The price

Ярко-белый свет нещадно бьёт в глаза, отражаясь от таких же кипенно-белых стен. Эзоп опускает голову и прикрывает веки. Потирает запястья, скованные наручниками, в надежде, что это уймёт боль. Сколько ещё ему предстоит здесь сидеть, прежде чем следователь убедится, что Эзоп непричастен? Дверь открывается. Детектив представляется, напоминает Эзопу о его правах и садится напротив. Запись наверняка уже идёт. Чуть ниже рёбер начинает раскручиваться тягуче неприятное ощущение тошноты. — Итак, мистер Карл, Вы знаете, почему Вы здесь? Эзоп наконец-то поднимает голову. Человека напротив он видит впервые. Наверное, так и должно быть: вряд ли кого-то даже едва знакомого ему допустили бы до этого дела. — Меня обвиняют в том, чего я не совершал. — Эзоп старается сделать лицо максимально безэмоциональным. Нельзя дать им возможность ухватиться за что-то и надавить. — Вас не обвиняют, мистер Карл. Вы подозреваемый, но не более. Детектив хмыкает. Эзоп не понимает, что выражает этот звук — то ли издёвку, то ли насмешку. Или, может, всё вместе. — Можем их снять, если Вам так будет спокойнее. — Я и так спокоен. В этом нет необходимости. — он сложил руки вместе, всеми силами стараясь унять дрожь в пальцах. Или хотя бы сделать так, чтобы следователь этого не заметил. — Как скажете, — мужчина пробегается глазами по открытому файлу перед ним. — Расскажите мне, что произошло в ту ночь. Как пропал Ваш отец? — Мой приёмный отец, — Эзоп тяжело выдыхает. Джерри был кем угодно, но только не родителем. Разве что по бумагам. — Мы поругались. Дело дошло до драки. События того дня пролетели перед глазами. Эзоп уже и не помнил, что стало причиной их ссоры. Может, ему было попросту удобно забыть. Особенно учитывая, что этой причины стало достаточно для того, чтобы Эзоп потерял контроль и инициировал драку. Так странно думать об этом — он ведь всегда был против бессмысленного насилия. — Продолжайте, прошу. Я не могу держать вас здесь весь день. — с явным недовольством добавил следователь. Ещё не зажившая рана болезненно заныла, напоминая о воткнутом в тот день лезвии ножа и о том, как Эзоп трясущимися руками обматывался бинтами. — Он пырнул меня ножом и ушёл, пока я пытался остановить кровь. — Просто ушёл? Насколько нам известно, он оставил дома все личные вещи, включая телефон и кошелёк. Это не кажется Вам странным? — Кажется. Я не могу сказать, что было у него в голове, ведь и сам этого не знаю. Поэтому я говорю то, что видел. Возможно, он пытался избежать правосудия и оставил телефон и банковские карты, ведь знал, что по ним его могут отследить. Но это лишь предположение. — Допустим. Может ли кто-то подтвердить, что он покинул территорию дома? — Я не знаю. Я не слежу за тем, сидит ли кто-то из моих соседей у окна. Я знаю лишь то, что мы не встретились когда я выходил из подъезда и направлялся в больницу. — То есть у Вас нет свидетелей и мы должны слепо довериться Вашему слову? Эзоп стиснул челюсти, стараясь сохранить самообладание. — Вы можете опросить других жильцов, если хотите. Я говорю лишь то, что знаю. — Сколько времени заняла у Вас дорога в больницу, мистер Карл? — Около получаса. У меня вышло остановить кровь самостоятельно, но рана оказалась глубокой. Её следовало зашить, поэтому я сразу направился в больницу. По пути рана открылась вновь. Детектив зашелестел бумагами, что-то проверяя. Ужасный звук ударил по ушам, и Эзоп почувствовал, как у него заболели зубы. Хотелось поскорее выйти из этого ужасного места. — Вы прибыли в больницу около половины двенадцатого ночи, верно? В 11:32 Вас