Рубикон жизни

Свежий морской ветер обдувал лицо. Королевская яхта снова рассекала море, утром отшвартовавшись от французских берегов. На палубах царила тишина, в этот раз никто не гулял. Королевский двор прибыл на яхту рано утром, сонные, усталые, свита и королевская чета погрузились на корабль, и тот отшвартовался без лишних фанфар по просьбе Её Величества королевы. Виктория выразила желание ещё немного поспать, но, оказавшись в каюте, повалила супруга на кровать с совершенно другими намерениями. — Помните, что сказал доктор Бэйли, любовь моя? — прошептала она, целуя его за ухом и прижимая за плечи к подушкам. — Сегодня как раз тот самый седьмой день. И я наконец могу до вас добраться, я ужасно соскучилась. — Я соскучился не меньше вашего, любимая, — отозвался он, мучаясь тем, что не может обнять восседающую на нём супругу хотя бы за талию. — Нет-нет, — хитро прищурилась она. — Сегодня я приказываю вам не шевелиться. И если вы будете вести себя хорошо, потом я вас помилую. Но это будет потом, а сейчас… — она улыбнулась почти коварно. Он видел её зрачки, заполонившие почти всю радужку. И куда исчезла вся усталость? Она ведь почти спала по дороге к яхте! А теперь обжигала страстью, красотой и хрупкостью. Последнего озвучивать было никак нельзя, Виктория терпеть не могла хрупкости, её лишили этого в Кенсингтоне. Или внушили. — А сейчас я хорошенько накажу вас, — прошептала она сладостно ему на ухо, весьма ощутимо стягивая над головой запястья его же галстуком и привязывая к изголовью кровати. Этого на его памяти ещё не было, а значит это, как искусство макияжа, Виктория увозила из Франции. — Оуч! — подал голос он, когда она затянула от души последний узел. Она заткнула его требовательным поцелуем, не дав возмутиться, что узел трёт запястья. Он ещё попробовал протестующе мычать, пока её язык хозяйничал у него во рту как у себя дома, но когда её ладонь легла на его живот и поползла вниз, он потерял способность сопротивляться. Тело вообще отказывало его рассудку, когда дело заходило о Виктории, ещё тогда, когда она не была его супругой. Он попробовал вдуматься в это, но она отпустила его губы, переходя от них на шею, оттуда на ключицу, грудь и всё ниже и ниже, и с каждым её прикосновением к телу мысли покидали голову, как парламентарии здание парламента после конца заседания: беспорядочно, с давкой, сбивая друг друга. Он уже не принадлежал себе. Только ей, как она всегда того хотела, и как это было с самого начала, со дня их знакомства. Он смиренно принял бы из её рук всё: яд, отставку, назначение, по истине королевские ласки, которых совсем не заслуживал. Но она считала иначе, а ему оставалось только метаться в подушках, натягивать узел галстука, проверяя на прочность ткань и растворяться в ней, полностью, без остатка. Он очнулся спустя неопределённое время. Безумие ощущалось так хорошо, как шторм. Ведь в ту ночь, когда они танцевали на палубе, в море был шторм, корабль качало, но это лишь помогало ритму танца. Она обнимала его, хотя говорила, что разрешит ему обнимать её. Интересно, разрешение ещё действует? Руки развязаны, можно попробовать. Он моргнул, зашевелился, переворачиваясь на бок, чтобы обнять её. Она посмотрела прямо на него, видимо, решила, что это приглашение к разговору. — Как вам Франция, любовь моя? — спросила она. Её голос был чуть хриплым, тише обычного, он всегда таким был после любви. — Вы про страну или про то, что здесь сейчас было? — уточнил он. — Меня впечатлило и то, и другое. Я видел вас в водопаде. Вы были похожи на русалку. — Вы видели? — аж приподняла голову она и тотчас опустила обратно. — И не отругали меня? — В начале хотел, — признался он. — Но потом я понял, что не смогу держать серьёзное лицо. За меня с этим