Почему его жизнь стала этим?!

Наверное, Рону тоже стоило бы уйти с Астрономической башни сразу, как оттуда чуть не вихрем уносится Малфой, но он не может. Не сейчас. Не тогда, когда достает карту Мародеров и хмуро, обеспокоенно наблюдает за тем, как точка с его именем слишком уж быстро – бежит, видит? – едва не летит в сторону, отклоняющуюся от того направления, где находится гостевая Слизерина. Тревога Рона от этого только усиливается. Следующие несколько минут он судорожно вглядывается в точку с именем Малфоя, пальцами второй руки сжимая парапет так, что это почти больно, и едва удерживаясь от того, чтобы сорваться с места и унестись за ним следом. Лично убедиться, что с ним все в порядке и он не собирается делать что-то… летальное. Не то чтобы Рон не доверяет его словам. Но воспоминание о Малфое, снова и снова прыгающем с этой самой башни, все еще слишком свежи, продолжают преследовать в кошмарах и, на самом деле, вряд ли когда-нибудь хоть сколько-то притупятся и посереют, перестанут так сильно, мощными бомбардами по внутренностям бить. Наконец, когда его точка останавливается рядом с кабинетом Снейпа, сам Рон не знает, выдыхает больше с облегчением или с еще большим отчаянием. Ну, вряд ли Малфой решил все-таки самоубиться каким-то другим образом прямо в кабинете Снейпа, правда ведь? Если только, конечно, план не состоит в том, чтобы выбесить его и заставить пальнуть авадой… но это вряд ли. Слишком уж заковыристо. Тогда зачем еще Малфою понадобилось идти к нему посреди ночи, да еще и вдруг сорвавшись так резко, будто что-то за секунду осознал и как-то весь разом переменился, побледнел… даже будто испугался, может быть? Рон не уверен, у него не было толком времени распознавать эмоции Малфоя из-за собственного испуга от всей ситуации в целом. А потом тот настолько быстро ушел, что шанса понять происходящее так и не осталось. С чем может быть связана такая срочность? Учитывая, что эти двое оба Пожиратели… Вероятно, это что-то связанное с Тем-кого-нельзя-называть? Может ли быть, что это метка о себе напомнила? Но тогда Малфой должен был бы как-то среагировать на боль, вторая рука хоть на секунду инстинктивно к предплечью потянулась бы, а ничего такого Рон не заметил. Тогда, неужели, его только что осенило какое-то прозрение насчет того невыполнимого задания, которое этот урод ему дал, и он понесся к Снейпу делиться своим озарением? Не лучший вариант. Но и не худший. По крайней мере, этой ночью Рон не пришлось увидеть изломанное тело Малфоя у подножия Астрономической башни, что, наверное, можно считать каким-то успехом. Хотя тревога его все равно так и продолжает нарастать. Поди пойми, что там за озарения могли прийти в эту дурную слизеринскую голову! Но в Роне все же достаточно здравого смысла – это точно плохое влияние Гермионы и это ее восхваляемой рациональности – для осознания того, что будет точно плохим вариантом бежать сейчас к кабинету Снейпа и ломиться туда, чтобы все выяснить. Поэтому ему остается только стоять там, на Астрономической башне, вглядываться в точку с именем Малфоя, жевать щеку изнутри в попытке унять беспокойство и ждать. Ждать. Все-таки, хоть Снейп и редкостный мудак, но от каких-нибудь идиотских самоубийственных – в том числе и буквально – порывов остановить должен. Должен же, верно? Уходить отсюда Рон смысла не видит, все равно не сможет уснуть до тех пор, пока не убедится, что Малфой успешно добрался до своей спальни в слизеринских подземельях. Да и кто знает, какой там будет результат у их со Снейпом разговора. Не вернется ли он по итогу обратно на башню с намерением все-таки завершить то, что когда-то начал! Но вдруг… Шляпа Годрика, нет уж, лучше перестраховаться! Все равно Рону, видимо, предстоит ночь, в течении которой он будет продолжать вглядываться в карту, проверяя, где там Малфой, не отправился ли опять на башню или еще куда накладывать на себя руки. В последнее время это стало привычным времяпрепровождением. Если поначалу он только иногда и ненадолго одалживал у Гарри карту, чтобы проверить этого слизеринского придурка, то постепенно начал делать это все чаще и чаще, пока тревога в нем принималась лишь сильнее нарастать, а не утихать, как положено. По итогу все дошло до того, что теперь карта на постоянной основе находится у Рона, и это как раз Гарри ее временами одалживает. Он чувствует себя несколько виноватым за это, но тот, кажется, видит, что с Роном что-то происходит. Насколько раз пытался осторожно его расспросить и узнать, не случилось ли что, но никогда не настаивал и не давил, никаких объяснений не требовал, позволив пользоваться картой, сколько вздумается. Все-таки, он замечательный лучший друг. Самый лучший среди лучших. А вот Рон, учитывая, что о Малфое, даже о его метке так и не рассказал… в качестве друга как-то не очень. От этих мыслей чувство вины только усиливается. Но как о таком расскажешь? Вдруг ситуация станет еще хуже и слизеринский придурок, узнав, что о его метке теперь известно школьным врагам, которых ненавидит, все-таки с башни сиганет? Этим рисковать Рон точно не готов. Кто бы мог подумать, что по итогу они поменяются с Гарри местами, и это уже он сам будет следить за Малфоем через карту из-за подозрений по отношению к нему. Только совсем других подозрений, не о том, что он Пожиратель смерти. Это-то Рон знает точно. А о том, не убьет ли он в один день себя. Жизнь такая забавная штука с этим ее неожиданными поворотами!

***

Да ни пикси забавного, на самом деле. Хреновое у тебя чувство юмора, жизнь, лучше держи его при себе!

***

Вообще-то, ему казалось, что, может, с течением времени все постепенно успокоится, тревога затихнет и станет плевать – это же все еще Малфой, в самом-то деле! Да Рон его на дух не выносит! У них за плечами почти шесть лет взаимной ненависти и вражды! Сколько грязи в адрес себя, своей семьи и друзей – которые тоже, как семья, – пришлось за прошедшие годы услышать, льющейся из этого поганого слизеринского рта. Не говоря уже о том, что папенька у него изволит быть Пожирателем смерти, весьма решительно настроенным тогда, в Отделе тайн, на убийство стайки подростков. Ну а теперь и драгоценный сынонька по тем же стопам пошел, вся семейка такие достойные люди, ну просто не налюбуешься. Конечно, Рон не какой-нибудь совсем отбитый моральный урод, чтобы молча наблюдать за тем, как этот слизеринский придурок разбивает себя о брусчатку у Астрономической башни, и никак не помочь. Но дальнейшая судьба Малфоя – не его проблема. Пусть делает, что пожелает. Следовало вообще сразу рассказать о том, что он теперь – Пожиратель, да еще с каким-то явно страшным заданием, возложенным на хрупкие подростковые плечи этим психом, Тем-кого-нельзя-называть. Пусть бы дальше все это было уже чьей-то еще проблемой. Не Рона. Его собственное беспокойство должно было постепенно улетучиться. А может и сразу. Или вообще не появляться. Определенно. Вот только – ничего подобного. После всех тех их разговоров на Астрономической башне – которые теперь, увы, помнит один только Рон – смотреть на этого слизеринского придурка также, как раньше, стало сложно. Или даже вовсе невозможно. Малфой поливает его ядом и швыряется оскорблениями? А Рон видит под закрытыми веками его красные, заплаканные, пустые, отчаянные, безжизненные глаза – и просто не может злиться. Малфой всячески пытается прогнать его, бесясь и шипя? А Рон вспоминает его изломанное тело в луже собственной крови у подножья Астрономической башни – и отказывается куда-либо уходить, бросать слизеринского придурка одного. Малфой злобно швыряет в него ступефаем? А Рон, конечно, возмущен… Но еще радуется, потому что после этого тот затащил его в нишу за гобеленом и комфортно там уложил, а это о-го-го какое проявление заботы по меркам Малфоя. Даже не проклял, хотя мог бы! Ха! Разве он не говорил, что так и будет? Ну и кто здесь оказался прав? …кажется, Рон рехнулся, верно? Возможно, ему стоило бы попросить Гермиону проверить его на предмет каких-нибудь все-таки наложенных проклятий, из-за которых мозги набекрень и вдруг происходит ужасное – проникаешься сочувствием ко всяким там слизеринским белобрысым придуркам. Но он знает, что никаких проклятий нет. Это всего лишь… Малфой. Который сам – как проклятие. Проблема еще и в том, что в течении этих недель, когда Рон снова и снова в приступе тревоги находит его с помощью карты и раз за разом навязывает свою компанию, стоит тому остаться наедине, все становится только сложнее и сложнее. Сначала он, конечно, просто хотел убедиться, что Малфой все-таки не убьет себя. Проверял его на случай, если это все-таки случилось и придется убить себя, чтобы остановить его от убийства себя. Ух, как запутано. Серьезно, почему жизнь Рона стала этим?! Вот только постепенно ему, вроде как, по-настоящему стало нравиться находиться в компании этого слизеринского гаденыша. Оказывается, когда не швыряется одними сплошными ядовитыми оскорблениями, он может быть действительно забавным, пусть и в своем едком стиле. Еще Малфой и впрямь умен, это нельзя не признать, и иногда Рон себя рядом с ним чувствует себя таким тупым. Хорошо, что к этому ощущению он уже вполне привык. За шесть-то лет дружбы с Гермионой Грейнджер! Но еще, как оказалось, Малфой умеет по-настоящему хорошо, доходчиво объяснить что-то – даже до тупицы Рона доходит. Если, конечно, тот отключает при этом свой режим оскорблять-весь-мир-даже-во-сне. С ним интересно разговаривать и у них находится удивительно много общих тем для разговоров: начиная квиддичем и заканчивая тем, какими бесячими могут быть близнецы со своими розыгрышами. Безусловно, Рон невероятно дорожит ими и без сомнений отдал бы за них жизнь, в том числе и при раскладе, когда не мог бы после смерти возрождаться. Но иногда они такие… Ебланы. И чувство юмора у них бывает ебланским. Ладно, может быть, Рон все же не полностью простил их за то, что однажды они его убили, пусть и случайно. Но если бы им не показалось невероятно смешным превратить его игрушку прямо у него в руках в паука – то ничего этого и не случилось бы. Так что кто может Рона винить?! Удивительно, что за годы в Хогвартсе еще никто ни разу от их розыгрышей все же не умер, так что никого не приходилось спасать. Просто чудо какое-то, которое и магией не объяснить. Хотя, возможно, даже не помня событий стертой для них реальности, в день смерти Рона по их вине близнецы подсознательно все же выучили для себя какой-то урок. Но сейчас речь не о них. А об идиотском, чтоб его, Малфое. Том самом Малфое, находиться рядом с которым Рону, вроде как, стало приятно. Общаться с ним, беззлобно переругиваться – что точно намного лучше, чем переругиваться злобно! – просто молчать вдвоем, когда они заняты каждый своим эссе. Отпускать рядом с ним шуточки и наблюдать за тем, как Малфой упрямо поджимает губы, притворяясь, будто ему совсем, вот ни капли не смешно – пока уголки губ вверх все равно неконтролируемо дергаться. Вообще-то, Рон поставил себе цель однажды все-таки заставить его по-настоящему улыбнуться, а если повезет, то и вовсе засмеяться. Конечно, за шесть лет ему приходилось слышать смех Малфоя. Но это был скорее или злобный гогот, или мерзкое, мстительное хихиканье, или презрительное фырканье. А вот чтобы именно смех, искренний, веселый, настоящий? Нет, такого Рону уж точно слышать в его исполнении не приходилось. Но почему-то все сильнее и сильнее хочется это исправить. Постепенно его тревога из-за возможного самоубийства Малфоя все-таки немного притихла, пока тот не проявлял больше признаков того, что собирается пойти и наложить на себя руки. Вот только и полностью не исчезла – он так и не перестал по ночам продолжать проверять карту, чтобы убедиться, не пошел ли тот опять на башню. Сон его стал достаточно прерывистым, засыпает Рон теперь поздно, но и после этого иногда по несколько раз за ночь просыпается, тут же беспокойно хватаясь за карту и проверяя местоположение Малфоя. Выдыхая только тогда, когда видит, что тот находится у себя в слизеринской спальне. Вряд ли бы он стал что-то с собой делать там, где точно не один. Увы, вся эта развившаяся паранойя себя оправдала сегодня, когда Рон, уже привычно проверяющий карту перед сном, все-таки увидел его на Астрономической башне, от чего голову моментально затопило воспоминаниями о прошлом разе, когда Малфой решил здесь ночью поупражняться в полетах без метлы. Тут же в ужасе подорвавшись, он прибежал сюда, додумавшись только мантию с собой прихватить и по пути на себя набросить. А ведь до сегодняшнего дня все-таки со временем Рон стал искать компанию Малфоя не столько для того, чтобы проверить, не собирается ли тот себя убивать, сколько просто для того, чтобы… Побыть рядом с ним. Провести вместе время. Даже просто помолчать вместе в дальнем, безлюдном углу библиотеки, потому что, как ни странно, но его компания оказалась достаточно успокаивающей. Это оказалось или, может, постепенно стало на удивление приятно: сидеть в тишине, делать вместе домашние задания, периодически бросать взгляды на Малфоя, сосредоточенного, спокойного, полностью сконцентрированного на очередном эссе, с острым и внимательным взглядом серых, пасмурных глаз, с временами появляющейся складкой между бровей, если он вдруг сталкивается с каким-то вопросом, на который не сразу может найти ответ, с привычкой водить пером по подбородку, когда задумывается, или чуть оттягивать пальцами нижнюю губу, когда озадачен – движение, которое с каждым разом почему-то отвлекает Рона все сильнее, – или этим снисходительным фырканьем, если находит написанное в какой-нибудь книге несусветной чушью. За ним оказалось поразительно интересно наблюдать. Как за каким-то стихийным явлением, с некоторой опасностью попасть в самый его эпицентр, если вдруг разбушуется. Но все равно без возможности отвести взгляд. Иногда Малфой ловит его за этими наблюдениями, вскидывает свои тонкие брови, насмешливо хмыкает – а Рон утыкается взглядом обратно в свое эссе, пытаясь притворяться, будто совсем на него не пялился, и теперь совсем не краснеет из-за того, что его за этим застукали. И вообще – он действительно совсем не пялится! Просто… Немного изучает. Знай своего врага, или как оно там у магглов. Только Рон уже не уверен, что может называть Малфоя врагом. Хотя, вероятно, и раньше перестал таковым считать, после всего-то, что видел и пережил из-за своей идиотской способности. Ну они же просто подростки, бестолковые мальчишки-шестикурсники, страдающие всякой хренью, какие враги? Конечно, все равно терпеть его не мог, но враги – слишком громкое слово. Враги – это для Гарри и Того-кого-нельзя-называть, например. Вот только не для двух идиотов-школьников, которые только препираются и швыряются друг в друга оскорблениями да заклинаниями-подножками. Наверное, после случившегося на башне ему действительно нужно было хоть кому-то рассказать о том, что Малфой – Пожиратель. Как минимум – Гарри и Гермионе, своим лучшим друзьями. Как максимум – пойти к Дамблдору. Но... Опять же, Малфой и так был во вполне буквальном шаге от края Астрономической башни. Если бы Рон рассказал другим о метке, вообще кому угодно, в том числе и своим друзьям, и тот об этом узнал… Какова вероятность, что он все-таки этот шаг сделал бы? А ведь стольких усилий стоило его от этого остановить! Вдруг во второй раз будет уже слишком поздно и шанса спасти больше не останется? Что, если бы Гарри в приступе праведного гнева – на который имеет полное право – пошел бы с Малфоем разбираться, а тот в ответ пошел бы с башни? Что, если бы Гермиона в своей уверенности, будто все и всегда знает лучше всех – такое ей свойственно – пошла бы какие-нибудь душеспасительные разговоры разговаривать с ним, а тот в ответ оправился бы спасать от этого полетами без метлы? Уйма сценариев того, как все могло бы пойти не так. Рассказывать же о том, что он чуть не убил себя… это все-таки о нем, о Малфое, его слишком личное, чтобы было право кому-либо об этом рассказывать, даже друзьям, да и он наверняка отреагировал бы еще хуже, если бы узнал, что один из Уизелов трепался об этом. Так что, хотя Рон с каждым днем все сильнее чувствует себя жутко виноватым перед друзьями, все-таки ничего им не рассказал. Что касается Дамблдора…

***

Что ж. Здесь все одновременно и сложнее, и легче.