зарегистрировали как пациента. — Верно. Меня госпитализировали на три дня, так как рана не задела внутренних органов, только мягкие ткани. Врачи ненавязчиво советовали пролежать в больнице семь дней, но я настоял на выписке. Я смогу сам снять швы когда придёт время. — Занятно. Если, конечно, у меня здесь нет ошибки, на прошлом Вашем допросе Вы упомянули, что Ваш.. приёмный отец, — следователь намеренно выделил предпоследнее слово и взглянул на Эзопа исподлобья, наблюдая за реакцией. Эзоп приложил много усилий чтобы теперь и его руки не начали трястись. Или, хотя бы, не въехали человеку напротив по лицу. — покинул квартиру в начале одиннадцатого. Полчаса вы потратили на дорогу. Что насчёт часу до этого? Голова затрещала, обрывая всё хотя бы издалека похожее на мысли. Эзоп склонился над столом, накрывая холодными руками разгорячённые виски, зажимая нижнюю губу зубами до крови, до белых пятен зажмуривая глаза — пытаясь сделать хоть что-нибудь, чтобы унять боль. — Я... — он попытался что-то ответить, но звук растворился в противном шуме. Эзопа почти физически выворачивало наизнанку. — Я не... Он распахнул глаза, подпрыгивая на кровати и хватаясь за грудь. Хватило лишь пары сбитых вдохов чтобы понять, что он в своей квартире и никакой опасности нет. Это всего лишь сон. Это всё уже давно прошло. Дрожащей рукой Эзоп потянулся к телефону и посмотрел на дату. Годовщина с пропажи его приёмного отца. Годовщина с пропажи Джерри Карла. Эзоп плохо помнит своё раннее детство. Он помнит, что у него была мать, что она любила его. Он помнит, что она вверила его в руки своего надёжного друга ещё перед тем, как умереть. Что этот надёжный друг организовал её похороны и привёл Эзопа попрощаться с матерью. Он помнит яркие жёлтые розы, окружавшие её безжизненное потускневшее лицо, будто это они высосали из неё последние силы чтобы самим расцвести. Холодная вода брызнула на его лицо. Второй раз, третий. Пальцы перестали сгибаться, лицо онемело. Неважно, сколько раз Эзоп пытался привести себя в чувства, этого казалось недостаточно. Не очень-то хотелось, чтобы весь день его преследовали призраки прошлого и тревога. Он поднял глаза к зеркалу, глядя на чужое отражение. «Смерть это совсем не страшно, видишь? Слабое отмирает чтобы отдать свои силы и место новому. Сильному.», — проговорило отражение Джерри. Слова, что он сказал ему тогда. На похоронах его матери. — «Жизнь сменяется смертью. Недостойные люди сменяются такими, как мы с тобой, Эзоп.» Воспоминания о нём были для Эзопа пыткой куда большей, чем вода чуть менее температуры кипения. Обычно дети благодарны родителям за то, что те для них делают, даже если хорошего было куда меньше, но Эзоп не может благодарить его за то, что он сбежал, оставив приёмному сыну квартиру. Особенно учитывая, что на полу почти каждой комнаты до сих пор остаются почти незаметные разводы от его крови. Эзоп не может быть благодарен за то, чему Джерри его учил и что ему дал, ведь никогда не забудет то, чего Джерри его лишил. Вытирая разгорячённую кожу полотенцем, Эзоп снова взглянул в зеркало и выдохнул: теперь отражение принадлежало только ему. Чистая пахнущая свежестью одежда ненадолго подарила ему ощущение безопасности. Дойдя до спальни, Эзоп опустился на кровать и поднял всё ещё стоявший на зарядке телефон. Взгляд упал на висящее в строке уведомлений напоминание от календаря. Они ведь договаривались встретиться сегодня. Эзоп и сам не помнил, как дошёл до знакомой двери. Видимо, настолько же знакомым путём, что мозг отключился под тяжестью мыслей о событиях, произошедших год