справится ваша сестра. Её я тоже видел, она, похоже, воспринимает эту жизнь чересчур серьёзно. А потому не оценила вашу выходку. — Моя сестра. — Виктория не сдержала полного грусти вздоха. — Она так изменилась с последней нашей с ней встречи, что я её почти не узнала. Будто чужой человек. О, милый, зато я поняла, от чего вы спасли меня! Не просто от брака по расчету, нет! Вы понимаете? — она вдруг обняла его так отчаянно, совсем не страстно, не властно, как мгновения назад. Так, что он в свою очередь приподнял голову, с изумлением глядя, как она прижимается к нему, не в силах совладать с эмоциями. — Вы спасли меня как меня. Мою личность, мою суть. Феодора изменилась. И я не верю, что сама! Не верю, я знаю, о ком говорю, это был самый весёлый и самый светлый человек в моём детстве, а теперь она чопорна настолько, что осуждает даже приём. Приёмам положено быть пышными, даже если они в доме бедняка. Глупо это осуждать! Это больше не Феодора, это чужой, не знакомый мне человек! — Милая… я не имел чести знать вашу сестру, чтобы согласиться с вами или же попытаться успокоить вас, опровергнув. Но зато я хорошо и уже достаточно близко знаю вас, чтобы утверждать, не кривя душой: ваш характер сломать, переделать под себя просто невозможно. Вас, как хороший бренди, или принимать такой, какая вы есть и тогда считать себя человеком достойного вкуса, или не принимать и искать что попроще. Она прыснула, потянулась, не размыкая рук от его шеи, поцеловала в губы, легко, с благодарностью. — Значит я — бренди? — спросила она. — Таких комплиментов мне ещё не делали. Вы знаете о том, какой вы потрясающий? Не знаете, нет, молчите. Я только сейчас поняла, что, кажется, хочу от вас ребёнка. Не для монархии, не для короны, не потому, что это мой долг. А просто потому, что хочу иметь ваше продолжение. — А я хочу иметь ваше. — Кто бы не родился, если.. если у нас сегодня всё получилось, давайте назовем его Уильямом, а если это она, то Уильяминой? — Викторией-Уильяминой. Или же Виктором-Уильямом. Ибо без вас у меня бы ничего не получилось. — Хорошо, я согласна, — улыбнулась Виктория, потянулась, садясь в кровати. — Как вы смотрите на то, чтобы отыскать вашу сестру и пригласить её к нам позавтракать? Я ужасно голодна, а ещё мне показалось, что и вас, и её что-то беспокоит. — Вы очень проницательны, любимая. — Уильям невольно облизнул губы, тщательно подбирая выражения, чтобы не обидеть горячо любимую супругу. — Но я бы хотел в начале поговорить с сестрой сам. Виктория слегка нахмурилась, прикусила нижнюю губу. Принимала решение в течение минуты, кивнула каким-то своим собственным мыслям. — Вы правы, — вынесла вердикт она. — Поговорите с леди Мельбурн как брат, а потом, если сочтете нужным, поделитесь со мной. Я всегда вас поддержу, я переживаю за вашу сестру, потому что люблю вас. Но у меня тоже есть сестра, я знаю, что это такое, когда нужно поговорить с сестрой один на один. Мельбурн выдохнул. Не было нужды спрашивать, не задел ли он Её Величество. — Вы так благоразумны, любимая. Вы говорили, что я вас понимаю. Я бы исправил: мы с вами понимаем друг друга. — Идите, позавтракайте с сестрой и возвращайтесь ко мне. Один или с ней, как сочтёте нужным. Мельбурн поднялся, оделся. Умыл лицо, еще дышащее безумием происходящего, попытался привести в порядок волосы руками, насколько возможно, и вышел на палубу. Каюта сестры располагалась в другом конце яхты, на носу. Пришлось обходить узкими коридором весь парусник. Он постучался, дождался разрешения войти и, открыв дверь, к удивлению своему, обнаружил, что Эмили начала завтракать и без него, в компании Вильгельмины Коук. Мисс Коук испуганно приподнялась, приветствуя его: — Ваша Светлость! Доброе утро! Я уже ухожу, мне давно пора