***

На самом деле, за все эти годы, когда либо умирал по независящим от него причинам, либо убивал себя сам, чтобы спасти своих мертвых друзей, Рон убедился в том, что зачастую, когда кажется, будто все идет не так – и все действительно идет не так. Это на самом деле очередной план Дамблдора. Вот такие у него хреновые планы. Сейчас Рон почти уверен, что, когда лестницы привели их на тот злополучный третий этаж к пушку – это было из-за Дамблдора. А еще он точно подталкивал Гарри к тому, чтобы он пошел за философским камнем и прошел все эти идиотские испытания, ну а Рон с Гермионой, конечно же, не могли не пойти следом. Тогда ему пришлось дважды умереть на шахматной доске, но совсем не из-за того, что был не в состоянии выиграть партию. О, нет, победил-то он с первого раза! Но, какие бы варианты тактики и стратегии ни рассматривал, все равно по итогу ему нужно было пожертвовать собой – потому что ни Гарри, ни Гермионой жертвовать не собирался, очевидно. А это оказалось не так уж и просто, умудриться упасть от удара каменной фигуры так, чтобы только получить только травму, а не размозжить себе голову и умереть там. Потом наступил второй курс, где, ну ко-о-онечно же, от нападений василиска все отделались лишь обратимым окаменением и испугом только чудом, а вовсе не потому, что Рон раз за разом убивал себя в попытках понять, что за дрянь происходит и как всех спасти. Просто действовал методом проб и ошибок, выдыхая с облегчением, когда получалось увести кого-нибудь в очередной раз от удара, сам не зная, как удалось ни разу не умереть самому. Ну, а с теми, кто только каменел, но не умирал, он не видел смысла откатывать время назад – они же живы и скоро придут в себя, так зачем лишний раз рисковать? Хотя, когда это случилось с Гермионой, было очень сложно удержаться… Но так, в каком-то смысле, даже оказалось лучше. Все-таки, пока Гермиона лежала окаменевшая в Больничном крыле, она была в куда большей безопасности, чем если бы продолжала ходить по школе, а уж тем более помогла им с Гарри разобраться с ебучим василиском. Как Рон сам не додумался, после всех-то раз, когда ему приходилось спасать других?! Но… Он и был слишком сосредоточен на том, чтобы спасать, и как-то не было времени толково задумываться, а от чего, собственно, спасает. В это время Дамблдор не особенно-то шевелился, пытаясь как-то учеников обезопасить. Ну, никто ж не умирал – значит, все нормально, да? Поначалу Рон очень на него злился, в какой-то момент даже мелькала мысль, что он злодей едва не похуже, чем Тот-кого-нельзя-называть. Но постепенно, со временем – остыл. Понял: Дамблдор просто делает то, что никто другой не в состоянии сделать. Берет на себя ответственность, жонглируя другими людьми в попытках минимизировать потери. Получается у него, конечно, хреново – это Рон испытал на себе уйму раз, – но без его попыток все могло быть еще хуже. Злость на него постепенно прошла, но и абсолютное доверие, восхищение великим волшебником ушли тоже. Так он превратился просто… В человека. Который совершает ошибки, как и все остальные. Ну а из-за того, что взвалил на себя больше всех окружающих, и ошибки у него тоже куда более фатальные. Последующие годы только это подтвердили. Рон никогда не рассказывал Люпину – и никогда не расскажет, тот же себя от чувства вины и без полнолуния сгрызет заживо, – что той ночью, не выпив ликантропное, он все-таки кое-кого убил. К счастью, этим кем-то оказался сам Рон, и ему понадобилось только один раз вернуться во времени, чтобы спастись. Но, к сожалению, момент возвращения оказался, когда они уже выходили из хижины всей толпой, так что было поздно напоминать Люпину выпить зелье. Зато больше никто не пострадал – и то хорошо. Это главное, а остальное уже детали. Не впервые же ему умирать, да за прошедшие годы это уже стало привычной рутиной. Хотя стоит признать: вообще-то, Рон какое-то время думал, что он теперь будет шарахаться от одного только упоминая своего тогдашнего преподавателя ЗОТИ. Все-таки, смерть в пасти оборотня оказалась не самым… приятным опытом. Но, когда узнал, что профессор увольняется из школы и пришел попрощаться с ним; когда заглянул в усталые, изможденные глаза Люпина – глаза старца, который, кажется, прожил в мире уже много веком и видел все его ужасы, а при этом все равно остающиеся добрыми и светлыми. То понял, что страха нет. Потому что это были совсем не те кровожадные, злые, лишенные человеческого сознания глаза оборотня, который перекусил ему горло той ночью. А может, еще и впрямь сказался тот факт, что умирать Рону все-таки было не впервой. Хуже ли умереть от пасти оборотня, чем в логове акромантулов или от клыков пушка? Да не особенно, на самом деле. Наверное, это не совсем нормально – или совсем ненормально – так легкомысленно относиться к собственной смерти. Но какой жизненный опыт, такое и отношение. Если бы рассказал Люпину, что тот все-таки стал убийцей, пусть и в стертой реальности, тот никогда бы себя не простил, а этого Рон допустить не мог. Если какая-то настороженность по отношению к нему против воли, инстинктивно и появилась, то с этим получилось справиться за то долго время, которое прошло до следующей их встречи. Ну а следующий за этим турнир трех волшебников… Мертвые глаза Седрика все еще продолжают преследовать Рона. Тогда он пытался вернуться во времени, правда пытался… но лишь один раз, потому что и одной попытки хватило, чтобы осознать: у него не получится успеть. Даже если убьет себя прямо посреди толпы, не тратя времени на то, чтобы найти тихий угол, все равно это вернет его в ту же точку, на несколько минут до появления Гарри с мертвым Седриком, чего не могло хватить… да вообще ни на что! Поэтому Рон больше не пытался. Ненавидел себя за это – но не пытался, зная, что бессмысленно. Пусть он не был большим фанатом Седрика, ничего против него все-таки никогда не имел. Знает, что тот был просто хорошим парнем, который оказался не в том месте, не в то время, и это ужасно. Но тупая способность Рона иногда такая бесполезная. Бессмысленная. Видеть чью-то смерть и не иметь возможности предотвратить даже с такими способностями – это ужасное чувство. Хуже ощущалось только там, в Отделе тайн, когда не удалось спасти Сириуса, хотя на этот раз действительно пытался, и пытался, и пытался. Одна из причин, почему Рон просто не может рассказать Гарри о том, что возвращается к жизни после смерти. Тот никогда не простит ему смерть крестного, верно? Будет в этом прав. В любом случае, да, большим фанатом Дамблдора постепенно Рон перестал быть, поэтому и не спешил бежать и рассказывать ему о метке Малфоя. Оставался почти уверен, что тот и так уже все знает – потому что в большинстве случаев действительно и так уже все знает, но иногда бездействует, думая, будто этот вариант будет лучше всего. Да и вообще, чем его слова о Малфое-Пожирателе будут отличаться от слов Гарри, догадкам которого никто не спешил верить? О своей способности Рон все еще не хочет рассказывать. А как тогда убедить, что говорит правду? Кто бы мог подумать, что паранойя Гарри все-таки оправдает себя? Хотя нельзя его винить за то, что стал параноиком, уж с учетом всего, через что прошел. А еще есть Снейп, который уж точно должен был знать, что Малфой-младший – Пожиратель. Значит, обязан был знать и Дамблдор. Но все-таки, чтобы убедиться, Рон несколько раз одолжил у Гарри мантию-невидимку, и из разговоров этих двоих понял, что им обоим действительно обо всем известно. Но услышать, какое именно задание Тот-кого-нельзя-называть дал Малфою, так и не удалось – они были слишком осторожными в формулировках, напрямую ни о чем не говоря. Но в целом, решение не говорить им ничего явно оказалось верным. В любом случае обо всем знают. Какой смысл?

***

Так что по итогу Рон остался со всем этим один – как и всегда. Ну, это его собственный выбор. Винить некого.

***

Иногда на карте замечал кое-какие странности в передвижениях Малфоя. Как-то Гарри упоминал, что он временами просто исчезает с карты, будто его вообще нет в школе, но тогда Рон подумал, что его лучший друг просто недостаточно хорошо искал. Все-таки у него проблемы со зрением и все такое. А теперь убедился, что так и есть. Действительно исчезает и нигде его нет, как ни ищи. Это тревожило, очень. Но если бы он убил себя, все равно должен был остаться на карте, верно? Да и постепенно такие загадочные исчезновения почти сошли на нет, а Рон решил, что, может, тот каким-то образом отправляется домой, через снейповский камин, например, потому что их драгоценный невъебенный Лорд вызывает. Мысль, конечно, успокаивала мало, но всяко лучше, чем мертвый Малфой. Но как у него выведать, что же за задание дал ему Тот-кого-нельзя-называть и следует ли ждать новых жертв, вроде Кэтти, конечно, Рон не знал и не знает. Тот не помнит их разговоров на башне, а если сказать, что ему известно о метке – это наверняка только отпугнет от него Малфоя и может все разрушить, а в осторожных расспросах он никогда не был силен. Слишком прямолинейный тупоголовый гриффиндорец для такого. Какая уж там хитрость! Но, вроде как, жертв больше не было, большую часть времени вне занятий Малфой проводил с самим Роном – тот об этом позаботился. Так что он позволил себе тихо-тихо выдохнуть и допустил крохотную надежду, что, может, по каким-то причинам, ему больше это задание выполнять не нужно. Или же… Или он сам от этой идеи отказался, по каким бы-то ни было причинам. Хотя тогда приходила тревога другого рода – что Тот-кого-нельзя-называть сделает с Малфоем, если он не подчинится? А с его семьей? Конечно, до этого не должно быть дела, особенно до Люциуса и Нарциссы, но… их сыну будет больно, если с ними что-то произойдет, а эта мысль совсем отчего-то не радует и равнодушным не оставляет. Но постепенно реальность стала казаться такой мирной, будто ничего страшного вовсе не происходит, а Рон против воли ощутимо расслабился. Идиот. Принялся просто наслаждаться временем, проведенным с Малфоем, их общением, добродушной руганью, тем фактом, что все его оскорбления теперь вовсе не задевали, а только веселили. Да и говорить он теперь все это стал так, будто вовсе не пытается по-настоящему обидеть, просто поддерживает свою репутацию слизеринского гаденыша. Это было… Хорошо. Приятно. Даже тепло. А Рон пытался не думать о том, что это значит, если ему все сложнее отвести от Малфоя взгляд, пока стук за ребрами все чаще ускоряется от его близости. Пытался не думать о том разе, когда доставал для него книги с верхних полок и только запоздало понял, насколько близко они из-за этого оказались. Как почти прижался тогда грудной клеткой к его спине – гордо выпрямленной, с широкими плечами, с исходившим от него приятным запахом. Что-то одновременно немного резкое, но удивительно мягкое, как морской бриз, может быть; что-то, кажущееся невинным, но способное сносить города, если превратится в цунами. В какой-то момент Рона вдруг немного повело. В горле пересохло, сердце сорвало стук, он не отследил тот момент, когда подался вперед, ближе к тонкой, бледной шее Малфоя, глубоко вдыхая и, кажется, что-то прохрипев. Кажется, что-то про его приятный запал? Это Рон не отследил тоже. Но ему показалось, что на какую-то секунду и Малфоя повело, как его самого. Что он вдохнул тяжелее, что его голова откинулась назад сильнее, что он начал подаваться назад, пока Рон вцепился пальцами в полку крепче, все хуже понимая, как удержаться от порыва обхватить его поперек живота руками, прижаться губами к биению пульса на его шее, проверить, сбивается ли тои в такой же бешеный стук, как собственное сердце. А потом, может, скользнуть губами выше, заглянуть в серые, пасмурные глаза Малфоя, и… И… И в этот момент Рону прилетело локтем в живот так, что его едва не согнуло пополам от боли, а Малфой тут же отскочил в сторону. Это было очень, очень вовремя, потому что, очевидно, только показалось, будто и его повело тоже. Иначе зачем бы ему избивать Рона, чтоб тебя, Малфой, если не показалось? А еще какая-то минута и он мог бы… Совершить ошибку. Действительно сократить расстояние между своими губами и шеей Малфоя, за что уже не просто локтем в живот получил бы, а тот, вероятно, воплотил бы свои угрозы проклясть в жизнь. В чем был бы, вообще-то, прав. Хотя его обвинения все-таки оказались не совсем справедливыми! Потому что Рон так ничего и не сделал, и вообще он не прижимался, даже не знает, что за нахрен с ним происходит, и Малфой сам попросил достать гребаные книги! Как еще это было сделать, не перетянувшись через него, если он так и стоял там?! А Рон ведь его не удерживал, мог просто отойти в сторону вместо того, чтобы бить! Какого соплохвоста?! Но удар все-таки прилетел вовремя, так что он больше злился на себя, чем на Малфоя, не понимая, что вообще на него нашло. Не желая понимать. Это же… Малфой! Уже водить с ним какое-то подобие дружбы звучит достаточно дико, а подобные порывы и вовсе… Кхм… Наверное, это было знаком того, что пора бы опять начать держаться от него на расстоянии – чтобы в голове прояснилось и такой ерунды больше не повторилось. Только максимум расстояния, которое на деле удалось удержать – это разве что не приближаться к Малфою сильнее, чем на вытянутую руку, потому что заставить себя вовсе от его компании избавиться Рон почему-то не мог. Говорил себе, что тот все еще может наложить на себя руки и опасность этого на самом деле не исчезла, а значит, оставлять его одного никак нельзя. Конечно же, причина только в этом. В чем еще? Но и Малфой после того случая начал вести себя немного странно. Хотя он не пытался прогонять Рона или избегать его – давно уже не пытается, – но все же принялся тоже придерживаться некоторой дистанции между ними. А еще он все чаще начал ощущать на себе взгляды Малфоя – хотя тот тут же отворачивается и притворяется, будто не смотрел, если попытаться его на этом уличить. Иногда, когда они все же оказываются слишком близко и не удается отловить, остановить, предотвратить этот момент, то Рон замечает, как его бледные щеки чуть розовеют, глаза начинают странно блестеть, и иногда он судорожно сглатывает или принимается облизывать губы, и на все это очень, очень сложно не засмотреться. Все-таки Малфой… как бы… не урод. По крайней мере, внешне, что нельзя не признать, хотя раньше вполне успешно этого не замечал. Да и внутренне считать его уродом становится все сложнее. Но он всегда в такие странные секунды между ними очень быстро берет себя в руки, отводит взгляд, отступает, отворачивается – и момент уходит, будто его и не было, а Рон мысленно отвешивает себе оплеуху, пытаясь прийти в себя. Да что с ним такое?! Но есть и рациональная причина, почему ему приятно смотреть на Малфоя – за время их общения тот стал выглядеть гораздо здоровее. До случая на башне Рон, конечно, мало внимания на него обращал, но все равно по краю глаз улавливал, каким исхудавшим, осунувшимся, поникшим тот стал. А уж на башне вовсе увидел совсем сломанную, близкую к краху его версию. Зато теперь он больше похож на… ну… самого себя. В том плане, что набрал немного веса, перестал напоминать обтянутый кожей скелет, цвет самой кожи стал более естественным, да и в безжизненных глазах наконец появилось что-то живое, настоящее, искрящее. Это все – приятные изменения, за которыми здорово наблюдать, потому что они дают надежду, что Малфой все-таки отступил от края башни не только буквально, но и у себя в голове. Так что у Рона есть объективные причины на него смотреть! Точно есть! Жизнь станет несколько проще, если не придется ежесекундно беспокоиться, не сиганул ли он там с башни еще! Но в остальном Малфой к себе прежнему вернулся в меньшей степени. Нет, он все еще сыплющий оскорблениями язвительный гаденыш, но теперь в этом не ощущается настоящего яда и с ним можно нормально разговаривать, а иногда даже такое ощущение, будто в нем что-то смягчилось, потеплело по отношению к Рону. Может, он просто придумывает себе то, чего нет. Но пусть так. Ему все равно нравится воображать, будто не только сам начал думать о Малфое, как о своем друге – еще несколько месяцев назад это прозвучало бы так абсурдно и невозможно! – и тот тоже стал считать его… Ну, хотя бы неплохим знакомым.

