответил Драко. Он встал рядом, руки в карманах мантии, глаза чуть прищурены. — Неожиданно. Обычно твой академический интерес ограничен тем, сколько галлеонов стоят лучшие перчатки. — А ты, как всегда, остро. — Он наклонился чуть ближе. — Говорят, ты не идёшь на бал. — Говорят? — холодно переспросила Ливия. — У тебя теперь должность слухача при дворе Пэнси? — Нет, я просто умею складывать два и два. Ты, одна, в библиотеке, хмурый лоб и выражение «никогда не надену ничего с пайетками» — всё говорит само за себя. — Не все девушки рвутся блестеть, Малфой. — А может, ты просто боишься, что блестеть — это риск. Вдруг заметят. Ливия резко посмотрела на него, но он уже отвернулся, как будто разговор был случайностью. — Ты всё ещё боишься быть похожей на них, — тихо добавил он. — Но и не хочешь быть собой. — А ты всё ещё хочешь, чтобы все были тобой очарованы. Особенно те, кто не спешит. Он усмехнулся. — Именно. Ты трудная публика, Розье. Но тем интереснее. И ушёл, будто ничего не сказал. А она так и осталась сидеть, уставившись в ту самую книгу с невидимой обложкой, но теперь — видя совсем другое. Позже, ближе к вечеру… Гермиона Грейнджер подошла к слизеринскому столу. Никто не понял, как именно она решилась. Или зачем. Но подошла. — Привет, Ливия. Мы с Джинни идём в Хогсмид за платьями. Ты с нами? Ливия подняла бровь. — Это приглашение или политическая провокация? — Ни то, ни другое, — спокойно ответила Гермиона. — Просто ты выглядишь так, будто тебе пора выйти из книжной тени. — А вы, гриффиндорки, всё ещё играете в спасательниц? — Иногда. Когда это кого-то действительно спасает. — И почему я? — тихо спросила Ливия, чуть склонив голову. Гермиона улыбнулась. — Потому что ты умеешь быть остроумной, даже когда молчишь. И потому что я думаю — тебе не настолько всё равно, как ты делаешь вид. Ливия смотрела на неё долго. Потом встала. — Ладно. Только предупреждаю: я не обсуждаю кружева и не восхищаюсь пайетками. — Мы тебя потерпим, — отозвалась Джинни, подходя сбоку. — Ради разнообразия. Они втроём вышли из замка, и Хогвартс остался позади, как заснеженный сон. Прошло уже несколько месяцев с начала учебного года, и наступила зима — та, что ложится тишиной на плечи и делает замок чуть менее волшебным, а Хогсмид — чуть более живым. Хлопья снега падали вяло, будто с неохотой. Ученики кучковались у выхода из замка, закутанные в шарфы, сапоги и разговоры. Ливия Розье стояла в стороне, как всегда — не потому что ей так хотелось, а потому что так было легче. — Как ты вообще умудрилась остаться без подруг в день шопинга? — прошипела Пэнси Паркинсон, проходя мимо с видом победительницы. — Или это всё из-за твоего безупречного вкуса, Розье? Никто не выдерживает конкуренции? Ливия скользнула по ней холодным взглядом. — Ты права, Паркинсон, — сказала она лениво. — Некоторые просто созданы, чтобы блистать. А другие — чтобы нервно шуршать пакетами с распродаж. Пэнси поджала губы и фыркнула, отходя к своей группе. Ливия выдохнула — почти с облегчением — и отвернулась. Улыбаться после таких диалогов было проще, чем стоять в одиночестве и делать вид, что тебе всё равно. — Симпатичный выпад, Розье, — раздался позади неё знакомый голос. Она обернулась. Драко Малфой стоял чуть поодаль, прислонившись к каменной колонне. Его шарф был идеально повязан, выражение лица — насмешливо-рассматривающее. — Ты всё ещё ходишь за мной следом? — спросила Ливия, чуть приподняв бровь. — Я бы сказал — наблюдаю. С академическим интересом. Ты действительно могла бы читать лекции по пассивной агрессии. — А ты мог бы стать учебным пособием по нарциссизму. В кожаном переплёте. Он усмехнулся, сдвинув шарф. — Так ты одна? — Ужасно наблюдательный. Это тоже входит в твой академический интерес? — Просто подумал, что ты могла бы пойти со мной. Она моргнула. — В Хогсмид? — Не на бал же, Мерлин, — фыркнул Драко. — Просто... если у тебя нет других дел. На миг она колебалась. Но в этот момент к ней подбежали Джинни Уизли и Гермиона Грейнджер. Снег лег им на волосы и ресницы, щеки пылали от холода и скорости. — Привет, — с дружелюбной и запыхавшим голосом поприветствовала Джинни. Ливия мельком взглянула на Драко. — Похоже, у меня всё же есть дела. Он ухмыльнулся. — Конечно. Не смею мешать. Но… если передумаешь — я буду там, где продают лучшие пирожные. Он развернулся и ушёл. Ливия проводила его взглядом. А потом повернулась к девушкам. Она привыкла быть настороже. Привыкла думать, что за любым проявлением