проведать бабушку! Эмили не стала её задерживать ради вежливости, за что Мельбурн был ей премного благодарен. — Эмили, — сел он на освободившееся место мисс Коук. — Что сказал тебе Драмонд в тот вечер, от чего ты так быстро ушла? Леди Мельбурн отпила чай с молоком, позвонила в колокольчик и попросила принести чистую кружку и новую порцию яичницы с зеленью. Уильям приготовился терпеливо ждать. Ему было не привыкать к подобному. — Он спросил про О’Коннела, Билл. Боюсь, он подозревает, что я извещаю тебя о своих посетителях и о том, как идут дела в стране. — Вполне возможно, — легко согласился Мельбурн. В условиях, когда кто-то расстроен, Уильям предпочитал сохранить спокойствие. — Почему тебя это расстраивает? Ты не боишься Палмерстона, но так расстроилась из-за мистера Драмонда. Что я упустил? — Этот юноша ищет возможность выставить тебя в дурном свете, Билл. Будь с ним осторожен. Он не просто человек Пиля возле тебя, а ведёт свою игру. Его явно не устраивает вторая роль и возможно даже текущий социальный статус, он ищет возможность продвинуться, а обвинить тебя в прямом участии в политике, тогда, когда у тебя нет на это прав – та самая возможность. Он намекал мне самым прямым способом, что это я информирую тебя об Ирландии. Самое неприятное, что отец О’Коннел, кормящий в своём приходе всех голодающих ирландцев, действительно ведёт со мной активную переписку. — Но об этом я знаю не от тебя. Равно как о том, что представляют из себя чартисты. — Твои информаторы продолжают служить тебе? — Разумеется. Мне пришлось уходить в отставку так срочно и так сумбурно, что я не успел передать их списки Расселу, точно так же как и познакомить его с ними. Сама понимаешь, если бы даже успел, далеко не все бы согласились продолжать службу. — Кредит доверия. Ты его заработал, а лорд Рассел еще нет. Но что если мистер Драмонд и в самом деле что-то найдет? Он поделится с газетами в первую очередь. Во вторую с сэром Робертом, но вам с Её Величеством оба варианта не на руку. — Значит, придётся его отвлечь на вторую его цель. Ты, кажется, сдружились с мисс Коук? Я видел, она отлучалась после службы. Не сразу вернулась во дворец. — О, Билл! Ты намекаешь на то, чтобы я уговорила её взглянуть на мистера Драмонда более милосердно, пользуясь нашей дружбой? — И заразить её заодно, вместе со смелостью, здоровым прагматизмом. Я ещё не скоро добьюсь равных прав для замужних и не замужних женщин. На текущий момент как миссис Эдвард Драмонд она будет куда свободнее в своих передвижениях, чем мисс Коук. Эмили прикусила губу, прикидывая. — Что ж, резонно, резонно. Раз я всё равно взяла её под свое крыло, придется помогать девушке взрослеть. И заодно помогать тебе. — Кстати, Эмма. На гарден-пати наших французских друзей мы с супругой имели очень интересную беседу с Его Величеством Леопольдом Бельгийским. Он говорил, что писал Виктории касательно обостряющийся ситуации по проливам, но Её Величество не получила ни одно письмо. Это навело меня на ещё одну неприятную мысль: а не писал ли ей с просьбой прекратить травить его народ нашим опиумом правитель Китая? И письма так же «просто не дошли». — Вполне может быть, — Эмили кивнула вошедшему с завтраком и свежим чаем лакею, чтобы обслужил её брата. — В любом случае, скоро у меня будет возможность узнать подробности, как говорится, из первых уст. Разумеется, аккуратно. — Так значит ты приняла окончательное решение? — спросил Мельбурн, когда они вновь остались вдвоём. — Не скрою, присмотр за Пэмом как никогда кстати для нас с супругой, но ставки очень высоки, даже если я заключу максимально выгодный брачный договор. — Ты сам ответил на свой вопрос, Билл. Ставки высоки, но присмотр за стариной Пэмом необходим. Бог знает, что ещё он может