***

Таким образом все шло, казалось, неплохо. Может быть, даже хорошо. Казалось.

***

Пока однажды ночью Рон, по привычке, ощутив вдруг особенно сильный укол тревоги, не решил проверить перед сном карту, убеждая себя, что просто в очередной раз бессмысленно беспокоится и на деле причин для этого нет… Пока не обнаружил точку с именем Малфоя на Астрономической башне. А когда прибежал туда, с сорванным дыханием, отчаянный, испуганный, преодолев расстояние от Гриффиндорской до Астрономический башни в рекордные сроки, он был в таком, таком ужасе при мысли о том, что мог опоздать… Но не опоздал. Потому что Малфой все же стоял там, на этот раз возле парапета, а не на нем – хвала мозгошмыгам Мерлина! – и тут же развернулся к Рону, глядя на него широко распахнутыми, пораженными, уязвимыми и отчаянными глазами. Это было больно. Потому что сразу стало очевидно, насколько близко слизеринский придурок подобрался к тому, чтобы опять забраться на парапет, а потом с него осознанно сорваться в сторону от башни. Затем он подскочил ближе, и что-то сказал, позволяя инстинктам и сердцу говорить за себя, и следом были объятия, и слезы сломавшегося Малфоя, и Рон держал его, держал, держал и держал, зная, что, наверное, должен ненавидеть – очевидно ведь, что задание Того-кого-нельзя-называть все еще в силе и ему нужно это выполнить, а отсюда, скорее всего, и очередной срыв. Но ненавидеть больше не получается. Мог только чувствовать, как все сильнее болит за этого слизеринского гаденыша сердце от вида его слома, и как внутренности сжимаются ужасом при мысли о том, что могло бы случиться, если бы Рон не привык поддаваться тревоге за него и регулярно проверять карту. Собирался ли Малфой и в этот раз?.. Правда, сейчас на парапете он все-таки не стоял… Но это могло значить только то, что Рон успел примчаться раньше, чем придурок туда забрался бы. На этот раз – успел. Успел. А теперь держал его в своих руках, пусть сломленного, плачущего – зато живого, дышащего, реального. Может, и лучше, что плачущего. В прошлый раз здесь, на башне, глаза у него были красные и заплаканные, но проливать слезы ему, очевидно, пришлось наедине с собой и своим отчаянием. Но теперь у него есть Рон. Он позаботится о том, чтобы Малфой, этот слизеринский гаденыш, больше не был со своей болью один. Даже после того, как слезы наконец иссякли, Рон продолжал держать Малфоя до тех пор, пока тот наконец не начал отстраняться. Когда они вновь пересеклись взглядами – глаза у него были теперь уже знакомо покрасневшие и заплаканные, но не такие пустые и безжизненные, как тогда, той ночью. А искрящие отчаянием, но надеждой. Недоверием, но верой. Сочетание, кажущееся невозможным. Но, тем не менее. Правда, потом что-то вдруг пошло не так. Стоило Рону вновь заговорить, и в Малфое что-то моментально переменилось, напряглось, насторожилось, заставляя этим ответно напрячься самому. По итогу его, конечно, все-таки пришлось отпустить. После заверений, что он не собирается идти куда-то в другое место себя убивать.

***

А теперь Рон, сжимает судорожно в одной руке карту, в другой парапет, вглядывается в точку с именем Малфоя, находящуюся в кабинете Снейпа, и ждет. Ждет. Ждет.

***

Стоит заметить, что ожидание – та еще выматывающая хрень.