дружелюбия скрыта игра, позиция, выгода. Но в их глазах была только... доброта. И лёгкое, растерянное тепло. — А я думала, вы оставили меня одну, — сказала она. И удивилась тому, как это прозвучало: без яда. Почти честно. — Мы тоже так думали про тебя, если честно, — пожала плечами Гермиона. — Прекрасно, — кивнула Ливия. — Три параноика в поисках платья. Что может пойти не так? Минерва Макгонагалл вышла к воротам Хогвартса точно по расписанию и одним движением посоха сняла с территории заклятие удержания. Колонна учеников потекла вниз, к заснеженной деревушке. И Розье, Гермиона и Джинни — вместе с ними. На улицах Хогсмида пахло корицей, морозом и чем-то сладким, что продавали у входа в Сладкое королевство. Снег всё шёл, будто не замечал людей, уютно спешащих с покупками. Над ними звенели колокольчики вывесок, пар поднимался от дыхания, а воздух был будто гуще обычного — насыщенный ожиданием. Ливия Розье, закутавшись в светло-серый шарф, шла между Гермионой и Джинни, которые о чём-то тихо спорили. — Говорю тебе, в бордовом тебе будет лучше, — настаивала Джинни. — Сомневаюсь. Бордовый слишком... драматичный. Я за практичность, — отозвалась Гермиона. — Мы ищем платье на бал, а не на экзамен, — заметила Ливия, едва сдерживая улыбку. — Смотри-ка, она шутит, — прошептала Джинни так, чтобы Ливия услышала. — И ещё как, — кивнула та. — Редкий момент. Наслаждайтесь, пока можете. Первый магазин был весь в оборках и рюшах. Девушки зашли с энтузиазмом — и через пять минут вышли в молчании. — Никогда больше не доверяй магазину, где всё на вешалках розового цвета, — пробормотала Гермиона, энергично застёгивая пальто. Они вышли из магазина, над дверью которого висела табличка «Жемчуг и Атлас». Название обещало элегантность, но внутри царили розовые вешалки, бесконечные оборки и подозрительно сладкий запах лавандовой эссенции. — Это было... травматично, — согласилась Джинни и поёжилась. — Если я когда-нибудь захочу нарядиться в зефир, напомните мне об этом визите. — Учтём, — кивнула Ливия, отряхивая варежки от снега. — Хотя ты бы была роскошным зефиром. С огоньком. Джинни засмеялась. — А ты, смотри-ка, умеешь быть почти милой. — Ключевое слово — «почти». Они шли по заснеженной улице, минуя шумные витрины, полные двигающихся манекенов, сверкающих заколок и прокричащих рекламных баннеров. Но ничто не выглядело... правильно. Всё было слишком громким, слишком вычурным или слишком очевидным. — Мы ведь просто хотим красивое платье, а не трансфигурацию в рождественское украшение, — заметила Гермиона, рассматривая очередной фасад. Они обошли ещё три лавки: в одной всё было либо чересчур праздничным, либо безнадёжно мрачным, в другой — платье, которое подошло Джинни, стоило как малый замок в Альпах, а в третьей Гермиона поссорилась с консультанткой, заявив, что та подсовывает ей синтетические подделки. К полудню пальцы замёрзли даже в перчатках, ботинки промокли в сугробах, а лица начали терять боевой настрой. Но странным образом было не страшно. Ни досадно, ни пусто. Потому что Ливия поймала себя на мысли: даже в полном провале — с этими двумя было легче. Смеяться над неудачным фасоном. Перебрасываться репликами. Делиться конфетами. Поддразнивать Джинни, когда та в очередной раз настаивает, что "блёстки — это новая классика". — Что ж, — протянула Джинни, глядя на вывеску очередного бутика с надписью «Magique Chic» — это или звучит как проклятие, или как маркетинг, — выбирай сама. — Я сдаюсь, — вздохнула Гермиона. — Наверное, моё платье где-то в другом измерении. — Ну, тогда пусть это измерение проявится скорее, — сказала Ливия. Трое девушек свернули в узкий переулок — туда, где почти не было людей. И тут… словно выросший из самой зимы, перед ними возник бутик. Он выглядел так, будто о нём забыли лет сто назад. Фасад был облупившимся, с криво висящей вывеской, на которой серебром по потускневшему дереву значились слова: Belle d’Argent. Окна были запотевшими изнутри, как будто там кто-то тяжело дышал. На стекле — росписи инея в виде узоров и виньеток. Лёгкий пар, словно клубами старой магии, сочился из-под двери. — Сомневаюсь, что это официально одобренный магазин, — пробормотала Гермиона и слегка задумавшись воодушевленно продолжила — Я… я читала о подобных местах. Магазины-призраки. Магические отражения. Паразитирующие на эмоциональных узлах пространства. Может быть, это… это... — Гермиона, — перебила Джинни, — можно мы сначала войдём, а потом ты расскажешь