назад. К сожалению, всё именно так, как он подозревал: теперь мерзкое ощущение будет липнуть к нему на протяжении всего дня. Главное, чтобы не дольше. Хотя уже, кажется, ни на что не стоит надеяться. Виктор провёл его на кухню. Эзоп сел за стол, сложив на нём руки в замок. Он не знал, зачем он здесь и о чём им стоит говорить, хоть и был благодарен за поддержку... Или, по крайней мере, попытку его поддержать. — Как ты себя чувствуешь? — Виктор сел напротив. Столько беспокойства в его голосе Эзоп не слышал уже почти год. С тех самых событий. Тот период дался им обоим тяжело. Виктор всеми своими силами пытался доказать невиновность Эзопа или, хотя бы, добиться своего участия в работе над этим делом. Наверное, не стоит упоминать, что у него не вышло. Сам Эзоп не был уверен в своей непричастности. Он знал, что сделал что-то, хоть и не помнил, что именно. Впрочем, ему было не особо важно, за что он чувствует вину. Одного этого чувства хватало для того, чтобы он — прямо или косвенно — пытался закончить свою жизнь. — Я... Не уверен, — Эзоп не мог признать, что ему плохо. По крайней мере, не вслух. И уж точно не человеку, который будет беспокоиться за него больше, чем за себя. — Не могу сказать точно. Брови Виктора сочувственно согнулись, губы поджались. Конечно, он всё прекрасно понял. Эзоп может хоть сотню раз солгать, и Виктор каждый раз увидит его насквозь. И Эзоп каждый раз почувствует от этого дискомфорт. Он поднёс чашку чая ко рту, делая небольшой глоток. Эзоп к своей не притронулся. Тишина давила на голову, подобно тяжёлой металлической плите, прижимая к полу. Беспокойно неотрывный взгляд Виктора делал ещё хуже: Эзоп уже начал чувствовать в себе сквозную дыру. Никто из них не находил тем для разговора и не смел подать голос до тех пор, пока не зашумела входная дверь. Виктор тут же оживился и направился к источнику звука, спустя полторы минуты вернувшись с Эндрю под руку. Они с Эндрю познакомились во время очередного дела — он ещё тогда работал ритуальным агентом — и с тех пор Эзоп наблюдал за тем, как стремительно развиваются их отношения. Он до сих пор помнит, с каким восторгом Виктор рассказывал о возлюбленном, как краснел, когда о нём заходила речь, как кидал на него смущённые взгляды. Эзоп был искренне рад за их счастье, хоть ему и казалось, что сблизились они довольно быстро. Может, это и есть любовь с первого взгляда? В голове почему-то неосознанно нарисовался образ Джозефа. — Ну... Что у тебя нового? — Виктор заговорил, вернувшись на своё место. Теперь они оба сидели напротив Эзопа. Стало как-то неудобно. — Мы так давно не говорили о чём-то кроме работы. Виктор накрыл руку Эндрю, лежащую на столе, своей. На их безымянных пальцах блеснули парные кольца с жёлто-оранжевыми круглыми камнями. Скорее всего, янтарь. Им подходит: со стороны их любовь казалась такой же тёплой и приятно липкой. Эзоп даже боялся задуматься, как она ощущается изнутри. — Ничего особенного. Что важнее: мне стоит поздравить вас с помолвкой? — О, да! — Виктор тут же расплылся в улыбке. Казалось, всю комнату залило солнечным светом. — Эндрю сделал мне предложение всего несколько дней назад. Не думаю, что могу быть счастливее, чем сейчас. Эндрю смущённо улыбнулся, попытался убрать за ухо копну белых волос, прикрывающих один из красных глаз, но та сразу же упала обратно. Он посмотрел на своего — теперь уже — жениха с искренней, неприкрытой любовью. Самой правдивой, что Эзоп когда-либо видел. В груди болезненно ёкнуло. Он действительно был счастлив за них, но вместе с тем, как бы ни старался, не мог унять