натворить, а так вы с Викторией хотя бы всегда будете в курсе его действий. Что же до ставок…. Наша семья однажды уже теряла из-за них всё. Папа проиграл и дом, и наше с тобой приданное в дерби. Что сделала наша мама? — Открыла первое в мире кафе быстрых свиданий, — невольно шепотом ответил Уильям. — И теперь она расширяется до Ливерпуля и всерьёз говорит о том, чтобы открываться в Уэльсе и Эдинбурге. Только благодаря ей мы не оказались на улице, а в этом квартале мы выкупим поместье полностью. Наша семья не из тех, кого можно легко потопить. Тебя публично унижали, травили, даже пытались убить. А ты два срока был премьер-министром, а теперь стал Его Светлостью супругом королевы. А я стану Её Светлостью виконтессой Палмерстон и сделаю тебе через пару тройку лет шёлкового премьер-министра. — Что ж… в таком случае, нам осталось поставить в известность о твоём решении королеву. Ты хочешь, чтобы под венец тебя повёл я? Или мама? — Ты, разумеется ты. Наша мама великая женщина, а великие женщины нарушают обычный ход вещей только ради великих мужчин. Таких как ты. У меня же всё должно быть неброско, традиционно. Фата, брат, церковь. Произнесу клятву подчиняться и боготворить, старине Пэму это понравится. А вот как будет на самом деле, это уже жизнь покажет. — Но он не будет тебе верен, — попробовал последний аргумент Мельбурн, впрочем, уже признавая поражение: союз родной сестры и Палмерстона, как ни парадоксально, был выгоден им с супругой. Но отдавать на заклание Эмили? Такого цинизма он не ждал даже от себя! — А это мы тоже ещё посмотрим, — улыбнулась Эмили. — У меня есть чем удивить, тебе ли не знать? — Похоже, ты приняла окончательное решение, — признал поражение Мельбурн. — Я обещал Виктории, что после нашего разговора с тобой, мы к ней присоединимся на завтраке. Правда, мы уже позавтракали… — Это ничего, выпьем с ней кофе по ирландски, — подмигнула сестра, поднимаясь. — Идём, Билл. Виктория нашлась на палубе. С начала круиза она показала себя небольшой любительницей пребывания в каюте, разве что только для особых случаев, вроде того, что произошел утром, и теперь Её Величество с удовольствием пила чай, сидя в кресле-качалке, смотрела на море, рассекаемое яхтой, и поправляла на плечах клетчатый шотландский плед, заботливо принесенный одним из матросов. Завидев близнецов Мельбурнов, она поднялась: — Вы всё-таки вернулись вдвоем! — радостно воскликнула она, поднимаясь. — Это просто замечательно! Я успела соскучиться по вам, леди Эмили. Не томите, какое решение вы приняли? — Я всё-таки хочу стать замужней дамой, Ваше Величество, — почтительно присела Эмили. — Как миссис Палмерстон я буду вам куда более полезна, уверяю вас. Во-первых, я смогу быть вашей старшей фрейлиной в первое же правительство вигов, а во-вторых, со мной мистер Палмерстон станет чуть более предсказуем, чем сейчас. Мой брат рассказал мне о вашей встрече с дядей, о том, что Его Величество король Бельгии уже информировал вас по восточному вопросу, но вы не получили писем. А у моего брата есть основания полагать, что император Китая так же выражал своё недовольство касательно текущего состояния торговых дел с нашим королевством, и вы так же не получили писем. — А что происходит в Китае? — нахмурилась невольно Виктория. — К сожалению, любимая, ничего хорошего. — был вынужден ответить Мельбурн. — У меня сохранились кое-какие каналы информации внутри страны с момента моей отставки, и из них мне известно, что наш флот обстрелял прибрежный Китай после того, как китайские суда потопили наш торговый корабль, гружёный опиумом. — И вы думаете, что император Китая написал мне об этом? — аж приподнялась Виктория. — Нельзя исключить, — признался Уильям. — Этому надо положить конец, — резко