***

Но вот наконец, точка опять движется, вылетает из кабинета Снейпа вновь слишком уж быстро, похоже, еще быстрее прежнего, на этот раз уж явно бегом, и Рон понимает, что расслабляться рано. Он надеется, что после этого Малфой наконец отправится в слизеринскую спальню, обдумывать те злодейские пожирательские планы, которые они там со Снейпом обсуждали… По итогу начинает тревожиться только сильнее, когда тот отправляется в противоположную сторону. Усилием воли заставив себя не бежать за ним тут же, не помешает для начала хотя бы выяснить, куда он вообще так несется, очень скоро Рон понимает, что шаги по пергаменты направляются… похоже, обратно на Астрономическую башню. Так что поджимает губы, одновременно испуганный и разозленный. Что такое, Снейп не одобрил его пожирательские планы, так что Малфой решил опять испытать себя в полетах без метлы?! Ну, хорошо, что Рон никуда не ушел. Сейчас все равно пришлось бы на скорости молнии – той, которая метла – нестись обратно. Так что сэкономил себе время. Попытка искать положительные стороны, излучать оптимизм и все такое. Ведь все просто восхитительно! Лучше некуда! Да лукотрусовы ж палочки, ну какого боггарта-то? Когда двери наконец распахиваются, напряженный Рон готовится перехватывать и успокаивать Малфоя, перекрывая решимостью спасать этого идиота страх и беспокойство за него. Неплохо было бы обойтись этой ночью без чьих-либо самоубийств. Или это уже слишком высокие запросы? Вот только вместо его отчаянной, сломленной версии, которую ожидал увидеть… Видит версию запыхавшуюся, разъяренную, простреливающую Рона таким уровнем злобы в глазах, что тот ошарашенно застывает, уверенный. Еще чуть-чуть – и Малфой, кажется, начнет дышать огнем похлеще любого дракона. Пожалуй, это все же получше, чем обреченный и разрушенный он… Но – что? С чего вдруг такие изменения? Почему он не просто вдруг настолько зол, но еще и зол, кажется, конкретно на Рона, судя по тому, как целеустремленно направляет ярость в глазах именно на него? Что Снейп ему там такого наговорил?! – Ты. Еще здесь. Отлично. Это все упрощает, Уизли, – цедит шипяще, отрывисто, злобно Малфой сквозь сбитое, тяжелое дыхание, подтверждая этим, что действительно зол конкретно на Рона. Да что он такого успел натворить?! Буквально просто стоял здесь и делал одно больше ничего! Ну, разве что по карте кое за кем следил по, увы, очень объективным и обоснованным причинам… но об этом-то знать может только сам. Так чем умудрился так Малфоя разозлить?! А тот уже, со всеми своими драконьими, едва не полыхающими огнем злобой, яростью и гневом, продолжая швырять в Рона мощнейшие бомбарды взглядом, движется по направлению к нему, и вдруг он ощущает себя испуганным уже совсем иначе. Не за Малфоя, а из-за Малфоя. Конечно, Рон на самом деле не верит, что тот может ему что-то сделать… Или?.. Возможно, еще не поздно самому с башни прыгнуть на этот раз? – мелькает у него в голове истеричная мысль, и изо рта чуть не вырывается нервное хихиканье, но, к счастью, удается вовремя себя останавливает. Если он сейчас хихикать примется, это точно не успокоит Малфоя. А тот продолжает неумолимо приближаться к нему, воинственно наступать, весь такой холодный и разъяренный, и дышать он, пожалуй, должен все-таки не огнем, а льдом. Есть ли драконы, дышащие льдом? Вряд ли, конечно, но надо уточнить у Чарли. Потому что Малфой точно был бы именно таким драконом. Вариант прыгнуть с башни кажется все более… Милосердным. Даже без возможности опять ожить. Кажется, то, что собирается сотворить с ним Малфой, будет куда более жестоким. Но Рон пока еще не дошел до той крайности, где начнет убивать себя по таким причинам. Нет уж, он не будет упрощать слизеринскому гаденышу задачу. Если уж тот хочет его прикончить, то придется справляться самому. Наконец, от останавливается напротив, вытягивает вперед руку, сгребая в кулак горловину мантии Рона, тащит его на себя и разъяренно выплевывает ему почти в губы, швыряя глазами уже не бомбарды, а какие-то темноматические проклятия: – Ты. Гребаный гриффиндорский ублюдок. Не хочешь мне ничего рассказать? – Э-э-э… Вроде, нет? – растерянно говорит Рон, при этом запихивая карту поглубже в карман. Не мог же Малфой и впрямь узнать о ней и теперь злиться из-за того, что Рон следит за ним через карту? Да не, быть не может! Откуда? Он и разговаривал-то в этот период, прошедший с тех пор, как унесся из башни, с одним только Снейпом, который знать об этом не может! Не может ведь?.. Да если бы знал, давно бы карту отобрал, так что вариант отметается. А Малфой тем временем прищуривается сильнее, коротко злобно ухмыляется, притягивает к себе еще ближе, так, что расстояние между ними остается меньше выдоха, и оседает злобным, горячим дыханием на губах Рона, когда выплевывает ему в лицо шипящее и яростное… Он для этого на цыпочки встал, что ли? У них все-таки немалая разница в росте, иначе ни за какими книгами для него тянуться не пришлось бы. А-а-а, ладно, сейчас неважно! Тут бы думать о том, как жизнь спасать, пока Малфой швыряется едким сарказмом, как проклятиями: – Да что ты говоришь, Уизли? Прям совсем ничего? Нет у тебя для меня никаких рассказов о том, что происходило на этой самой ебаной башне, Уизли? Может, хочешь повторить представление и опять начать поливать грязью моего отца, чтобы вывести меня из себя? Или поговорить по душам, чтобы заставить меня слезть с парапета? А может, собираешься опять привести гребаного Поттера, чтобы он тоже полюбовался шоу Драко-Малфой-летит-с-башни-в-один-конец-спешите-видеть-такое-зрелище-можно-лицезреть-только-один-раз-не-упустите, а, Уизли? Хотя тебе, очевидно, выпала честь лицезреть далеко не единожды… Или, может быть, выберешь какой-то другой вариант? По мере того, как Малфой продолжает ядовито выплевывать слова, Рон ощущает, как глаза его распахиваются шире, пока внутри мешаются все нарастающие недоверие и паника. Потому что чем дальше, тем меньше все сказанное им можно списать на совпадение или случайность. Что Малфой сейчас несет? Откуда он знает? Этого не может… Не… – Как ты?.. – заставляет себя прохрипеть Рон сдавленным голосом, вклиниваясь в эту тираду, но не успевает даже закончить вопрос, когда Малфой злобно его прерывает: – О, нет, Уизли. Сейчас вопросы здесь задаю я. Что за нахрен это было? Ты что, стирал мне память? Использовал маховик времени? Какую-то темную магию? Нашел еще способ возвращаться во времени? Или ты не возвращался и это что-то другое? Что это было такое, Уизли… – Раз ты все вспомнил – то знаешь, что это такое, – грустно и криво дернув уголком губ, отвечает Рон. Отлично видя, что на самом деле Малфой не верит ни в одно из тех предположений, которые сам же озвучивает. Похоже, здесь остается только смириться – он и впрямь знает. Каким-то невероятным, непостижимым образом – который не помешало бы узнать, потому что какого поехавшего Салазара, – тогда как до него не знал никто… Знает. Но в прорехах его ярости все сильнее проглядывает отчаяние и ощущение такое, будто он очень хочет найти хоть какое-то конструктивное, доступное пониманию объяснение. Любое. Кроме того, которое уже озвучил ему однажды Рон. Кроме того, которое, увы, как раз является единственной существующей истиной. – Нет, – выплевывает Малфой жестко, яростно и… безнадежно. – Нет, Уизли, я все еще отказываюсь верить, что та хрень, которую ты мне тогда наговорил, может быть правдой. Да пошел ты к дементору! Может, это была какая-то временная петля, а ты не мог из нее выбраться, пока наконец не спасешь меня от самоубийства… Слушая эту версию, Рон непроизвольно фыркает, на что Малфой тут же злобно рявкает: – Думаешь, в этом есть что-то смешное, Уизли?! – Вообще ничего, – качает головой Рон, вновь ломано, невесело ухмыляясь. – Просто ты сейчас озвучил ту версию, которую я сам обдумывал на случай, если кто-то вдруг все вспомнит. Как объяснение. Но до сих пор мне это не пригодилось, – небрежно разводит он руками. – Никто не вспоминал. До тебя. А тебе я уже все рассказал, потому что был уверен, что ты в любом случае не вспомнишь, и… Ты же все равно не поверишь, если теперь попытаюсь притвориться, будто это и правда была временная петля, так ведь? – грустно и обреченно договаривает он. Сейчас уже слишком поздно что-то исправлять, придумывать отговорки и врать. Сам же, добровольно все выложил. Идиот. Вот откуда было знать, что так все обернется?! Если бы все-таки удалось его спасти в тот раз, после того их разговора, когда Рон во всем признался – то можно было бы, как и думал тогда, просто притвориться, будто нес чушь, лишь бы от попыток самоубийства отвлечь. Но теперь, когда Малфой, каким-то невероятным образом, похоже, вспомнил вообще все… Это уже бессмысленно, верно? Теперь лгать – только глубже самого себя закапывать. – Нет, – хрипит Малфой, и отчаяние в нем, кажется, начинает постепенно пересиливать злость. – Нет, Уизли. Я не… Ты не мог… Скажи мне, что ты не убивал себя каждый гребаный раз, чтобы спасти меня! – вновь переходит он от сбитого хрипа к рявку, но теперь не злому, а скорее обреченному. Почти умоляющему о том, чтобы ответ оказался проще, легче, и при этом был достаточно убедителен, чтобы получилось в него поверить. Но Рону… Нечего на это сказать. У него такого удобного ответа нет. Теперь к горлу начинает удушающе подкатывать чувство вины за то, что тогда все рассказал. Но кто мог предсказать, что он вспомнит? Это всегда должно было оставаться только ношей Рона. Больше ничьей. Но сейчас уже не до каких-либо отрицать, поэтому он лишь опять криво ухмыляется и говорит: – Раз ты умирал первым – то, по крайней мере, не видел, как умирал я, значит, и вспоминать тебе теперь нечего. Это плюс или минус? Может, тебе хотелось бы увидеть, как я… – пытается свести Рон все к тупой, идиотской, мрачноватой шутке, но Малфою, кажется, не очень-то смешно, когда он обрывает слова резким: – Заткни свой гребаный рот! Кажется, это планировалось разъяренным криком, но получается скорее сдавленное, сиплое шипение, что-то среднее между вновь мольбой и приказом. Ладно, Рон признает, что шутка действительно дерьмовая. Какая ситуация, такие и шутки. Еще каких-то несколько месяцев назад он и впрямь мог бы поверить, что Малфой с радостью посмотрит на его полет без метлы с Астрономической башни. Но сейчас, после всего времени, которое они вместе провели, после той ночи здесь, на этой самой башне, о чем должен был помнить только один, а теперь помнят оба... Рон морщится. Да уж, кажется, он подобрал худшие слова из возможных и ему правда нужно заткнуться, потому что все еще слишком в этом плох: умении быть тактичным и говорить правильные вещи. Эмоциональный диапазон, как у чайной ложки – или как там Гермиона говорила, – и лучше с этим, похоже, не стало. Но и совсем молчать Рон ведь не может, да? – Послушай, – осторожно говорит он. – Мне жаль, ладно? Если бы я знал, что так все обернется и ты вспомнишь, что не стал бы рассказывать и переваливать на тебя это… – Заткнись. Просто заткнись. Ты, гребаный урод, – вновь прерывает его Малфой, шипя еще тише и сдавленнее, выпуская ворот мантии Рон из хватки и теперь, наоборот, отшатываясь от него, пока вся его ярость сменяется ужасом, когда он спрашивает, спотыкаясь на словах и словно давясь ими, как булыжниками с острыми гранями: – Ты… Ты что… За мной следом прыгал? – Нет-нет, – тут же как может успокаивающе разводит руками Рон. Поморщившись от того, что, вероятно, сейчас перед глазами Малфоя могла представиться картина самого Рона, валяющегося там с проломленным черепом, торчащими из кожи сколами костей и в луже собственной крови, потому, наверное, он с таким ужасом и реагирует. Или, может быть, даже их обоих в таких вот нелицеприятных декорациях. Да уж, картинка действительно не из приятных. Это Рон может сказать, исходя из личного опыта, потому что ему на самом деле приходилось видеть подобное в исполнении Малфоя и теперь это ничем из памяти не выкорчуешь, как ни пытайся. Но, может, оно и к лучшему в том смысле, что так он не забудет – за этим идиотом нужно постоянно присматривать, чтобы такого никогда, ни за что не повторилось. Ну а кошмары об этом… Так Рону не привыкать к кошмарам. Вся жизнь из них состоит, потом приходящих во снах. – Это было бы нелогично. Существовала совсем небольшая вероятность, что я выживу. Получилось бы немного неловко и неуместно, не находишь? – пытается спокойно рассуждать он, по-прежнему криво ухмыляясь, но тут задумывается кое о чем и хмурится. – Хм… Это даже немного любопытно… Интересно, а если бы я действительно вот так упал, разбился, а потом в таком состоянии агонии умирал бы еще несколько часов, не в состоянии даже ползти с переломанными костями… Есть ли вероятность, что обратно во времени меня отправило бы уже в такое полумертвое состояние? А потом возвращало бы снова, и снова, и снова, и я бы застрял в этом цикле агонии на вечнос… – тут увлекшийся своими рассуждениями Рон резко затыкается, когда видит, как и без того бледное лицо Малфоя становится белее снега, постепенно начиная сереть, а ужас в его глазах, кажется, вот-вот хлынет в реальный мир. Ой. Вообще-то, он вроде как успокоить пытался, а не сделать еще хуже. Тем более, что… фу, перспектива и впрямь так себе. Но… – Но такого не могло произойти, – нервно посмеивается Рон. – Должна же у моей способности быть какая-то логика, верно? Она призвана спасать мне жить. А как это сделать, если я уже полумертв и даже двигаться не могу? Да и вообще, – переходит он к сути, – я всего лишь пальнул себе в висок несколько раз авадой. Ничего особенного… – успокаивающе договаривает Рон, думая, что уж после всего, что сейчас наговорил, это действительно должно прозвучать успокаивающе, и осторожно делает шаг ближе к Малфою. А тот в ответ шумно втягивает носом воздух, широко распахнув недоверчивые, ошарашенные, полные ужаса глаза, успокоенным не выглядя совсем, ни на секунду, и бормочет себе под нос, повторяя обрывки слов Рона: – Всего лишь… Авадой… Ничего особенного… А затем вдруг… Попросту рушится. Падает на пол так резко, будто кто-то обрезал нити, с помощью которых до сих пор держался. От неожиданности Рон дергается вперед исключительно на инстинктах и едва-едва успевает подхватить Малфоя прежде, чем тот рухнул бы. – Пусти меня… Пусти меня, ублюдок, – тут же принимается шипеть и трепыхаться в его руках тот, но как-то совсем бессильно, тяжело дыша, хрипя и ударяя Рона кулаками по грудной клетке так, что тот едва-едва это ощущает. – Как ты мог? Кто тебя просил?! Ты совсем больной на всю голову, Уизли? Поехавший! Чокнутый! Долбанутые гриффиндорцы! Так сдохнуть не терпится?! Ну так нашел бы для этого другое оправдание! Ты ебанутый… Ненормальный… – Эй… Эй, Малфой… Драко… Но вот же я. Здесь, живой. В порядке. Клянусь тебе, это не было опасно для меня. Да и я далеко не впервые такое проделываю, подумаешь… – принимается вновь успокаивающе бормотать Рон – вот только его попытки произносить что-то успокаивающее, по всей видимости, продолжают все лишь усугублять. Но сейчас ему и самому не мешало бы справиться с собственной некоторой ошарашенностью реакцией Малфоя, которого, кажется, новости о том, что он убивал себя авадой, только выбили из колеи еще сильнее. Это… Точно не то, чего мог бы от слизеринского гаденыша ожидать. То есть, до этого казалось, что его реакция вызвана неприятными картинками того, как может выглядеть чье-то размазанное кровавым месивом по земле тело. Но теперь… Конечно, Рон отлично понимал, что Гарри или Гермиона были бы в ужасе, если бы узнали, сколько раз он за них умирал – потому никогда им и не говорил. Семье тоже рассказать не мог, пусть за них Рону пока что – пока что – умирать и не приходилось, но от этого им вряд ли станет легче. А значит, никому из них не нужно было знать. Но Малфой… Ладно еще понимание того, что он вряд ли стоял бы и лыбился довольно, если бы Рон на его глазах себя убил. Но такой его ужас из-за того, что теперь знает все о событиях той ночи на Астрономической башне, насколько поражает. При чем, ужас, похоже, вызванный совсем не мыслями о том, сколько раз сам Малфой себя убивал. А сколько раз следом за ним убивал себя Рон. Это… Сложно понять. Почему? С чего Малфой настолько остро реагирует? Ладно, они действительно стали лучше общаться теперь, но Рон все еще ему никто. Максимум – школьный враг, которого на дух не выносит. За школьных врагов так не переживают, верно? Тогда в чем дело? Но сейчас важнее успокоить его, чем понять это, поэтому он продолжает бормотать какую-то успокоительную чушь, вот только, похоже, продолжает в этом проваливаться. Потому что на этот раз Малфой вдруг отпихивает его с уже куда большей силой, из-за чего Рон от неожиданности чуть отшатывается, но из рук его не выпускает. Вновь видит его глаза, покрасневшие, отчаянные, испуганные, с убийственностью смесью боли, ужаса и злости в них. – Каким хреном меня должно успокоить то, что ты убиваешь себя не впервые, Уизли?! – вновь сграбастав в кулак воротник Рона, рявкает Малфой чуть громче, с большей силой. – Тебе что, нравится это? Какой-то кайф ловишь, подыхая, а потом оживая? Ну так не вмешивай в это меня! Я не просил тебя меня спасать! Мне не нужна помощь от какого-то тупого гриффиндорского… А, – понимает наконец Рон помрачнев. Так дело совсем не в том, что Малфой о нем беспокоится. Просто его слизеринское эго задето тем, что тупой-гриффиндорский-кто-то-там посмел тут спасать его и помогать ему. Вот же Рон урод, а! Да как вообще посмел! Ну, это многое объясняет. – Да плевать мне, что там тебе не нужно и о чем ты не просил, – взрыкивает Рон в ответ, тоже ощутив прилив ответной злости. – Это был мой выбор, а не твой. И я не собирался просто смотреть на то, как ты убиваешь себя… – А должен был! – прервав его, зло шипит Малфой еще громче. – Ты забыл, кто я такой?! Слизеринский гаденыш, малфоевский мудак, Пожиратель смерть, о чем тебе, очевидно, известно уже неделями! Но даже после того, как узнал, ты все равно пытался спасти! Ты совсем рехнулся? Сумасшедший! Чокнутый! Это же просто я! Ты должен был с облегчением выдохнуть, что я сдох наконец! А если бы ты в очередной раз убил себя – и не смог вернуться?! Если бы по-настоящему сдох, Уизли? Что тогда? Ты об этом вообще подумал?! – последние фразы вновь вырываются из него едва слышным шипящим хрипом, вопящим в безнадежности шепотом, злость сметает отчаянием, болью и ужасом, он задыхается в руках Рона, смотрит на него лихорадочными, жадными глазами, будто пытается убедиться, что он и впрямь здесь, живой. Что вернулся. Всю ярость Рона моментально вымывает. Ее сметает чувством вины и чем-то более светлым, теплым. Вот как. Так дело все-таки не в каком-то там задетом малфоевском эго. Дело в… – Ты и правда беспокоишься за меня, – недоверчиво, с легким благоговением констатирует Рон, все еще не в