Шипы Розье

Свет в окно пробивался тускло-серый, с лёгкой примесью голубого — морозного. Где-то на подоконнике скрипнуло дерево — ветер трепал створку. Больничное крыло было на удивление тихим. Пахло мятой, свежестью, и, как ни странно, мандаринами. Ливия не спала. Она лежала неподвижно, смотрела в потолок с шестью идеально выведенными балками — считала их, как делала в детстве, когда боялась, что страх вот-вот прорвётся наружу. "Ты — не настоящая." "Ты — подмена." "Ты — девочка, которую взяли, когда не осталось никого другого." Дементоры не вынимали воспоминания — они вытаскивали суть. Словно подцепляли лезвием то, что ты годами прятала под маской достоинства. Она вспомнила, как тряслась Гермиона. Как побледнела Джинни. И как она — Ливия Розье — стояла как вкопанная, будто ей не страшно. Но на самом деле... было. "Если бы твои родители могли выбрать снова — выбрали бы тебя?" Шорох. Сначала один, потом другой — кто-то начал двигаться. — У меня ощущение, что меня переехал гиппогриф, — пробормотала Джинни. — Считай, Минерва провела контрольное похищение, — подала голос Гермиона. — Против воли и с формальным одобрением медсестры. Ливия медленно села, вздохнув. Она тщательно поправила волосы и мантию — будто внешняя аккуратность способна вернуть контроль. — Нам ведь действительно говорили, что всё в порядке, — заметила Джинни. — Мы сами это сказали. — А ты попробуй сказать нет профессору Макгонагалл, когда у неё брови поднимаются на два сантиметра, — фыркнула Гермиона. — У неё, наверное, есть диплом по внезапной эвакуации. Смех зашуршал между ними лёгко, устало — но всё же смех. Ливия тоже чуть улыбнулась. Только в её глазах смеха не было. Гермиона мельком посмотрела на Ливию — сначала просто из вежливости, потом чуть внимательнее. Ум её, привыкший замечать мелочи, не мог пройти мимо. Ливия сидела с идеально прямой спиной. Пальцы были сцеплены в замок — не напряжённо, но и не расслабленно. Она будто позировала для утреннего портрета: безупречная, собранная, чуть отстранённая. Но Гермиона видела нечто большее. Глаза Ливии — холоднее обычного. Ни раздражения, ни насмешки, ни усталости — только тусклый, тяжёлый взгляд, за которым явно скрывалось что-то глубже. Что-то, чего та не собиралась ни показывать, ни обсуждать. Гермиона знала этот взгляд. В нём было слишком много внутренней работы. Слишком много попыток не чувствовать. На секунду ей захотелось нарушить эту выверенную дистанцию — спросить, сказать, просто… быть рядом. Но она не сделала этого. Уважение к границам Ливии оказалось сильнее. Вместо этого она перевела тему на нейтральную почву — туда, где все трое снова могли быть вместе. — Хотите поспорим, что через пятнадцать минут сюда прибежит мадам Помфри с настоями, как будто мы умирали? — Надеюсь, не с валерьянкой, — сказала Джинни. — Я уже однажды от неё уснула на полтора часа, а потом мне снилось, что я влюблена в слизеринца. До сих пор не знаю, в кого именно. На этот раз Ливия засмеялась — чуть более искренне. Она всё ещё чувствовала холод, но он будто отступил на шаг. И это уже было легче.