подошла к борту Виктория, развернулась к супруге и его сестре. — Вы чувствуете себя в силах помочь нам с этим, леди Эмили? — Именно, Ваше Величество. — Прекрасно, — дала своё согласие Виктория. — Мы выражаем вам огромную благодарность за помощь, и по прибытии домой намерены вручить вам орден подвязки. — Что? — не поверила своим ушам Эмили. — За свадьбу с виконтом Палмерстоном? — Именно! — согласилась Виктория. — Мы считаем, что иметь дело с человеком вроде него подвиг ничуть не меньший, чем оборона Кабула или разрешение восточного вопроса. — Вы очень высокого обо мне мнения, Ваше Величество, — присела леди Эмили. — Обязуюсь быть достойной подобной награды. О всех этапах подготовки к свадьбе вам будет известно от моего брата. — Даже не сомневаюсь. — Королева бросила взгляд назад, в море, и вся переменилась. Минуту назад собранная, решительная, она вся вдруг стала воплощением восторженной радости. — Смотрите, смотрите! — запрыгала она на месте восторженно. — Земля! Там земля, берег! Это уже Ирландия? Неужели уже Ирландия? — Думаю, что да. — согласился Уильям. — Теперь мы пойдем вдоль острова, огибая его, вероятно со стороны океана, а не Северного моря. — А во Францию мы шли морем? — живо заинтересовалась Её Величество. — Да, туда мы шли морем, а теперь идём океаном, так короче. — Откуда вы всё знаете, любовь моя? Вы же плывете в первый раз! — восхитилась Виктория искренне, смущая супруга. — В Итоне они проходят географию, — ответила за него сестра. — Да и политикам лучше её знать. Тем более политикам великой морской державы. Виктория без зазрения совести обняла супруга за талию. — А как быстро мы идём? — поинтересовалась она по прошествии пяти или, самое большее, семи минут. Мельбурн бросил взгляд на паруса, затем на океан. — Ветер северо-восточный, судя по положению парусов мы идём галфвиндом. Задувает нам ровно в бок и отбрасывает ближе к земле. Идём порядка восьми узлов. Достаточно быстро для парусника. Вполне может статься, что причалим в Бэлфасте даже до темноты. — А что будет, если ветер сменится? — тотчас полюбопытствовала Виктория. Мельбурн пошутил: — Тогда причалим где-то в США. Причем на территории Союза, а не Конфедерации. — Что это значит? — тотчас прицепились Виктория, едва не выпрыгивая из платья от восторга. Не зная, как справиться с эмоциями, она подняла глаза на мужа, не отрывая от него лица. Ветер раздувал не туго заплетённые передние пряди, и Уильям боролся с желанием вытянуть из её волос шпильку, и выбросить за борт. Сестра бесшумно села на освободившееся место и сделала эскиз их портрета, ловко орудуя карандашом. А набор красок она возила с собой точь-в-точь как Виктория. Его прогноз почти оправдался: они причалили в Бэлфасте, когда день начал блекнуть. Когда это произошло в точности он не заметил, потому что очень скоро Виктория принялась целовать его всё более и более страстно, так что в итоге им пришлось снова вернуться в каюту. Эмили, к счастью, отнеслась к происходящему с пониманием, а Виктория смогла хотя бы частично утолить всю скуку по нему за сложные дни. Сходя на ирландский берег по трапу, Уильям всё ещё восстанавливал дыхание. Столько энергии у супруги было. Виктория же, опирающаяся на его согнутый локоть, выглядела сытой и счастливой, хотя обед на яхте они пропустили. Их встретил мэр Бэлфаста. Ему очень понравилась шпилька с нефритовым наконечником в виде папоротника в волосах Виктории. А может быть это просто всё, на чём он мог сосредоточиться, впечатлённый высочайшим визитом. От Мельбурна не укрылось то, каким путём их повезли. По самым презентабельным улицам, где всё ещё было, что есть. Не здесь, точно не здесь располагается приход отца О’Коннела. Интересно, каковы мотивы мистера Ингрэма? Почему не показать