состоянии полностью это осознать. А Малфой – потому что он все еще Малфой – тут же принимается обороняться и выплевывает зло: – Да кто это здесь беспокоится о тебе, Уизел? Совсем мозги отшибло, пока самоубивался? Можешь хоть сейчас в себя авадой пальнуть или с башни спрыгнуть, мне пле… – Правда? – холодно вздергивает брови и безразлично прерывает его Рон. Притворяется, будто тянется за волшебной палочкой… Глаза Малфоя тут же распахиваются шире, ужас в них такой отчетливый, что кажется, сейчас и впрямь хлынет через радужку, затопит собой весь Хогвартс, или город, или мир. Он начинает двигаться вперед. Молниеносно. Напоминая о своем звании ловца, который вполне может посоперничать в этом даже с Гарри, равных которому еще нужно поискать. Толкает уже с реальной, ощутимой силой Рона в грудную клетку, а тот, не ожидавший этого, тут же и заваливается назад, падая. Ауч. Но и на этом Малфой не останавливается. Забирается к нему на колени следом, стреноживая и максимально возможно обездвиживая их своими ногами, толкает его вновь, заставляя заваливаться уже полностью на спину, хватает за запястья, прижимая их к полу над головой, и, нависнув над ним, шипит одновременно разъяренно и испуганно: – Только посмей, Уизли. И я убью тебя. – Убьешь, чтобы спасти от самоубийства? Звучит немного нелогично, не думаешь? – Более нелогично, чем убивать себя, пытаясь спасти от самоубийства меня? – холодно парирует Малфой, напрочь игнорируя все ехидство в услышанных словах, и когда Рон против воли фыркает, потому что не споришь же, еще холоднее продолжает: – Опять тебе смешно, Уизли? Так весело умирать? – Я мог бы задать тебе тот же вопрос, – не остается в долгу Рон, но, заметив, как дернулся в ответ Малфой, жалеет о своих словах и произносит мягче: – Ты меня просто немного… или много выбесил, но я не собираюсь на самом деле сейчас убивать себя. Клянусь. У меня нет для этого причин. Мы же все живы, – криво улыбается он напоследок, но попытка успокоения опять, в очередной раз, не срабатывает. Ожидаемо. Пора уже прекратить пытаться. Хмуро глядя на него сверху вниз, Малфой так и продолжает сидеть на нем, прижимая запястья к полу, а Рон и не пытается вырваться, позволяя ему это. В глазах напротив все еще слишком много отчаяния, ужаса и боли, поэтому, если ему так спокойнее – то пусть держит, ничего страшного. Не следовало вообще притворяться, будто за палочкой тянется, это было по-мудацки, но правда же выбесил. Плевать ему тут! Ха! Ну очень правдоподобно! – Ты же действительно уйму раз умирал еще до той ночи здесь, на Астрономической башне? – наконец, хрипло и надломленно спрашивает Малфой, но прежде, чем Рон даже попытался бы подобрать осторожные слова для ответа, сам немного растерянно продолжает: – Я… Ну, у меня в голове сейчас та еще каша, – морщится он. – Но, кажется, какие-то дни или фрагменты дней будто повторяются. Некоторые полностью идентичные, некоторые с небольшими изменениями. Тогда, на втором курсе… На самом деле из-за василиска погибло уйма людей, да? – говорит Малфой с сосредоточенным, хмурым видом, будто ему стоит огромных усилий выцепить из этой каши что-то конкретное. Похоже, Рону придется огребать не только за ту ночь на башне… Поморщившись, он ворчливо, уклончиво отвечает: – Ну… В нашей реальности выжили тогда все. – Да чтоб тебя, Уизли, – совсем безнадежно и сипло выдыхает Малфой. – Ладно, я бы еще понял, что ты ломишься подыхать ради каких-нибудь Поттера или Грейджер. Или ради семьи. Это все равно было бы хреново и страшно, но хотя бы логично. Так нет же, блядь! Тебе нужно рисковать собой и ради кучи незнакомцев! Или ради школьного врага, который по совместительству Пожиратель смерти. Тебе как, инстинкт самосохранения вообще не завезли, Уизли? Или хотя бы немного здравого смысла… – Мой здравый смысл – это неспособность стоять в стороне, когда умирают люди, – произносит Рон спокойным, но твердым голосом, давая понять, что это для него не предмет для спора, а просто факт, но затем добавляет чуть более мягко, пытаясь объяснить: – Раз уж у меня есть такая способность, должен же я использовать ее с хоть какой-то пользой… – Да в том и проблема, Уизли, как ты не понимаешь?! – вновь с несколько большей силой произносит Малфой, раздраженно и отчаянно. Будто ему очень нужно донести до Рона какую-то мысль, но он не знает, как именно это сделать. – Большинство обычных людей хотя бы немного дорожат своей жизнью и оберегают ее именно потому, что знают – жизнь у них одна, – с непривычной для него лихорадочной эмоциональностью продолжает Малфой, у которого раньше все эмоции сводились к ехидству, оскорблениям, гневу и их вариациям – по крайней мере, при Роне. – Только совсем отбитые безумцы могут совсем не бояться смерти. Даже суицидники ее боятся – это я могу подтвердить тебе лично, потому что мне тоже было страшно каждый раз, когда я прыгал, просто это все-таки казалось не таким страшным, как продолжать жить. Да даже Темный лорд боится смерти! Может быть, сильнее всех нас, раз именно он ближе остальных оказался к бессмертию! Но ты? На несколько секунд он замолкает, дыша так тяжело, будто не просто говорит, а летит, выжимая полную скорость из метлы посреди особенного важного матча по квиддичу, который выиграть ему жизненно необходимо. Продолжение у него выходит тише, безнадежней: – Ты – другой. Для тебя такое понятие, как смерть, начало размываться в отношении самого себя, потому что каждый раз, погибнув, ты возвращается. А из-за этого расшвыриваешься своей жизнью, как какими-то ничтожными кнатами. Ты волнуешься о том, что умрет кто-то другой, но забываешь, блядь, побеспокоится о самом себе. А если однажды, в очередной раз погибнув за кого-то – ты уже не вернешься, Уизли? Что тогда?! Эта гребная способность… Она тебя не спасает, а убьет однажды к дементорам, потому что ты отбитый, Уизли, совершенно о себе не думаешь! – договаривает Малфой совсем сломленно, едва слышным хрипом, который все равно звучит громче крика. А Рон, к своему стремительно растущему ужасу, ощущает, как ему на щеки падает что-то влажное, осознавая, что это из глаз Малфоя вновь текут слезы. Но теперь – по нему. По Рону Уизли. Слезы. Сердце сжимается болью и виной, и на этот раз он все-таки осторожно высвобождает запястья из совсем ослабевшей хватки Малфоя, который и не пытается его удержать. Потянувшись вперед, бережно вытирает влажные соленые дорожки с бледных, покрытых неровными красными пятнами щек и мягко произносит: – Если бы я не эта способность – я бы умер еще в пять лет, Драко. Можно считать, что я будто живу взаймы. Так почему бы не использовать это с пользой? – Так значит, та история о том, что ты впервые умер в пять лет, правда? – прищуривается в ответ подозрительно Малфой, и, вот же пляски доски, Рон и об этом рассказал, точно же, а тот уже добавляет со вспышкой холодной, мстительной злобы: – Гребаные близнецы. Я всегда знал, что они самые отбитые в вашей семейке. Я их прикончу… – Ты не будешь убивать моих братьев, Малфой, – твердо фыркает Рон, на что Малфой щурится еще подозрительнее, недовольно шипя: – Ну да. Это бесполезно. Ты же все равно ринешься их спасать, жертвенный мудак, а твое очередное самоубийство в мои планы не входит. Тогда я их просто немного покалечу, – опасно ухмыляется он. – Ради собственного морального удовлетворения. Клянусь, они выживут. Всего лишь чуть-чуть помучаются… – Калечить моих братьев ты тоже не будешь, – закатывает глаза и вновь фыркает Рон, но на этот раз чуть веселее, хотя отчетливо видит по мраку в глазах Малфоя, что тот вполне мог бы воплотить слова в жизнь. Но уверенный, что тот прислушается и не станет этого делать. По крайней мере, щеки у него вновь сухие и с переживаний за Рона он переключился на злость из-за близнецов, что не так уж плохо, теперь осталось лишь утихомирить злость. Пф. Да легко! – Они этого не хотели, – принимается рассказывать Рон – раз уж начать тогда, теперь пора выдать историю полностью. – Просто собирались разыграть меня, превратив игрушку в моих руках в паука, но они сами тогда были еще совсем мелкие, неконтролируемая стихийная детская магия и все такое. Так что небольшой паук на самом деле оказался немалых размером акромантулом, а я был настолько в ужасе, что оцепенел и не отбросил его сразу. Так что акромантул меня укусил и мне просто не успели помочь. Я умер. Но все еще помню, в каком ужасе были и сами близнецы, они явно не рассчитывали на такой результат. Потом я вернулся обратно, в утро того дня. Сначала, конечно, не понимал, почему все кажется таким знакомым, будто я это уже проживал, мне же пять лет было, но когда услышал хихиканье близнецов и в моих руках опять оказался акромантул… – вот, вроде бы, столько лет прошло. А воспоминания все еще слишком яркие и заставляют передернуть плечами, когда он продолжает: – В общем, на этот раз я уже сориентировался и сразу его отбросил, так что никто не пострадал. Близнецы не могут, конечно, помнить, чем все изначально закончилось, но иногда мне кажется, что с тех пор они все же стали осторожнее. По крайней мере, насколько я знаю, никто больше от их проделок не умирал. Это так странно – впервые кому-то о том случае рассказывать. Еще страннее от того, кому именно рассказывает. Драко Малфою. Из всех возможных вариантов. Ну надо же. Почему все кажется лишь страннее? Кажется, эта история тоже не особенно успокаивает Малфоя, но, по крайней мере, он выглядит больше уже не таким кровожадным, как еще совсем недавно. Поэтому Рон, поколебавшись пару мгновений, все-таки спрашивает: – К слову о том, кто и что помнит… Тебе-то как удалось вспомнить? Раньше такого ни с кем не случалось, так что я этого никак не ожидал. Но Малфой морщится и качает головой, хрипя: – Давай не сейчас, Уизли, ладно? Потом я расскажу тебе все, но… Не сейчас. Сейчас я просто… – и он наклоняется ниже, подается вперед до тех пор, пока наконец не упирается лбом в лоб Рона и шепчет ему в губы упрямо, отчаянно и едва слышно, но с неожиданной мощью в словах: – Мне плевать, насколько эти твои близнецы не хотели и просто случайно. Они все еще убили тебя, Уизли! А ты даже не злишься на них, а вот, оправдываешь тут, мудак такой. И что это еще за жизнь взаймы? Иди ты к дементору с такими рассуждениями! Может быть, вся суть в том, чтобы выживал именно ты, – с настойчивостью, с силой выделяет он последнее слово. Продолжает сильнее, яростнее: – Конкретно ты, гриффиндорский ублюдок, а не кто-то другой за твой счет. Может, твоя смерть была настолько гребаной несправедливостью, что весь волшебный мир, сама магия подстроилась под тебя, чтобы, именно ты спасся. А ты что? Принялся своей жизнью расшивыриваться ради других? Какой же урод! Ненавижу тебя, Уизли! Ненавижу… – вновь сбивается Малфой в равный, сбивчивый, безнадежный хрип, а Рон опять ощущает с болью, как соль из его глаз проливается на собственные щеки. Вновь обхватив его лицо ладонями, он нежно, не без некоторого благоговения вытирает слезы со скул, все еще не в состоянии понять, почему ему настолько не плевать, и ласково говорит, глядя в беспокойное, надломленное серебро глаз Малфоя: – А звучит так, будто совсем не ненавидишь. – Ничего ты не понимаешь, Уизли, – слышится хриплое, влажное фырканье в ответ, а затем он отрывает свой лоб от лба Рона, но только для того, чтобы зарыться лицом ему в шею, обхватить его руками поперек спины, оплестись ногами на пояснице, сжать в объятиях так, что кости начинают трещать, и глухо проворчать: – Я тебя свяжу и запру где-нибудь, Уизли. Не переживай, кормить буду трижды в день, организую тебе все возможные удобства, жить будешь в роскоши. Но я прослежу за тем, чтобы ты больше не смел убивать себя ради других людей, гриффиндорский ублюдок. – То есть, ты обещаешь заботиться обо мне, кормить меня, баловать богатством и следить, чтобы я точно выжил? Звучит не очень-то угрожающе, Малфой, – вновь чуть веселее фыркает Рон, тоже обнимая его в ответ и принимаясь успокаивающе поглаживать по спине ладонями, пока тот продолжает дрожать в его руках, очевидно, все еще плача, хотя пытается замаскировать это глупыми репликами. – Это потому, что ты ничего не понимаешь в угрозах, Уизли, – хмыкает в ответ Малфой, но затем отрывает лицо от его шеи. Вновь смотрит на Рона красными, заплаканными глазами, из которых так и продолжают течь слезы – вид, от которого сердце сжимается болью еще сильнее прежнего, – но говорит твердо и решительно, с силой в глазах и в голосе: – Никогда больше не смей умирать ни ради кого, слышишь меня, Уизли? Тем более, ради меня. Никогда больше не умирай ради меня. – Не умирай сам и не убивай себя – тогда и мне не придется умирать, – уверенно отвечает на это Рон. В глазах Малфоя вдруг появляется что-то расчетливое, очень слизеринское, последние слезы капают с его глаз Рону на скулы и спустя несколько минут молчания, их сцепленных взглядов, наконец до ушей доносится холодный, мрачный голос: – То есть, мне нужно просто убить себя подальше от тебя, так, чтобы ты нескоро об этом узнал, верно? Тогда у тебя не останется шансов меня спасти. Ощущая, как внутри затапливает страхом и ужасом – это же Малфой, с мудака станется воплотить свои слова в жизнь просто для того, чтобы напоследок, перед смертью, мстительно позлорадствовать над ним! – Рон покрепче перехватывает его поперек спины и меняет их местами. Осторожно опрокидывает Малфоя на пол, уже сам прижимая его руки за запястья к полу, и рычит ему в лицо злобно и отчаянно: – Только посмей, Малфой! Я все равно тебя хоть из ада достану, слышишь? Буду убивать себя снова и снова, пока не найду способ твою тупую слизеринскую задницу спасти! По крайней мере для того, чтобы потом лично тебя убить! Глаза Малфоя распахиваются шире, мгновение-другое он выглядит пораженным, но потом в его взгляде появляется какое-то обреченное смирение, а из горла вырывается невеселое, горькое хмыканье. – Я должен был знать, что ты так отреагируешь, да, Уизли? Гребаный мудак. Не беспокойся, я не собираюсь этого делаю. Просто мстил тебе за твои тупые шутки. Ну как, смешно тебе теперь? – злобно ухмыляется он, мстительный и ядовитый, но ухмылка быстро соскальзывает, Малфой морщится и добавляет тише: – Мне теперь нельзя себя убивать. Вообще умирать. Не тогда, когда один гриффиндорский придурок может последовать за мной. Облегчение от его слов такой силы, что Рон практически заваливается на него, прижимаясь лбом ко лбу, пару секунд смотрит в эти серые глаза, видит оттенки пасмурной серьезности в них, убеждаясь, что Малфой, кажется, действительно имеет в виду именно то, что сказал. Умирать для него – больше не вариант. Ну хвала Мерлину. Неужели, Рону всего-то и нужно было – пригрозить с самого начала, что умрет за ним следом, и тогда можно было бы свободнее дышать, а? Конечно, это звучит немного манипулятивно и по-слизерински, но он бы действительно это сделал на самом деле делал. Да и вообще – главное, чтобы сработало… Вот только, наверное, тогда как раз и не сработало бы. Все-таки последние недели их общения, похоже, повлияли не на одного только Рона. – Кто-нибудь другой, наоборот, мог бы решить, что моя способность – это как раз шанс начать творить какую-нибудь дичь, чтобы я потом мог умереть и все обнулить, – хмыкает он, вновь немного развеселившись, надеясь, что хотя бы на этот раз шутка вышла не слишком мрачной и все не испортит. А Малфой хмуро на него смотрит и отрезает: – Ну уж нет. Не дождешься. Я не буду пособником в твоих суицидах. Только не говори мне, что ты убивал себя, лишь бы исправить какой-нибудь тролль по зельеварению? – подозрительно щурится он, на что Рон демонстративно закатывает глаза. – Я не настолько идиот, Малфой. И не надо так скептично на меня смотреть, – хмыкает он, пару мгновений сомневается, стоит ли говорит следующие слова, но вздыхает и все-таки тише продолжает: – Я тоже думал о том, что однажды могу не вернуться и умереть окончательно. Конечно, думал. А стать тем придурком, который убил себя из-за тролля по зельеварению, точно не собирался. Так что я убивал себя только по серьезным поводам – из-за еще чьей-то смерти, чтобы кого-то спасти. Но на всякий случай у меня везде растыканы предсмертные записки, для всех самых важных людей. Просто для перестраховки. Чернила на них должны проявить себя, только если я умру… Когда Рон замечает, как вновь искажается только-только немного схлынувшим ужасом лицо Малфоя – он резко прикусывает язык до ощущения железа во рту, запоздало осознавая, что вот про записки точно не нужно было говорить. Вот же лукотрусовы палочки! Цитируя Хагрида: зря он это сказал. – Когда я уже думаю, что еще более сумасшедшим ты уже не можешь быть, Уизли, – шипит то ли разъяренно, то ли испуганно, то ли все это разом Малфой, – ты выдаешь что-нибудь вот такое! Если я найду у себя твою ебаную предсмертную записки… – Ты даже не поймешь, что это, пока не придет время… – Пока не придет у него время, блядь! Ну охренеть ты, конечно, умеешь успокаивать! Я твой тупой рот сейчас кулаком выбью и заставлю тебя глотать собственные зубы, Уизли! – Какие очаровательные маггловские угрозы, Малфой, просто прелесть. – Для тебя нужны все возможные угрозы, Уизли! Тут и магических, и маггловских мало будет! Только посмей себя убить, и я сам тебя прикончу! – Вообще-то, это мои слова! – Очевидно, с твоими суицидальными наклонностями – больше нет! Они смотрит друг на друга, тяжело дыша, оба успевшие за короткую перепалку распалиться, оба раздраженные и скалящиеся. Но затем Малфой опять, как-то особенно злобно зарывается лицом ему в шею, вырывает руки из слабой хватки, накрепко обхватывая за плечи, вновь теснее переплетается лодыжками на пояснице, и ощущающий себя немного беспомощным Рон чувствует, как из него уходит любой намек на раздражение. – Хэй. Знаешь, я был бы не против сесть, – вновь куда более мягко говорит он, но Малфой, похоже, даже и не думающий от него отрываться, только бурчит недовольно: – Удачи тебе с этим. – Вообще-то, удерживать себя на руках, пока ты повис на мне, умудрившись даже от пола оторваться, становится сложновато. – Что во мне намекнуло тебе на то, что меня это хоть сколько-то ебет? – Сколько маггловских ругательств, Малфой. У твоих родителей уши бы не завяли? – Сколько объятий со слизеринским гаденышем, а по совместительству Пожирателем смерти, Уизли. У твоих родителей глаза кровью не вытекли бы? – Ну правда. Я хочу хотя бы сесть. – А я тебе что, мешаю? Кажется, конструктивный диалог не удался, потому что все конструктивные аргументы отлетают от Малфоя, как ступефай от особенно мощного щита, а сам он переплетается вокруг Рона конечностями только еще сильнее, опять почти до хруста костей, и явно не собирается ничего менять. Ладно, пусть так. Придется работать с тем, что есть. Ну не сбрасывать же его силой, в самом деле? Да и ощущается в этом что-то очень уж… Очаровательное.