***

Когда Гермиона и Джинни вышли из больничного крыла, оставив за собой тихий скрип двери, тишина накрыла Ливию, как плотное покрывало. Занавеси на её койке покачнулись, а потом замерли. Она слышала, как шаги удаляются вдоль коридора, как скрипят половицы, как хлопает вдалеке окно. Они ушли. У них занятия. У них — нормальная жизнь. Она лежала на спине, глядя в потолок, где заколдованные панели мерцали мягким светом. Внутри же было тревожно и пусто. После дементоров остался не только холод. Осталась щель — в самой груди. Как будто что-то вытянули, и теперь там гуляет ветер. Ливия медленно прикрыла глаза. Она не спала всю ночь. Теперь, когда настала тишина, тело само стало вязким, как мёд, и сознание провалилось — не в отдых, а в сон, который не даёт покоя. ...Париж. Комната в особняке. Тёплый полумрак, тяжёлые портьеры. Девочка лет восьми стоит перед зеркалом в туфельках на каблуке и платье, которое явно не по размеру. — Держи спину, Ливия. Твоя осанка — это первое, что увидят. Голос матери был мягок, но не позволял возражений. — Не пытайся улыбаться, если не умеешь. Лучше молчи, чем улыбайся плохо. Ливия стояла, как кукла, с натянутыми плечами и застывшим лицом. Мать подошла, поправила складку на её юбке. — Ты должна быть достойна имени Розье. Не разочаруй нас. Она проснулась резко — с шумным вдохом. Сердце стучало в груди, будто кто-то барабанил в рёбра изнутри. В палате было светло, и солнце, пробившееся сквозь высокие окна, играло бликами на белых простынях. Но ни один из этих лучей не согревал. Ты должна быть достойна имени Розье. Ливия села. Сбросила плед. Потянулась к мантии, лежащей у изножья кровати. Каждое движение было будто чужим — как будто она играет кого-то, кем не является. Как всегда. Она накинула мантию, поправила ворот. Зеркало у двери выдало ей отражение: собранное, аккуратное. И совершенно не живое. Она вышла из палаты, и тишина коридоров приняла её с лёгким эхом шагов. За окнами мягко падал снег. Шаг. Шаг. Голос. — Ты ведь знаешь, что никогда не была настоящей. Ливия замерла. Обернулась. Коридор был пуст. — Ты — подмена. Удобная. Тихая. Умная. Но всё это — не ты. Она ускорила шаг. Но голос будто скользил за ней, прятался в собственной памяти, выползал из трещин. — Ты не подлинная Розье. Ты её замена. Путь к Большому залу оказался длиннее, чем обычно. Не потому что лестницы двигались, а потому что Ливия шла сквозь что-то липкое и холодное — как вчерашний дементор, только внутри. Но всё равно шла. Потому что за столами будет шумно, будет свет, и кто-нибудь случайно толкнёт локтем, и — может быть — на секунду станет легче. Ливия двигалась быстро, но взгляд был расфокусирован. Её туфли стучали по каменным плитам, и каждый звук отзывался внутри черепа. Она пыталась не думать. О голосе. О сне. О себе. На повороте она не заметила его сразу — лишь силуэт в полутьме, слишком прямой, чтобы быть просто студентом, стоящим в очереди за запоздалым пирогом. Он словно сливался со стеной. Только серебро шарфа выдавало — не просто кто-то. Малфой. — Розье, — сказал он, едва она приблизилась. В его голосе не было привычной колкости. Но и тепла не было. Ни одного лишнего тона. Только имя — выверенно, как отчёт. Он выглядел собранно до абсурда. Тот самый случай, когда опрятность становится насмешкой над чужим хаосом. Волосы — безупречно уложены. Мантия — свежая, как будто он сменил её специально ради этого момента. Ни следа того, что вчера был вечер, снег, дементоры и страх. — Малфой, — отозвалась Ливия, сухо. Он бросил короткий взгляд — почти как ревизор, изучающий фасад. Пауза зависла между ними, затягивая воздух. — Услышал, что кто-то слишком активно дышал смертью вчера, — сказал он наконец. — Решил