истинную картину мира? Не попросить субсидий? Уильям, вглядываясь в лицо Джона Ингрэма, мысленно поставил себя на место лорда-мэра. Высочайший визит в голодающую столицу голодающей страны. Он лицо этого города, отвечающее за его благополучие головой. И всё же, что дороже? Собственное реноме или жизни людей? Уильям взвешивал. Если неурожаи и затяжные дожди, вымывающие семена и заставляющие рассаду просто гнить, не прекратятся, наступит голод. В голоде избиратели будут винить правительство, не предпринявшее ничего, чтобы остановить бедствие. Голод, как болезни — это время зарождения новых героев, таких, как отец О’Коннел, тех, кто хоть что-то делает. И время свержения правительств, разумеется. Им с Викторией очень повезет, если отец О’Коннел действительно такой, каким его рисует Патрик О’Рилли, информатор Мельбурна по поводу сепаратистских движений в Ирландии. Но такие, как О’Коннел, обычно харизматичны настолько, что способны заразить собой даже людей, сотрудничающих с государством. Мельбурн уже давно, с должности заместителя главы партии, перестал доверять глазам и ушам. Человек может выглядеть приличным, а совершать ужасающие вещи. Может улыбаться тебе в лицо, здороваться за руку, а едва за тобой закрывается дверь, распускать про тебя отвратительные слухи. С отцом О’Коннелом стоило поговорить лично, а по приезде домой поручить Драмонду организовать встречу с офицером Делларовери по поводу чартистов. — Скажите, мистер Ингрэм, — обратился он к мэру, пока они ехали к гостинице, в которой намеревались разместиться на пару дней. — Какие меры предпринимались городом по спасению урожая? — Мы рекомендовали людям накрывать посадки на ночь чем-то, что не пропускает воду. Но, сами понимаете, на всё воля божья, остановить дождь может лишь всевышний. Мельбурн, веривший в человеческое упрямство, выдаваемое за волю божию куда чаще, чем сама воля божья, предпочел скрыть свой скепсис. — Может быть вы стали вести разговоры с церквями и школами? У большинства есть закрытые внутренние дворы, в которых можно ставить теплицы. — Картошка в теплице? Это безумие! — Почему не сажать что-то, что любит воду? — вступила в разговор Виктория. Мэр усмехнулся добродушно: — Это что же, Ваше Величество? Огурцы? Рис? — Что-то, чем можно накормить людей. — на оценила шутки Виктория. — Ирландцы привыкли к картофелю с рыбой, Ваше Величество. И даже если первая не уродится, то рыба у нас будет всегда. «Только вот у людей без хлеба и овощей не будет сил ни ловить её, ни покупать», подумалось Мельбурну. Ирландия жила торговлей, причём внутри себя бартерной. А если нечего предложить, то и взамен получать тоже нечего. И такие люди как О’Коннел это понимают. И легко могут объяснить это голодающему народу доступным языком, покормить из своих запасов, чтобы добавить сил, и Ирландия поднимет на вилы в начале своё управление, а когда то падёт, а проблема не решится, гнев падёт на монаршую голову. «И моя задача решить это до того, как это произойдёт», сказал себе Уильям. На следующий день им объявили программу дня: выступление известного поэта О’Браэна, написавшего хвалебную оду венценосной чете, затем поездка на винокурню и дегустация виски и бренди из дубовых и ореховых бочек, вечер ирландской народной песни и танца. — Это всё прекрасно звучит, мистер Ингрэм, — вернула мэра с небес на землю королева. — Однако мы бы хотели посетить приход отца О’Коннела. Там, говорят, наиболее красивая природа. — О, там сейчас очень много людей сомнительной чистоты и здоровья, — попробовал остановить королеву Джон Ингрэм. — Не дай боже подхватите что-то вроде дизентерии. — Насколько мне известно, это заболевание передается пищевым путем. — вступил в дискуссию Мельбурн. — В этом приходе так плохо моют