***

О, кексики Хельги и диадема Ровены, он же только что мысленно не называл Малфоя очаровательным, правда? Это ведь не могло случиться? Похоже, все-таки могло. Какой кошмар. Как это произошло вообще? Может, все-таки проклятие, а? Почему мир не спешит рушиться?!

***

Ладно, неважно.

***

Коротко фыркнув, Рон упирается коленями и одной рукой в пол, а второй обхватывает Малфоя поперек спины понадежнее и предпринимает попытку выпрямиться. На колени он вместе со своей намертво вцепившейся ношей становится вполне успешно, без серьезных проблем, но когда тут же пытается встать на ноги, его все же немного пошатывает. Уже обеими руками подхватив Малфоя под бедра – чтобы, если в итоге упадет, то его точно не уронить и попытаться хотя бы завалиться назад, – Рон все-таки восстанавливает равновесие. Ну, кажется, тренировки по квиддичу были не зря и какую-то пользу принесли не только относительно, собственно, квиддича. Ха! А Гермиона говорила, что это пустая трата времени! Ладно, не прям говорила… но явно думала, когда смотрела осуждающим а-мог-бы-вместо-этого-написать-эссе-по-чарам-Рональд взглядом. Вот на Гарри она никогда так не смотрит! Наверное. Неважно. Главное, что толк все-таки есть, потому что Малфой, хоть худощавый и ниже Рона, но совсем не низкий, не миниатюрный и точно не пушинка. Под тканью у него ощущаются сплошные твердые бугры волнами ходящих мышц, он довольно-таки тяжелый, крепкие бедра надежно продолжают удерживаться за Рона, даже не скользнув, а крепкие руки настолько же надежно цепляются за плечи и, похоже, все еще не собираются отпускать. Максимум, который Малфой делает – это чуть отстраняется от Рона, глядя на него широко распахнутыми, удивленными глазами, и говорит сипло и едва слышно: – Сколько же всего интересного и горячего ты мог бы делать со мной этими сильными руками. – Что? – непонимающе переспрашивает Рон. Не уверенный, что правильно расслышал, а уж тем более понял – потому что в этом точно не могло быть никакого намека, абсолютно. Но все равно ощущает, как щеки, к его ужасу, немного теплеют. Хотя это можно списать на усилия, приложенные к тому, чтобы подняться вместе с Малфоем в руках. Да. Точно. Отличное оправдание… в смысле, объяснение. А тот уже несколько раз часто моргает, у него скулы также совсем немного алеют – возможно, это просто слишком жарко на Астрономической башне, продуваемой промозглыми ветрами, ага. Звучит о-о-очень правдоподобно. Хмыкнув, он небрежно и уже громче отвечает, поразительным образом умудряясь выдержать непроницаемый вид: – Я сказал – не знал, что ты так можешь. Конечно. Именно это он и сказал. Так и запишем. – Я, если честно, до этого момента тоже, – фыркает Рон, притворяясь, будто поверить, вот только не может удержаться и добавляет, растянув губы в ухмылке, не без некоторого самодовольства: – Но впечатляет же, да? А Малфой в ответ смотрит на него какими-то странными глазами. Краснота из них уже начала уходить, уровень отчаяния и боли существенно уменьшился, сейчас они, пристально, как-то недоверчиво смотрящие на Рона, вдруг принимаются мерцать едва не ярче, чем звезды над их головами, а он вдруг отчетливо осознает, что на самом деле в глазах напротив уйма оттенков серого и серебра, в которых очень просто затеряться. Раньше казалось, что они просто однотонные. Серый и серый. Что тут еще скажешь? Теперь же… Ух. В горле у Рона отчего-то пересыхает, а сердечный ритм сбивается, и все становится только хуже, гораздо хуже, когда Малфой говорит: – Ты весь впечатляешь настолько, что бесишь, Уизли. В этот раз уж точно не послышалось. Только теперь хрипотца в его голосе совсем другая, не болезненная и отчаянная, безнадежная, а насыщенная чем-то более… ярким, живым. Чем-то, от его у Рона сердце принимается колотиться еще сильнее, а из горла вырывается шумный выдох. На несколько секунд они так и замирают, друг на друга глядя, пока он совершенно теряется в сияющих глазах Малфоя, где находит все больше и больше оттенков и света, крепко и надежно его удерживая. Кажется, что-то происходит. Что-то пугающее, фундаментальное и меняющее все. Но – прекрасное. А затем Малфой вдруг рвано вдыхает, разрывает их зрительный контакт, вновь зарываясь лицом Рону в шею, и бурчит ему в кожу: – Если уронишь меня – я тебя убью. Момент ломается. Рон, не зная, когда именно дышать перестал – вновь делает вдох, и это должно быть облегчением, но почему-то нет. Все-таки он смеется, когда отвечает весело: – Ну, а я все равно вернусь и отомщу тебе за мою смерть. – Опять шутишь несмешные шутки о своих суицидах, Уизли? – Во-первых, в этот раз ты начал, я только подхватил. Во-вторых, если ты убьешь меня, это уже не суицид, просто для справки. – Учитывая, что ты сам нарываешься на смерть – почти суицид… Пока они продолжают беззлобно переругиваться, Рон подходит к стене, прислоняется к ней спиной и осторожно опускается вместе с Малфоем в руках, наконец все-таки усаживаясь. Принимаясь ерзать и с комфортом устраиваясь у него на коленях, тот только обнимает его покрепче, и, похоже, все еще не планирует ничего менять, так что Рон мягко фыркает. – Ты так и не собираешься меня отпускать? – Чтобы ты пошел убивать себя, спасая кого-нибудь? Или еще по какой идиотской, очень по-гриффиндорски благородной, то есть, тупой причине? Не дождешься. – Так что, ты теперь навсегда ко мне прилип? – Может, и навсегда. Посмотрим на твое поведение, Уизли, – чопорно отвечает на это Малфой, и Рон вновь фыркает. Еще мягче и веселее прежнего.