нам монографию? — Она права, — кивнула Ливия, глядя на дверь. — Я уже не чувствую пальцев. Если это и проклятие, пусть будет с подогревом. Они толкнули дверь, и та отворилась бесшумно. Внутри было тепло — но не как от огня, а как от старого пледа и запаха бабушкиной пудры. Лёгкий аромат лаванды, подмешанный к чему-то тёплому и тяжёлому, окутывал всё вокруг. Ткани висели на манекенах, но не как обычно — скученно и в ряд. Они словно плавали в воздухе, слегка покачиваясь, как под водой. Стены были тёмные, бордово-серые, местами облупленные, и от этого казались живыми. На потолке — огромная люстра, не горевшая, но всё же дававшая свет. Будто кто-то забыл, как устроен свет, но сохранил его суть. Посреди зала — зеркало. Высокое, в деревянной раме, издалека оно выглядело покрытым пылью и паутиной. Блеклое, мутное, с разводами на поверхности. — Мы точно хотим стоять перед этим? — тихо спросила Джинни. — Я уже стояла перед экзаменом по зельям, — мрачно отозвалась Ливия. — Хуже не будет. Они приблизились. И тут зеркало изменилось. Словно кто-то дунул — пыль исчезла. Стекло стало идеально чистым, блестящим. Отражение трёх девушек — отчётливое, глубокое. И вдруг, как из воздуха, возникла она. Призрак. Женщина в жемчужном платье с корсетом и кружевным воротником. Её седеющие волосы были уложены в элегантную причёску, а на шее — брошь с потускневшим аметистом. Весь её облик говорил об утончённости и вкусе, которые пережили эпохи. Голос — с лёгким французским акцентом, глубокий, певучий. — Mesdemoiselles... Bienvenue à Belle d’Argent. - Она слегка поклонилась, медленно облетая их, словно вальсируя, — Я — Мэри-Элен. Последняя хранительница вкуса. И, возможно, вашей истины. — Истина, — повторила Гермиона, напрягшись. — Простите, а вы… Это зеркало… Я где-то читала, что артефакты подобного рода могут взаимодействовать с подсознательным образом личности, но— — Гермиона, — устало протянула Джинни, — не порть момент. — Мы просто хотим платье, не метафизический кризис, — добавила Ливия. — Хотя, если он идёт в комплекте... Мэри-Элен усмехнулась. — Нет-нет. Ici. Vous. Оно смотрит — и показывает вас. Настоящую. Платье не выбирается. Оно выбирает вас. — Ага, классика, — фыркнула Джинни. — Как палочки, только наряднее. Зеркало засветилось мягким светом. Гермиона подошла первой. Она встала, глубоко вздохнула — и… Отражение показало её в бархатном платье цвета полуночи. Высокий ворот, длинные рукава, серебряная вышивка рун вдоль подола и манжет. На талии — широкий ремешок, плетёный из тонких нитей. Ткань струилась, но была плотной, тяжёлой. Словно это платье не для украшения, а для слова, для силы. — Это… красивое, — прошептала она. — И сложное. — Как ты, — заметила Джинни. — Сложно не значит плохо, — добавила Ливия. Джинни шагнула вперёд. На ней оказалось платье цвета заката — алое с золотыми переливами. Плечи обнажены, линия декольте смелая, но сбалансированная. Ткань шевелилась сама, будто ветер плетёт её прямо сейчас. На груди — золотистое перо. Юбка — широкая, с волнами, будто она шла по пламени. — Ха, — хмыкнула Джинни. — Пожар на балу. — Блестяще, — одобрила Гермиона. — И пугающе, — добавила Ливия. — Как и ты, когда сердита. Ливия стояла чуть в стороне. Молча. Она не шла — зеркало само позвало её. Свет внутри поменялся, стал холоднее. И в отражении — она. Платье цвета инея. Светлое, как первый снег, с холодным мерцанием серебра. Верх плотно облегал фигуру, подчёркивая точёную линию ключиц и тонкую шею. Рукава длинные, как у старинных мантий, и полупрозрачные. По ткани шла тонкая вышивка — неузнаваемые символы, как шепот ветра. Юбка — лёгкая, многослойная, словно туман. Оно было одновременно статным и ранимым. Оно было безупречным. Даже опасным — в своей холодной красоте. Как будто зеркало знало, кто она — без фамилии, без щита, без маски. — Ты словно из старинной сказки, — прошептала Гермиона. — Или как портрет, который ожил, — добавила Джинни. — Ma belle, — прошептала Мари-Элен. — Ты… как la poupée de porcelaine, да. Но не хрупкая — ты та, что стоит под куполом, чтоб никто не смог дотронуться. Ливия не ответила. Только кивнула — очень тихо. Шкаф щёлкнул последний раз. И трое девушек вышли из бутика, неся с собой не только платья, но и удивление — от того, как легко им оказалось смеяться вместе. Только на морозе, когда на щеках снова заиграл румянец, Джинни сказала: — Кажется, мы нашли. — Что? — спросила Гермиона. — Себя, — ответила Ливия. — И друг друга. Заодно.