посуду? — Отец О’Коннел варит похлебку в чане и пытается накормить всех голодающих горожан, — был вынужден сдаться мэр. — Далеко не все приходят со своей миской и ложкой. Так что столоваться у него я не советую во благо монархии. — Как относятся к его походной кухне его коллеги? — поинтересовался Мельбурн. — Он всех кормит? Или для католиков есть исключения? — Абсолютно всех, насколько мне известно, — ответил Ингрэм. — Разумеется, среди коллег это не вызывает понимания. Мне, к примеру, всё равно, кто платит мне налоги: папист или протестант, но в отношении церкви всё совершенно по-другому. — А по-моему, — бойко запротестовала Виктория, — и здесь всё одинаково. Богу, если он есть, всё равно, кто к нему обращается и как, и на каком языке. Бог – король над всеми людьми, ему важно внимание всего народа, внимание и процветание. А какого они класса и веры – это уже не важно. — Осторожно с такими речами, ваше величество, — осадил Викторию Ингрэм. — Если вы надеетесь так набрать популярность среди ирландцев, то рискуете не найти понимания здесь и потерять его в Британии. — Я сама решу как мне поступить! — вспылила Виктория, неосознанно сжимая кулаки. Кем себя возомнил этот напыщенный лорд-мэр в седых кудряшках, пахнущих как парик – нафталином? Она суверен! А кто он? Всего-то мэр Бэлфаста! — Благодарю, мистер Ингрэм, — сгладил резкость супруги Мельбурн. — Мы будем рады, если вы подвезёте нас к отцу О’Коннелу. Нам бы хотелось познакомиться с героем Ирландии лично. — Хорошо, — ответил мэр. — я отменю поэта и экскурсию по пабам. Вряд ли вам что-либо захочется после этой дыры. Грустно сознавать, что вы увезёте отсюда не самые лестные нам воспоминания, но я не смею перечить королевскому слову. Отец О’Коннел не ждал гостей, тем более таких высокопоставленных. Когда он написал леди Мельбурн впервые, то руководствовался вовсе не эмоциональной материей. Нет, он понимал, что пишет сестре избранника королевы, но писал скорее вопреки, чем благодаря. Выйди королева за равного, за принца, он бы и не вздумал связаться с Её Величеством подобным образом. Но Виктория не побоялась бросить вызов общественности, подобно тому, как ежедневно бросал его отец О’Коннел, принимая в своей церкви неверных и не предлагая перекреститься в англиканство. Каждый верен своим принципам, а Бог видит всех и оценивает по поступкам. Святую книгу Патрик О’Коннел понимал буквально и помогал в равной мере всем, и о бедствии, царящем в Ирландии, написал леди Мельбурн как сестре «всего лишь виконта, женившегося на королеве». Откуда ему было знать, что такое письмо вообще дойдёт по адресу? Но оно дошло. Отцу О’Коннелу стоило немалого труда не прерывать проповеди, когда в церковь, поклонившись вошли двое припозднившихся прихожан. Стараясь никого не беспокоить, они сели на задних скамьях, на те места, что оставались. На улице снова хлестал ливень, церковь была забита битком, но продрогшей даме в вуали уступили место, а молодой человек, почтительно снявший цилиндр в доме божьем, встал недалеко от неё, среди прихожан. На причастие они подошли последними, и, когда девушка подняла вуаль и улыбнулась, отец О’Коннел едва не забыл благословить её. Она была значительно красивее и даже ярче, чем на портретах. На них она была серьезной, а здесь, едва она приподняла вуаль, отец О’Коннел поразился силе жизни, чисто девичьего любопытства, хлынувшего из её глаз. Будто само солнце решило раздвинуть тучи и наконец просушить многострадальную ирландскую землю. Заметил он и безвкусную заколку в виде клевера в волосах. Молодой человек, почтительно поклонившийся ему следом, был её значительно старше, должно быть, ровесник самого О’Коннела, которому недавно стукнуло сорок три, или чуть-чуть помладше. Его выдавали морщинки вокруг