проверить, осталась ли ты собой. — Разочарую: собой я не осталась уже давно. Она стояла неподвижно, не сближаясь. Только глаза — чуть выше уровня его плеча. Потому что смотреть прямо сейчас в глаза было бы слишком. Он тоже не подходил ближе. — Мог бы не приходить, — добавила она после паузы. — Ты не тот, кто будет держать за руку. Даже если бы я позволила. — Согласен, — сказал он спокойно. — Но, к счастью, я умею стоять рядом. Это не требует особых чувств. На секунду Ливия подумала, что он сейчас уйдёт. Просто развернётся и исчезнет, как умеют исчезать Малфои. Но он остался. Словно этого уже было достаточно. Они пошли рядом. Идти с ним было странно. Как идти с тенью, которая чуть опережает тебя, даже если идёт в ногу. Он не задавал вопросов. Не произнёс больше ни слова. Только взгляд — прямой, но не вторгающийся. Он будто давал пространство и в то же время держал его в кулаке. Возле зала она впервые посмотрела на него открыто. — Почему ты не спрашиваешь? Он чуть приподнял бровь, почти удивлённо. — Ты хочешь, чтобы я спрашивал? Ливия чуть качнула головой. Неуверенно. — Тогда я не спрашиваю, — сказал он. — Но замечаю. Это — хуже, поверь. Они остановились у распахнутых дверей. — Входим? — спросил он, глядя вперёд. Ливия смерила его взглядом — от начищенных ботинок до равнодушных серых глаз. Сделала вдох. И сказала: — Постарайся не выглядеть так, будто сопровождаешь душевнобольную. Он вскинул брови, и уголок губ дёрнулся — то ли от удивления, то ли от удовлетворения. Ни слова не сказав, пошёл рядом. Она тоже. В зале было шумно, как всегда в обед: звенели ложки, перекликались голоса, кто-то шутил про домашку по трансфигурации, кто-то спорил о матче по квиддичу. Но когда Ливия и Малфой шагнули через главный вход — шум, казалось, споткнулся о тишину. На секунду всё застыло, как будто кто-то пустил заклинание «Иммобилюс» только на внимание. Волна шёпота прошлась по столам. — Это они? — с приподнятыми бровями спросила Лаванда Браун, едва повернув голову. — Вместе — в голосе Симуса был плохо скрытый азарт. Ливия шла с прямой спиной, подбородок чуть приподнят. Волосы падали на плечи тяжёлой волной, а в глазах застыло выражение холодного спокойствия. Драко шагал рядом — на удивление собранный, без привычной ленивой ухмылки, с жёстким профилем и идеально сидящей мантией. Вид у него был такой, будто он сейчас идёт не на обед, а на заседание Визенгамота. У стола Слизерина Пэнси Парксон откинулась назад, сцепив руки на груди. В глазах — нечто между ехидством и злорадством. — Ну конечно, — протянула она, громко, чтобы услышали. — Какое эффектное возвращение. Осталось только цветы и фанфары. Ливия не остановилась. Даже не сбилась с шага. Но повернула голову — едва, почти неуловимо. Этого хватило. — Цветы у меня дома. Фанфары — в голове. А ты, Пэнси, всё ещё звонишь пустым ведром. Стабильность — важна. Стол слизеринцев засопел. Пэнси чуть вздёрнула бровь — как бы равнодушно, но уголок губ подёрнулся. — Какая ты дерзкая сегодня, — фыркнула она. — Отлежалась и теперь думаешь, что тебе всё можно? Миллисента Булстроуд сидела рядом. Её тяжёлое тело занимало почти всё пространство между ней и Пэнси, плечи будто раздувались, как у охотничьей собаки, чуявшей запах. Её квадратная челюсть сдвинулась, как будто она сдерживала что-то — не то злость, не то что-то поглубже. — Думаешь, ты особенная? — процедила она. — Щеголяешь, будто ты королева чего-то. А на деле — просто змея, шипящая в обе стороны. Ливия остановилась. Взгляд её скользнул по лицу Миллисенты, изучающе, с каким-то почти научным интересом — как будто она разглядывала редкий экземпляр ядовитого растения. — Миллисента, — сказала она ровно. — Ты всегда так яростно шипишь, будто