зависть. Эзоп тоже хотел найти себе единственного близкого человека.. семью. Эзоп тоже хотел иметь кого-то, кто примет его всего, вместе с потрохами, и останется рядом, не смотря ни на что. Виктор и Эндрю не нуждались ни в ком другом, и Эзоп прекрасно это понимал. И чувствовал, что он тут лишний. Хоть он и знал, что друг позвал его с добрыми намерениями, вышло скорее наоборот. С новым уколом одиночества Эзоп встал из-за стола, последний раз взглянув на так и нетронутую чашку чая. Его любимый вкус. Виктор, вероятно, купил пачку только для него. — Я очень рад за вас, но, думаю, мне пора. У меня ещё есть дела сегодня... — Какие, Эзоп? — возможно, тон вышел слегка более резким, чем Виктор планировал. Эзоп замер. Виктор поднялся с тяжёлым вздохом. Подойдя к Эзопу ближе, он заключил его в короткие, но крепкие объятия, в этот раз не спрашивая разрешения. По коже прошлась неприятная волна мурашек, которую захотелось смыть вместе с чужими прикосновениями. — Пожалуйста, пообещай, что ты будешь в порядке. — Обещаю, — его голос дрогнул. — я буду в порядке. Виктор с грустной улыбкой похлопал его по плечу и отступил, позволяя другу пройти в коридор. Эзоп опёрся на холодную стену спиной, ненадолго прикрывая глаза руками в попытке расслабиться. Было ужасно стыдно за то, что он заставляет Виктора беспокоиться, и за то, что он так уходит, оставляя после себя послевкусие горечи. Ну что с ним не так? — Ты слишком сильно беспокоишься о нём, — из кухни послышался голос Эндрю. Эзоп только сейчас понял, что слышит его за сегодня впервые. — он не должен быть твоей проблемой. Почему ты не видишь, что это тебе вредит? Эзоп потупил взгляд в пол, прислушиваясь. — Он мой друг, Эндрю. — Виктор звучал почти что истерически, чуть ли не срываясь на крик. — У него никого больше нет. Я не могу оставить его, даже если бы хотел, то не мог бы. Дальше слушать желания не было. Накинув пальто на плечи, Эзоп вышел из квартиры, постаравшись максимально тихо закрыть за собой дверь. Он понимал, что этот разговор был не для его ушей. Пусть лучше думают, что он ничего не слышал. Пусть лучше думают, что он действительно будет в порядке. Дойдя до надгробия с инициалами «Й.Р», Эзоп аккуратно присел на землю и положил букет жёлтых роз на могилу. Инициалы — всё, что от неё осталось. Он даже не помнит её имени. От этой мысли становилось дурно, если вспомнить, что её похоронами полностью занимался Джерри. Он постарался чтобы у Эзопа не осталось ничего от матери. — Я скучаю по тебе, мама, — он разговаривал с ней каждый раз, когда приходил сюда. — надеюсь, я вырос достойным человеком. Ты же гордишься мной, да? Он тяжело выдохнул, смахивая с глаз подступающие слёзы. Со временем не становится легче. Каждый раз он приходит сюда, как в первый, и каждый раз рана на его сердце раскрывается и истекает кровью. Шрам на животе болезненно заныл. — Знаешь, я встретил кое-кого недавно, — в нос ударил знакомый запах пудры, роз и ванили. Как будто Джозеф стоял совсем рядом, но стоило лишь обернуться, чтобы убедиться: никого нет. Этот запах, преследующий его везде последнее время, уже начинал сводить с ума. Не может же быть такого, чтобы Эзоп так сильно по нему скучал? Иногда он чувствовал себя так, будто задыхался в Джозефе точно так же, как в розах и пудре его парфюма. — иногда он напоминает мне тебя. Он такой же чувствительный, хоть и пытается казаться другим. Я каждый раз думаю, что ты могла бы лучше объяснить мне эти чувства к нему, будь ты со мной. — он пригладил край надгробья кончиками пальцев. — Мне тебя не хватает. «Клод Дезольнье. 1996-2013».