глаз и на лбу, верные свидетели забот и тревог, что уже успели выпасть на его долю. Однако, редкого зелёного цвета глаза, взглянувшие на него одновременно робко и оценивающе, странное сочетание, отказывались отдавать должное умудрённостью жизнью. О’Коннелу они понравились оба. Не только потому, что почтили своим внезапным присутствием его проповедь, разделили с ним и голодающей паствой, они понравились ему как церковнослужителю: своей искренностью. «Настоящие», подобрал он для них подходящее слово. «Они настоящие». — Ваше Величество, Ваша Светлость. — поклонился он низко им обоим. — Чем могу служить вам? Простите, мне нечего предложить вам кроме похлёбки. Боюсь и её может не хватить. — В таком случае мы воздержимся, святой отец, — ответила Виктория. — Мы будем рады помочь вам на раздаче, — добавил Мельбурн. — Буду премного благодарен, — не скрыл изумления О’Коннел. — В нынешних условиях руки лишние не помешают. Виктория накладывала кашу, Уильям разливал похлебку. К ним подходили грязные, чумазые, продрогшие люди. Некоторые характерно нехорошо кашляли. Но у Виктории была вуаль, а Уильям повыше поднимал воротник, чтобы скрыть вереницу собственных чувств. Хорошо жить и заботиться о бедных и бедствиях из поместья. Уже хуже из дворца, потому что начинаешь думать о том, что, когда бедным будет особенно тяжело жить, они и глазом не моргнут снести твой дворец. И совсем иное видеть их вживую. Не отобранных придворными специально. Чистеньких, в меру приодетых. А настоящих. Схожее чувство он испытал, когда стал свидетелем подагрического приступа у отца, его и прикончившего: холод, липко-колючий ужас. Ступор от осознания собственной беспомощности. Как облегчить боль отцу? Как вылечить от чахотки восьмилетнюю девочку, похожую на скелет? Но этим людям он мог и должен был помочь. Он видел схожие чувства в глазах жены, когда зачерпывал очередную порцию каши, клал её в очередную миску и сталкивался взглядом с женой. Сколько жизней уже унесло это бедствие, сопровождаемое неизменно болезнями? И сколько ещё унесёт! — Вы ведь не накормите всю Ирландию, — озвучил свои мысли Мельбурн. Вопрос о том, как справляется с этим святой отец повис в воздухе. — Не накормлю. — признал О’Коннел. — Но я стараюсь найти утешение в том, что я смогу хотя бы накормить тех, кто добрался сюда. Знаете… это ведь так очевидно. Возлюби брата своего как себя. Это одна из главных христианских ценностей… но когда дело доходит до претворения её в жизнь, от чего-то очень часто она не находит ни отклика, ни понимания. Моя жена уехала в Дублин. Вернулась домой. Но моё место здесь, даже если мне предстоит заразиться от кого-то из прихожан чахоткой и умереть, я прожил жизнь не зря и кому-то успел помочь. — Я даю вам слово королевы, вы получите помощь, Ирландия получит помощь, — сказала Виктория. — Я видела достаточно. — А вы, сын мой? — повернулся О’Коннел к Уильяму. — И я видел достаточно, святой отец. Даю слово поддержать супругу в её решении, на мой взгляд единственно верном в такой ситуации. К сожалению, мы вынуждены ехать. Если не вернёмся ко двору к обозначенному часу, у вас здесь будет вся полиция Бэлфаста. — Здесь тяжело и страшно, — произнесла Виктория. — Но вопреки всему, я не хочу прощаться. На вашей проповеди, на раздаче еды бедным, я почувствовала себя просто женщиной. Это, оказывается, так здорово. Просто прийти в церковь с мужем, где ни тебя, ни его никто не знает. Святой отец улыбнулся, перекрестил их. — В добрый путь, дети мои. — До свидания, святой отец. В экипаже Виктория прижималась к мужу и молчала. Уильям чувствовал её состояние и разделял его. Она произнесла первую и единственную за всю дорогу фразу, когда они уже остановились у отеля: — Я вытрясу из Пиля помощь Ирландии.