боишься, что кто-нибудь услышит, как ты молчишь. Лица вокруг замерли. Несколько первокурсников замолчали с надкусанными булочками в руках. Ливия сделала шаг ближе. Говорила тихо, но голос её был острым, как стекло. — Ты держишься за грубость как за броню, потому что знаешь: стоит её снять — и останется только тень от ведьмы на старом плакате. У Миллисенты дёрнулась мышца на щеке. За несколько секунд её лицо прошло весь спектр: от агрессии до чего-то похожего на испуг. — У тебя хватило сил держать Гермиону за руки, — продолжила Ливия. — Но не хватило, чтобы выдержать её взгляд. И знаешь почему? Потому что в глубине души ты всегда знала: она умнее. А ты — просто мускулы и злость. Пыль на ботинках тех, кто идёт вперёд. Миллисента резко встала. Скамья под ней жалобно скрипнула. Пальцы сжались в кулаки, но она не сделала ни шага. Глаза — влажные от сдерживаемой ярости. — Ты... — прошептала она, сипло, не найдя продолжения. — Я, — кивнула Ливия. — Та, кого ты не сможешь запугать. Ни кулаками, ни лаем. Пэнси тоже встала, скрестила руки на груди: — Ты зашла слишком далеко, Розье. Ливия посмотрела на неё, медленно и без тени тревоги. Затем — взяла кувшин, налила себе сока, сделала глоток. — Тогда, может, стоило не начинать. Малфой тихо хмыкнул. Джинни отложила ложку. Глаза у неё были округлённые, и, кажется, даже она, видавшая всякое, не ожидала этого. — Мерлин, — выдохнула она. — Я даже немного испугалась. Гермиона сидела тише. Смотрела на Ливию, как будто пыталась прочитать между строк. — А они — нет, — сказала она тихо. — Потому что уже поздно бояться. Она говорит не потому, что хочет — а потому, что больше не может молчать. — Ох, я бы не хотела оказаться на пути у неё, когда она в таком настроении. Гермиона покачала головой, и взгляд её стал серьёзнее. — Это не просто настроение. Это защита. Она колется, потому что по-другому — никак. Джинни перевела взгляд с Розье на Гермиону. — Ты про дементоров? — Я про то, что она не может позволить себе быть уязвимой, — ответила Гермиона, и глаза её снова задержались на Ливии. — Даже перед нами. Когда Ливия закончила свою тираду, в зале повисла вязкая тишина. Та, что обычно следует за разрядом молнии, когда ещё не ясно — ударила ли она в дерево или в человека. Блейз Забини, сидевший чуть поодаль, откинулся на спинку скамьи. На лице — почти ленивое выражение, но в глазах блеснул живой интерес. Он поправил манжету, как будто только что наблюдал партию в шахматы, где одна из фигур внезапно ожила и откусила ладью противнику. — Ты посмотри, — пробормотал он себе под нос, не отрывая взгляда от Ливии. — Какая подача. Просто блестяще. Он медленно повернулся к сидевшему рядом слизеринцу и, без тени улыбки, добавил: — Надеюсь, ты ставил не на Булстроуд. Малфой всё это время сидел рядом, молча, с лицом, как выбитым из камня. Он не пытался вмешаться, не подал ни единого знака — только едва заметно сжал пальцы, когда Ливия шагнула ближе к Миллисенте. Он знал, что она не остановится. Знал по глазам — тем самым, которые раньше видел только у взрослых, переживших слишком много. И знал, что сейчас сказать хоть слово — значило бы вмешаться в нечто личное. Почти священное. В нечто, что нельзя остановить без последствий. Когда же Ливия повернулась к нему, возвращаясь за стол, Малфой коротко посмотрел на неё. Его выражение оставалось сдержанным, но в глазах скользнуло нечто, похожее на уважение. Или восхищение. Или тревогу. И, возможно, всё сразу. Он наклонился к ней и тихо сказал, чтобы слышала только она: — Напомни мне не спорить с тобой при людях. Ливия взяла бокал, отпила, не глядя. — Я и наедине не мягче. Блейз, не выдержав, хмыкнул: — Мерлин вас побери, вы идеальны друг для друга. И это пугает.