***

После этого какое-то время они проводят в удивительно комфортной, умиротворенной тишине, но потом кто-то из них все-таки заговаривает первым – Рон даже не отлавливает, кто именно, – и они принимаются многое обсуждать. Сам Малфой все-таки наконец рассказывает, как он пришел к идее того, что ему стерли память, и отправился к Снейпу, чтобы проверить теорию. А тот понял, в чем дело, и сумел вернуть ему воспоминания о либо стертых, либо альтернативных реальностях – похоже, не только Рон, но даже Снейп не может сказать точно, что именно это такое. Теперь хотя бы понятно, с чего это Малфой к нему в кабинет вдруг понесся. Даже догадок не было о том, что воспоминания о таком можно каким-то образом вернуть. Но до этого не было и никого, кому запоминались бы хоть какие-то фрагменты из стертых реальностей, как это произошло сейчас. Ну уж кто-то, Гарри или Гермиона, как-нибудь, хоть случайно обмолвились бы, начни у них проявляться какие-то странные, непонятные им воспоминания! Не может быть, чтобы они не обратили внимание. Особенно Гермиона. Или все-таки может? Вопрос сложный, конечно. Но все-таки Малфой, похоже, исключительный. По каким-то причинам. Ну, а Рон в свою очередь, все больше рассказывает о своей способности, о временных рамках, о том, что перерыл всю хогвартскую библиотеку, но так ничего похожего на собственный случай и не нашел. Впервые кому-то об этом рассказывает. Все-таки очень, очень странное чувство. Но, стоит признать, не неприятное. – Ну конечно, не нашел. В Хогвартсе хоть и большая библиотеке, но довольно узконаправленная и безобидная, включая Запретную секцию, а твой случай явно редкий. Мне тоже ничего такого не попадалось. Но где-то что-то обязано быть. Невозможно, чтобы ты вообще первым в своем роде, за всю-то историю магического мира… – задумчиво говорит Малфой, нахмурившись, будто перебирая в уме все книги, которые в жизни видел, и прикидывая, где можно что-то нужное отыскать. А затем он бросает какой-то странный, хмурый, беспокойно-виноватый взгляд на Рона. Тут же отводит глаза и тихо спрашивает: – То, как тебя рвало кровью в тот, последний раз, когда я не стал больше прыгать… Это же последствия твоих идиотских самоубийств, да? А Рон – морщится. Как же он надеялся, что об этом разговор не зайдет! Но следовало такого ожидать, верно? – Это… Ничего особенного, – осторожно пытается оправдаться он, потому что опять заставлять Малфоя переживать ему совсем не хочется. – Просто, видимо, на все эти путешествия во времени требуется немного сил. Но я быстро восстанавливаюсь, так что не о чем переживать… – Мне до сих пор только чудом удавалось удержаться от того, чтобы врезать тебе, Уизли, но ты прям продолжаешь нарываться, – шипит зло Малфой, вновь переводя раздраженный взгляд на Рона. – Да, то, что ты был полудохлый и чуть не выблевал половину внутренностей у меня на глазах это, конечно же, ничего особенного, мудак ты гриффиндорский. И я помню, теперь помню, ублюдок, что перед этим, когда у нас с тобой был весь этот трогательный разговор о моей метке и твоих самоубийствах ты уже еле стоял на ногах. А после, стоя со мной над пропастью, уже вообще чуть не падал. Теперь давай честно. Тоже кровью блевал, только не при мне, да? Но, стоит Рону открыть рот, как Малфой тут же припечатывает жестче: – Попытаешься сейчас соврать – я тебя с башни сброшу… Хотя, наверное, в твоем случае лучше угрожать тем, что сам срыгну, да? Это должно сработать действеннее, – едко договаривает он, ухмыляясь мстительной, злобной улыбкой. Хотя Рон осознает, что это не всерьез, просто Малфой пытается побольнее уколоть в своем слизеринском стиле, отвечая на непонравившиеся ему слова злобным ядом – но все равно внутренности переворачивается в ужасе, а перед глазами вновь появляется картина с его изломанным телом у подножья Астрономической башни. – Не говори так, – надколото хрипит Рон в ответ. – Не угрожай мне своей смертью ни в шутку, ни ради мести. Лучше тогда и правда ударь или прокляни, если я тебя чем-то взбесил. Злоба уходит из глаз Малфоя, они… ну, не прямо смягчаются – есть ли те, из-за кого эти глаза умеют именно смягчаться? Может быть, его мама? Ладно, не суть, – но все-таки ощутимо светлеют, в них появляется что-то почти виноватое, хотя это совсем не было целью, когда он вздыхает и ворчит. – Тогда и не беси меня, Уизли. А теперь отвечай. В тот раз ты тоже рвал кровью, да? – Да, – все-таки признает Рон недовольно, понимая, что врать больше не вариант, и все равно упрямо продолжает: – Но я знал, что могу выдержать еще хотя бы раз… – …и сдохнуть в процессе. Да, я понял, – вновь едко и не без злобы отвечает Малфой, принимаясь ехидно передразнивать: – Для меня не было никакой опасности, говорил он, или какую ты там чушь нес. А вот это, по-твоему, не опасность? Ладно, ты в предыдущие разы убивал себя, возомнив, будто ты весь такой неуязвимый. Но сейчас-то что? Какое у тебя оправдание, а? – Я просто не мог сдаться, – тихо, но твердо говорит Рон, хмуро глядя на Малфоя и не собираясь в этом уступать. – Я и до этого не мог сдаться, но после того нашего разговора… После всего, что каждый из нас сказал… Тогда мне казалось, что я был так близок к успеху, что ты вот-вот спустишься ко мне… Я думал, у меня получилось, Драко! Я думал, сейчас все станет хорошо! Но ты все равно прыгнул. Почему, слизеринский ты ублюдок?! – вся твердость Рона разлетается на куски, когда на последних фразах он все-таки сбивается во что-то хриплое и надломленное, вглядываясь в лицо Малфоя… В лицо Драко в поисках ответа. Как давно он все-таки превратился в Драко? Еще с той ночи на Астрономической башне? Просто упрямо продолжал цепляться за Малфоя, как за остатки чего-то привычного, построенного на глупой школьной вражде? Ладно, сейчас есть много чего поважнее. Озвученным только что вопросом Рон задавался снова и снова все эти недели, которые прошли с той ночи, но ответа так и не нашел. Предыдущие разы тоже были катастрофичными и ужасающими, но именно тот раз… После всего их разговора, после всей искренности, после того как казалось, что Драко ему, хотя бы немного – открылся. Он вдруг все равно. Прыгнул. Чем разбил Рона сильнее прежнего. Конечно, он не мог после такого не попытаться снова вернуться, даже если понимал, что будет совсем выжат, истощен, на грани или за ней. Но бездействовать просто из-за того, что трясся за свою драгоценную шкуру, Рон был не состоянии. Даже обреченные на неудачу шанс – это все-таки шанс. Лучше, чем ничего. После этого был еще тот порыв безумия, на грани, вместе над пропастью, что по-прежнему не сработало. Но и после этого невозможно было не попытаться вновь. До тех пор, пока все шансы не иссякнут. А ведь Рон не прогадал, верно? Неожиданно, когда он по сути ничего для этого уже не сделал, только завалился на башню в полумертвом состоянии, что-то пробормотал в полубреду, поблевал внутренностям и грохнулся в обморок – это ничего каким-то образом сработало. Теперь Драко – Драко Драко Драко – здесь. Сидит у него на коленях с таким видом, будто на троне восседает, смотрит пасмурными глазами, отчитывает за суицидальные порывы и отказывается куда-либо отпускать. А значит, все это стоило того, верно? Конечно, стоило. Но в тот раз, после их разговора… Почему не сработало?! – Не сработало потому что, Уизли, – наконец сипло, но решительно заговаривает Драко, хмурясь и поджимая губы, – чем больше ты говорил, чем яростнее пытался меня спасти, не собираясь отказываться от меня даже тогда, когда я рассказал тебе худшее о себе, тем сильнее я убеждался в том, какой ты, гриффиндорский мудак, на самом деле раздражающе хороший человек. Тем яснее я осознавал, насколько бессмысленной была вся эта ненависть к тебе и наша тупая школьная вражда. Но на контрасте с этим также понимал, насколько ужасен я сам, Уизли, – тише произносит он, пока решительность начинает покрываться трещинами. А сквозь них начинает проглядывать уязвимость, знакомая с той самой ночи, и более расколото, рвано Драко продолжает: – Ты смотрел на меня с таким искренним беспокойством, а я думал – что будет, если в следующий раз Темный лорд прикажет мне убить тебя, кого-то из твоей семьи или друзей? Я же слабый, безвольный, трусливый, жалкий. Я не смог сопротивляться ему, отказаться. Как сильно ты бы возненавидел меня, если бы я причин боль кому-то из твоих близких людей? Как сильно жалел бы о том, что отговорил меня убивать себя? Ну и зачем мне было продолжать жить? Чтобы делать реальность еще хуже, чем уже есть? Вот, о чем я думал, Уизли. Чем больше ты уговаривал меня жить – тем больше причин я видел прыгнуть. – Это… Не тот эффект, которого я пытался добиться, – ошарашенно говорит Рон, ощущая себя так, будто вся эта Астрономическая башня падает сейчас ему на голову от осознания того, что он, оказывается, делал только хуже, пытаясь сделать лучше. Видимо, его отчаяние в достаточной степени отражается у него на лице, потому что Драко подается вперед, обхватывает его скулы ладонями, прижимается своим лбом к его и спешно шепчет: – Я знаю. Я знаю, Рон. Что-то внутри Рона вздрагивает, когда Драко, наверное, впервые за все шесть лет знакомства, называет его по имени, и в какой-то другой момент это могло бы сделать его таким по-глупому счастливым, но сейчас ему горло слишком сильно сжимает горечью для этого, когда хрипло, надломленно отвечает: – Я пытался, Драко. Я снова, и снова, и снова пытался, Драко. Но ничего не срабатывало. Чтобы я ни делал – ты снова и снова прыгал. Я так злился. Был в таком отчаянии. Обещал себе, что, как только спасу тебя, тупицу, то точно убью. А потом у меня опять не получалось тебя спасти. Я думал, что привык к смерти, за все эти годы. А той ночью, на этой башне, понял, что к этому, наверное, нельзя привыкнуть. Оказывается, спасать людей от опасностей вокруг них все-таки проще, чем пытаться спасти человека от него самого. Во втором я основательно провалился. Хотя и в первом далеко не всегда успешен, – горько улыбается Рон, чувствую знакомую остроту вины, распарывающей ему внутренности за все провалы. А следом ощущает неожиданно осторожные, даже нежные пальцы Драко, которые ласково стирают влагу с его скул, и только тогда осознает, что в какой-то момент начал плакать. – Но я же здесь. Значит, не провалился, – сипло и уверенно отвечает тот, но Рон качает головой. – Я даже не знаю, почему в последний раз получилось… – Да потому что, Уизли, – закатывает глаза Драко. – Ты пришел тут, весь такой полудохлый, и попытался украсть у меня всю славу. Если бы я прыгнул после такого – ты бы все равно перетащил своей смертью все внимание на себя. Знаешь, как я злился?! Бестактный гриффиндорский ублюдок. Уважай чужое право засиять во всей славе своего суицида, Уизли! – бурчит Драко с явно наигранным возмущением, и хотя это так глупо, такая очевидная попытка Рона отвлечь и немного его развеселить, он все равно ощущает, как что-то внутри против воли смягчается, а уголки губ дергаются. Фыркнув, он подается вперед, обнимает Драко крепче и бурчи глухо ему в плечо: – Тогда я должен сказать спасибо за то, что ты такая королева драмы. – Не стоит благодарностей. Уизли. Достаточно того, что ты признаешь мой безоговорочный талант, – отвечает Драко в своем манерном, чопорном стиле, и Рон фыркает чуть громче прежде, чем тяжело, протяжно вздохнуть, оторваться от широкого плеча перед собой и, вновь заглянув в серые глаза, проворчать: – В какой-то момент я думал, что, может, проблема во мне, это просто я не способен тебя отговорить, но у кого-то другого получится. Так что даже пытался вызвать Гарри… На этом имени лицо Драко искажается в таком неприкрытом, искреннем омерзении, что Рон против воли опять фыркает, немного развеселенный этим. Нужно было понять, что звать своего лучшего друга было плохой идеей, верно? Уже только эта гримаса без слов выражает все, что нужно. Но Драко и словесно отвечает. – Да меня от одного вида рожи Поттера так воротит, что вот уже шесть лет каждый раз тянет из окна выйти каждый раз, как вижу его, – недовольно ворчит он. – А ты позвал его, чтобы отговаривать меня от самоубийства? Ну конечно, я сразу прыгнул! Даже если бы не собирался – все равно прыгнул бы! Не знаю, что не так с людьми, которые не прыгнули бы. Самая отвратительная идея, которая когда-либо приходила в твою пустую голову, Уизли. Хотя это вот вообще, ни капли, ни секунды не смешно, но Рон ловит себя на том, что, пока Драко искренне возмущается – опять утыкается лицом в его плечо и принимается хихикает. Кажется, это что-то истеричное. Порыв обрывается так же резко, как и нахлынул, когда Драко произносит осторожнее и тише, этим заставляя тут же оторвать лицо от его плеча и посерьезнеть: – Дело не в том, что ты недостаточно старался, Рон, или тебя самого было недостаточно. Это только я. Я балансировал на грани и переваливался через нее в противоположную от тебя сторону. Никакие твои слова, правильные, хорошие, добрые, злые, теплые – никакие не смогли бы меня удержать. В любых из них я находил причины прыгнуть. Потому что сам искал эти причины. Ты не можешь спасти того, кто не хочет спасаться. А я в тот момент не хотел. Даже когда меня так тянуло прислушаться к тебе, поддаться и шагнуть не с башни, а в твои руки… я видел в этом причину умереть. Будто это только доказывало, что я заслуживаю смерти, чтобы ты потом горько не пожелал о том, что спас меня. Я знаю, что ты не жалеешь, – быстро добавляет Драко, когда Рон уже открывает рот, в ужасе от этих слов, потому что, конечно же, он не жалеет, ни за что бы не пожалел – и мягче продолжает: – Просто так я мыслил в тот момент. Это не твоя вина. Ты так, так много сделал. Во много раз больше, чем я заслуживаю. Но только вид того, как тебе плохо, заставил меня наконец-то сделать правильный выбор. – Конечно же, заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего хорошего, Драко. И не надо так скептично хмыкать. Но ты… ты сам не жалеешь, что сделал этот выбор? – хрипло спрашивает Рон, так сильно боясь ответа, но зная, что все равно нужно его слушать. Слова Драко его совсем не убедили. Он все равно уверен, что должен был сделать больше, что недостаточно старался, что не смог найти нужные, правильные, важные слова – всегда с этим были проблемы. Но сейчас важнее не это, а ответ на озвученный вопрос. В этот раз все же мерещится, что взгляд Драко смягчается, пусть и по-грустному, когда он вытягивает руку, оглаживает костяшками скулу так, что это до боли похоже на ласку, и хрипит: – У меня, кажется, появилась хорошая причина не жалеть. Может быть, Рон опять неправильно понял и Драко подразумевает совсем не его – он ведь гриффиндорский тупица, что с него взять. Но сердце все равно по-глупому сбивает ритм: обнадеженно при мысли, что речь все же о нем; грустно при мысли, что все-таки неправильно понял. Хотя не так уж важно, что это за причина. Главное, чтобы была. Главное, чтобы этот слизеринский гаденыш жил. Среагировать как-либо на услышанные слова Рону возможности так и не предоставляется, потому что Драко странно прокашливается, на мгновение отводит взгляд, затем вновь поворачивается, смотрит на него и немного тверже констатирует: – Но… Я помню, один раз ты не пришел, когда я прыгнул. Снова тема, которую предпочел бы не упоминать, но теперь уже поздно что-то заминать. Поморщившись, Рон уже открывает рот, чтобы все-таки объяснить, или попытаться это сделать, но Драко хмурится и произносит сам: – Ты упоминал, что… Что видел меня мертвого у подножья башни. Это тот раз? Ты тогда побежал не вверх, а вниз? Думал меня перехватить? Все-таки, нельзя забывать, что Драко очень умен. Неудивительно, наверное, что он связал воедино разрозненные фрагменты и понял, в чем тут дело, почему тогда все обернулось именно так. Хотя примечательно, что у него даже не возникло подозрений, будто в тот раз Рон, например, думал на него забить, а потом совесть напоминала о себе и все же решил опять спасать. От этого внутри эгоистично немного теплеет. – Частично, – кивает он. Когда в прищуре Драко появляется явное что-за-жертвенную-глупость-ты-опять-сотворил-Уизли подозрение, без слов побуждающее его продолжать, Рон вздыхает и признает: – Ну… Еще я подумал, что, может, это само мое появление провоцировало тебя прыгать, а если я не появляюсь, то, возможно, ты не прыгнешь вовсе. Но, хотя я бежал так быстро, как мог, выбирая самые короткие пути, к тому моменту, когда добрался, ты уже лежал на земле. Так что… Не было смысла пытаться повторить этот сценарий. Я знал, что все равно не успею. А еще мне не нравится мысль, что в тот раз ты был совсем один, – хмурится он. По крайней мере, в остальных случаях у Драко в последние минуты жизни была компания, пусть и такая ему ненавистная и довольно бесполезная, раз все равно не смог спасти и что-то сделать. Но остаться в такой ситуации совсем одному… От этого очень горько. – Такой ты дурачок, Уизли, – произносит Драко таким голосом, что интонации слишком походят на мягкие, а вроде бы оскорбительное слово звучит едва не комплиментом. – Ты не заставлял меня прыгать. Ты был единственной причиной, по которой мне хотелось этого не делать. Но поэтому же ты становился главной причиной, почему я знал, что должен прыгнуть. Знаю, звучит довольно бессмысленно… – морщится он, но Рон качает головой, отвечая: – Нет. Думаю, я понял. Чем больше тебе хотелось продолжить жить – тем сильнее ты думал обо всех худших последствиях этого – а по итогу только убеждал себя, что точно должен прыгнуть, – тихо и болезненно озвучивает он на первый взгляд не очень логичную, но, кажется, в одной дурной слизеринской голове имеющую смысл последовательность. Как ни странно, но Рон, кажется, правда может понять. Ему не нравится это, он не одобряет это… Но понять – может. – Да, что-то вроде того, – морщится и бурчит недовольно Драко. – Со стороны звучит еще бессмысленнее, чем в моей голове, но… Для меня это тогда имело смысл. А Рон просто кивает. Ему хотелось бы надеяться, что подобного рода мысли больше никогда не посетят Драко, и все-таки... Это ведь не работает так, верно? Подобное не уходит так просто. Это нельзя выключить по собственному желанию, нельзя излечить всего лишь несколькими правильными словами. Поэтому остается только позаботиться о том, чтобы такие размышления не привели его опять на парапет Астрономической башни. Вновь бросив на него хмурый взгляд, Драко отчетливо жует щеку изнутри прежде, чем тихо спросить: – А что насчет того раза, когда ты просто кидался оскорблениями в адрес моей семьи? Вот блядь! Это, наверное, даже хуже, чем упоминание того, как Рон блевал кровью. Он был в отчаянии, ладно? Пытался перепробовать вообще все, что только мог, лишь бы спасти… и настолько убедительно это прозвучит, если сказать вслух?.. Но Драко, криво, едко ухмыльнувшись, продолжает сам: – Дай я угадаю. Ты пытался вывести меня из себя, чтобы я разозлился, спрыгнул с парапета к тебе и попытался врезать или проклясть. Это хорошая догадка. Частично правдивая. Если бы получилось так – Рон бы тоже обрадовался, конечно. Так что он, чтобы не дать Драко, этому слишком умному слизеринскому поганцу, рассуждать дальше, тут же кивает и подтверждает: – Ага. Да. Именно так все и было. Возможно, он отвечает слишком уж поспешно; возможно, его выдает что-то в выражении лица или взгляде – но Драко прищуривается подозрительно и вместо того, чтобы принять такой ответ, произносит тверже и серьезнее: – Нет. Есть что-то еще. Вот же мерлиновы бубенцы! Пока Рон судорожно пытается придумать какую-то убедительную отговорку, лишь бы не озвучивать правду, в глазах Драко уже появляется озарение. Помрачнев, он принимается холодно рассуждать: – Подожди-ка. Ты упоминал, что, если умираешь естественным образом, тебя убивает кто-то другой – то тогда обычно возвращаешься во временную точку раньше, чем если убиваешь себя сам, – ну вот и зачем Рон это рассказал?! Вот же гриффиндорский тупица! Потому что взгляд Драко вспыхивает ярче догадкой, с которой подается вперед. – Только не говори мне, Уизли, – шипит он, вновь разъяренно принимаясь блестеть глазами, – что ты пытался заставить меня убить тебя. Ну какого боггарта Драко такой умный?! Это нечестно! У Рона теперь, похоже, не остается больше ни единого шанса начать что-либо отрицать и придумывать другие отмазки – не то чтобы они и были, на самом-то деле, – так что ему остается только начать судорожно оправдываться. Или пытаться. – Ну, слушай. Это действительно звучало, как неплохой план, ладно? Может быть, у меня получилось бы вернуться назад во времени достаточно далеко, чтобы вообще не пустить тебя на башню… – Я думал, что из вас троих самый ненормальный Поттер, а у тебя получается поддерживать баланс между его ебанутостью и занудством Грейнджер. Но, признаю, я просто ужасно тебя недооценивал, – выплевывает Драко злобно и вдруг впервые с тех пор, как повис на Роне, а затем оккупировал его колени, он пытается подняться, но тот осторожно придерживает его, не позволяя этого и мягко возвращая обратно. – Да ладно тебе, – едва не сбывается в скулеж Рон, пытаясь состроить жалобную гримасу и глядя на Малфоя снизу вверх. – Ты же не убил меня. Вместо этого прыгнул сам. Опять. Придурок. Я, кстати, не понимаю, почему… – А тебе так сильно хотелось, чтобы я тебя прикончил, Уизли. – Ну, ты же ненавидел меня шесть лет, – констатирует Рон очевидное, не впечатленный язвительностью. – Было бы логично, если бы тебе самому хотелось меня убить. А тут я сам предоставляю милостиво шанс. Почему бы не воспользоваться? – пожимает плечами он, ощущая себя поразительно безразлично по отношению к собственным же словам. Ну, хотел его Малфой – тогда еще именно Малфой – убить в какие-то там призрачные предыдущие шесть лет. Так и что теперь? Куда важнее то, что здесь и сейчас. А сейчас он, похоже, максимально далек от желания убивать Рона. Разве это не важнее? – Пытаешься сказать, ты меня не ненавидел все те же шесть лет и не должен был бы хотеть увидеть, как я самоубьюсь? Нет, погоди, дай-ка вспомню… – принимает Драко притворно задумчивый вид и едко продолжает: – Ты же не моральный урод, чтобы этого хотеть, да? Но я, видимо, именно такой? – Я не это имел в виду… – немного беспомощно и растерянно говорит Рон в ответ на ядовитые слова, а тот фыркает злобно и закатывает глаза. – Да неважно, – отмахивается Драко. – Потому что я именно такой и есть. И ты меня бесил, Уизли. Как же сильно ты меня бесил все эти шесть лет. Когда так ярко горел и искренне улыбался. Злился ты тоже всегда искренне, со всей отдачей, поэтому тебя всегда было куда веселее выводить из себя, чем пытающегося сдерживаться скучного Поттера. Я вообще всегда считал, что если бы не ты с Грейнджер – он бы сдох еще на первом курсе. Но он ведь и сдох, верно? Как и кучу раз после этого за шесть лет. А жив до сих пор, как теперь подтвердилось, только благодаря тебе. Я не то чтобы удивлен, но не думал, что это достигло таких масштабов. Ты такой бесячий, Уизли. Верный, преданный, искренний, улыбчивый, такой яркий, что тебя ударить хочется, – с каждым сказанным словом он распаляется все сильнее, говорит то, что, вроде как, является комплиментом, так ядовито, злобно, будто на самом это на самом деле это величайшее оскорбление. – Ходишь тут, сияешь солнцем по коридорам, ублюдок. Кто тебе разрешал. Ты меня настолько бесил, что я песню тебе посвятил! – Издевательскую, – вклинивается Рон в эту возмущенную тираду. Ему едва удается удерживать на лице непроницаемую гримасу, пока уголки губ у него все настойчивее подрагивают, и он ощущает себя по мере услышанного отчего-то больше и больше развеселенным. Но Драко только отмахивается от него раздраженно. – Да какая разница? Думаешь, я еще кому-нибудь когда-нибудь песни писал? Вот настолько ты меня бесишь, Уизли! Понимаешь масштаб?! – Ну да, люди же всегда пишут песни тем, кто их бесит, – с деловитым видом кивает Рон, пытаясь и дальше сохранять серьезную мину, но ощущая, как лишь настойчивее дрожат уголки губ и бороться с улыбкой остановится все сложнее. – Издевательскую! – в этот раз почему-то уточняет уже сам Драко, будто все-таки наконец ощутив, как что-то здесь, в его тираде как-то не стыкуется, и продолжает оскорбленно бухтеть: – В общем, ты бесил меня, да. Все шесть лет бесил. Выводил. А сильнее всего бесил тем, что тебя невозможно было застать одного, вечно таскался с Поттером и Грейнджер! Ни одного шанса поругаться с тобой наедине. Даже на четвертом курсе, когда вы с Поттером поругались… Рон моментально мрачнеет от упоминания этого и ощущает укол вины, а Драко, кажется, замечает его реакцию, потому что закатывает глаза и цокает языком, прежде чем продолжить: – Даже это не продлилось долго, а ты все равно с кем-нибудь таскался. С этими бесячими близнецами в основном. Но тогда подтвердилось то, что я всегда знал – ты был в вашей дружбе заклятием вечного приклеивания, а без тебя все развалилось. Поттер вечно ходил угрюмый, с Грейнджер у них не особенно ладилось. Это все ты, понимаешь? Всегда ты! Сияешь, смеешься, так бесишь, а я… Сейчас понимаю, что, наверное, я всегда завидовал, – вдруг моментально сдувшись, произносит Драко куда тише, и добавляет, поморщившись: – Завидовал всей этой вашей дружбе, завидовал Поттеру и Грейнджер, которым доставалась не твоя искренняя злость, как мне, а твои искренние улыбка и смех. Но я говорил себе, что мне все это не нужно, так что предпочитал тебя ненавидеть. А сейчас даже не уверен, что вообще когда-нибудь ненавидел. Что уж говорить о желании убить тебя или увидеть тебя мертвым? – задается он уже едва слышно и ощутимо грустнее вопросом, явно подразумевая, что ответ на него очевиден, и веселье Рона тут же приглушается. Он прокручивает в голове все услышанные слова, которых не ожидал бы получить ни от кого в принципе, а уж тем более от Драко гребаного Малфоя и пораженно выдыхает: – Как ты умудрялся видеть меня кем-то лучшим, чем я есть, даже когда терпеть меня не мог? – Да не видел я тебя кем-то лучшим, – закатывает глаза Драко. – Я знаю, что ты можешь быть завистным, злым, жестким. Но ты искреннем во всем этом, понимаешь? И в лучших, и в худших своих проявлениях. Никогда не пытаешься притворяться кем-то другим. Думаю, этому я тоже завидовал. – Только ты мог назвать мои проявления жестокости, злобности и завистливости чем-то хорошим, – немного беспомощно качает головой Рон, вдруг ощутив страшный прилив нежности к этому слизеринскому гаденышу и смутно понимая, что это точно значит для него что-то летальное, но отказываясь прямо сейчас об этом думать, вместо этого коротко ухмыльнувшись и добавляя мягче: – Я тоже не думаю, что когда-нибудь по-настоящему ненавидел тебя, Драко. О какой вообще ненависти может идти речь, если это просто какая-то глупая школьная вражда? Но я бы не стал винить тебя, если тебе в то время действительно хотелось меня убить. Пару секунд Драко смотрит на него сложным взглядом, затем вздыхает и тихо, как-то немного безнадежно отвечает: – Я был идиотом, Уизли. Таким невероятным идиотом, но понял это только в последний год, после того как получил метку. Когда Темный лорд… – из него вырывается шумный, болезненный выдох, но все же ему удается упрямо, пусть и тише, болезненнее продолжить: – Когда он сказал, что сделает меня Пожирателем – я так ликовал, Уизли. Считал себя особенным. Избранным по-настоящему, а не как какой-то там тупой Поттер. Избранным в чем-то важном. Думал, отомщу вам всем. За отца. За все. Мне казалось тогда, что это должно быть так просто – убивать и пытать. Но это оказалось нихрена не просто, Уизли, – ощутимо мрачнеет он. – Я… Не могу. Просто не могу. Даже ради отца и матери… Это слишком сложно. Когда я смотрю в глаза тому, кого должен пытать, то просто разваливаюсь на куски. Будто меня самого пытают, понимаешь? Надеюсь, что нет. Надеюсь, тебе никогда не придется понять. У тебя и без того достаточно болезненной и сложной хрени в жизни, – хмурится Драко с таким видом, будто ему хотелось бы в эту хрень каким-нибудь проклятием пальнуть, вот только остается лишь жалеть, что не может. Сердце сжимается как-то страшно и болезненно, но он уже продолжает, морщась, с надколом: – А когда у меня все-таки получилось… Потому что выбор был – либо Темный лорд будет пытать мать, либо я буду круциатить кого-то другого… Я чувствовал себя так омерзительно. Я блевал потом полчаса, как только остался наедине. Выблевал из себя всю желчь – и все равно лучше не стало. Я такой слабак, Уизли. Я… – То, что ты не можешь пытать или убивать легко невинных людей точно не делает тебя слабаком, Драко, – осторожно перебив его, мягко, но уверенно, решительно заявляет Рон без каких-либо колебаний – уж в этом сомневаться точно не приходится – ощутив взрывающуюся бомбардой боль в подреберье. – Это всего лишь делает тебя человеком. Обычным. Нормальным. А не каким-то гребаным психом, который пытками наслаждается. – Но я должен этим наслаждаться. У меня должно получатся. А иначе… – отчаянно выдыхает Драко, прерывая себя на полуслове и захлебываясь воздухом. А Рон вновь притягивает его к себе ближе. Бережно, но настойчиво. Мягко, но пытаясь подарить ощущение заземления, явно ему необходимое. Ощущает, как Драко принимается судорожно за него цепляться – и крепче, надежнее прижимает к себе. – Не хочешь мне наконец рассказать, что такого ужасного тебе поручил Тот-кого-нельзя-называть? – осторожно, на пробу спрашивает Рон тихо, при этом пытаясь не давить, не настаивать и лишь давая выбор – рассказать или нет. Но как только Драко напрягается в его руках и выдыхает рваное: – Уизли… Тут же отступает. – Тебе не обязательно говорить. Все нормально, – произносит успокаивающе. На несколько секунд повисает тишина, а затем Драко чуть отстраняется от него. Смотрит хмуро, недоверчиво и выдыхает тихим хрипом: – Я не понимаю тебя в этом, Уизли. Почему ты не допытываешься? Не настаиваешь? Почему не засыпает меня вопросами? Почему никому не рассказал, что я Пожиратель и что это я чуть не убил эту вашу охотницу? Да и о моей попытке самоубийства… Почему? – Потому что я боялся, что это только подтолкнет тебя опять сделать шаг с башни, – честно признает Рон, решая пока что умолчать тот факт, что Дамблдор и так обо всем знает. Сейчас это наверняка будет слишком. Вероятно, Драко все еще думает, будто Снейп верен Тому-кого-нельзя-называть, и неизвестно, как он отреагирует на новости, что на самом деле тот верен Дамблдору и рассказывает ему если не все, то почти все – тут уж Рон, конечно, не знает. Поэтому лучше пока промолчать. У них и без того ночь слишком эмоциональных разговоров и откровений. Так что он лишь продолжает: – Ну и… После Кэтти жертв больше не было. Мне показалось, что ты как-то не сильно стремишься задание Того-кого-нельзя-называть выполнять. А если бы кто-то и пострадал опять… Ну, я все еще здесь. Я мог бы это исправить, и тогда уже подумал бы, что делать дальше, – пожимает он плечами. А Драко смотрит на него недоверчивыми, уязвимыми глазами и качает головой: – Ты ебанутый, Уизли. – Возможно. – Ты должен меня ненавидеть. – Наверное. – Ты не должен был убивать себя… Сколько? Больше пяти гребаных раз, чтобы меня спасти? Это ненормально, Уизли! – Ну, вот здесь я не соглашусь, – хмурится Рон. – Может, и не должен был, но я хотел тебя спасти, я сделал это и ни о чем не жалею. И я просто не могу тебя ненавидеть, Драко. Я видел твои глаза той ночью. Это не были глаза человека, который наслаждается своим званием пожирателя смерти, хочет сеять зло и проливать кровь. Ты страдаешь от всего этого, Драко. Страдаешь от последствий собственных поступков сильнее всех. Как я могу тебя ненавидеть? Из Драко вырывается шумный, рваный выдох, его глаза опять наполняются влагой, и он подается вперед, вновь сжимая Рона крепко, до хруста костей – но это ничего, пусть сжимает так сильно, как нужно, – когда хрипит ему в плечо: – А как я мог прыгнуть с башни и позволить тебе, харкающему кровью, полудохлому гриффиндорскому ублюдку умереть? – Ну, тогда ты друг друга стоим, – бережно и надежно обнимая в ответ, улыбается Рон грустно и светло Драко куда-то в висок, и тот недоверчиво в ответ фыркает, будто не совсем с такими выводами не согласен, но все-таки не спорит. Что ж, сегодня никто не спрыгнул с башни и не пустил себе в висок аваду. Поэтому Рон считает, что это уже успех.