Рубикон жизни

К вечеру пошёл холодный английский дождь. Небо стало серым, тусклым, как выцветшая пуховая шаль. Таким знакомым, привычным. Конечно, в такую погоду привычный к солнцу и голубому небу француз налил бы себе большой бокал Бордо и забрался бы под плед с очередным романом про любовный треугольник, в котором, на самом деле, никто не любит друг друга и, скрывая это, ставит себя и остальных в неловкое положение, но Уильям французом не был, и, хоть и не так открыто тосковал по дому, как герцогиня Бахлю, а всё же дождь был привычнее, понятнее и, что греха таить, уютнее, чем это бесконечное солнце. Его Светлость велел подать ему пальто, зонт, поднял ворот и пошёл на встречу пешком. Все во дворце, включая супругу, были поставлены в известность, что Его Светлость отправляется на встречу с архитектором по поводу проекта проведения Всемирной Международной Выставки. Искал смельчака, кто бы рискнул воплотить грандиозную задумку в масштабах Гайд-Парка. Её Величество очень желала сопровождать его, но супруг посоветовал ей лучше подготовиться к, по слухам, одной из самых громких парламентских сессий в истории, которую ей предстоит открыть. Если сэр Роберт выполнит её требование и примет Закон об Ирландии, чтобы остановить зарождающийся там голод и эпидемию тифа, он войдёт в историю. Чтобы помочь ему, королева должна произнести свою собственную речь, а не ту, что предложит Пиль*. И Виктория ушла в свой кабинет сразу после чая писать и репетировать. Читать по бумажке она не собиралась, не тот случай. На подкорке сознания засела тревога за сестру. Уильям не мог избавиться от мерзкого чувства, что отправляет Эмили на заклание. Что если сестра вовсе не так сильна, как хочет казаться? Что если Палмерстон сделает с ней что-то неподобающее? А Эмили не скажет, ведь чем они в сущности отличаются друг от друга? «Это я почувствую», успокаивал себя Мельбурн. Связь близнецов не подводила ещё ни разу. Уильям не сомневался: Эмили зашла перед дуэлью не просто так. Что-то почувствовала. И когда он пригласил её во дворец, пресекла его извинения за то, что он не писал домой. Он прошёл два квартала и свернул к пабу, куда джентльмены обычно не забредали. Несколько человек бросило на него равнодушные взгляды. Рыжий детина поднялся из-за стойки. — Это ко мне, — пробасил он, разом отсекая всех любопытных. Рядом с дюжим ирландцем Уильям почувствовал себя той самой «petite pupe» — маленькой куколкой, как назвал Луи Филипп его супругу. Далеко не маленького роста, Уильям был вынужден смотреть на ирландца, задрав голову. А здоровяк, меж тем, обнял его за плечо по-медвежьи и повёл к дальнему столику, заказав по пути два пива. — Делларовери! Я едва узнал вас, — пробормотал он тихо. — Но узнали, — ответил агент, совсем не так, как басил при входе. — Меня здесь знают как Патрика О’Рили. Когда нам принесут пиво, я буду громко ругаться с вами за ценник по халтуре. Это легенда. Мельбурн кивнул. Краем глаза он видел, как бармен наполняет до краев литровые кружки ледяным пивом, и гадал, под силу ли человеку выпить такое за раз. Однако, многие из завсегдатаев здесь пили и по две, и по три, и костерили от души налог на пиво, а потом так же хвалили здешнее пойло за его деньги. — Папаша! Да ты шутишь! — треснул по столу Делларовери так, что крепкий дуб едва не треснул. Уильям вздрогнул от неожиданности и с совершенно неподдельным изумлением воззрился на собеседника. — За такие барыши получишь шиши! — Но, сударь… — не сразу нашёлся ошеломлённый театром Мельбурн. — Оплата почасовая. Вполне достойная. Перед ними поставили пиво. Бармен недобро глянул на него, потом потрепал Патрика по плечу, должно быть, для того, чтобы Делларовери ещё больше почувствовал себя хозяином положения. — Потряси хорошенько этого толстосума, Патрик, — посоветовал бармен. — И за пиво пусть он платит. — Ему надобно, он и платит. Мельбурн неловко улыбнулся, потянулся было к пиву, но Делларовери зыркнул на него: — На что намылился, цилиндр? — усмехнулся Делларовери. — Я себе оба заказал, платишь ты. Бар грохнул, бармен одобрительно загоготал: — Так его, Патрик! Так их всех! Замотали решать нашу судьбу за нас! Теперь править будем мы! — Править будем мы! Мы! Мы! — заорали со всех сторон. Послышался гвалт, все принялись стучать каблуками, ударять кулаками по столу. Кажется, Делларовери этого и добивался. — А вот что я скажу тебе, папаша! Когда научитесь действительно ценить нас, тогда и приходите! А пока что мы перестаём работать вообще! — ухватив Мельбурна за шкирку, Делларовери буквально понёс его как котенка к выходу. Зато теперь он находился достаточно близко к его ушам. Зашептал, не меняя свирепого выражения лица: — Я стал их неформальным лидером. Настроил пройти мирным маршем до парламента с лозунгом «один человек — один голос». — Мирный марш? — шёпотом спросил Уильям, позорно болтая ногами в воздухе. — Мирный, — Делларовери ногой распахнул дверь, замахнулся. — Очень важно, чтобы он прошёл, сэр. Иначе я провалю миссию, а они возьмутся за оружие! С этими словами ирландец выкинул Его Светлость на улицу. Уильям больно ударился о камни. — Во сколько марш? — Ровно в полдень! — Делларовери плюнул, с треском захлопнул дверь. «Прямо к открытию парламента», понял Мельбурн, поднялся, потирая рукава безнадёжно испачканного пальто. Именно поэтому он не сказал супруге, куда пойдёт на самом деле. Виктория непременно бы захотела пойти с ним, а королева – это не её супруг. Рисковать своей женой Мельбурн бы не посмел. Ровно в полдень. Нужно известить Пиля. Прямо сейчас. Всё равно он официально ходит по архитекторам. Почему бы не поискать их в доме сэра Роберта? Качая головой на изрядный артистизм своего информатора, Мельбурн всё-таки потёр испачканные в пыли рукава носовым платком. Лучше их это не сделало, но он всё равно попытался. Сэр Роберт был дома. Открыл сам, и, увидев своего гостя, едва не рассмеялся. — Верно говорят, муж и жена — одна сатана, — заметил он. — Жаль, у Драмонда нет экипажа, смотрю, Вам пришлось изрядно побить ноги и не только ноги, Мельбурн. Ну, проходите. — И вам добрый вечер, сэр Роберт. — улыбнулся Уильям, проходя в тепло дома со смеркающейся улицы. — Где миссис Пиль? — У себя. Читает что-то из Бронте. Не знаю какой. Готовится к клубу вашей сестры. — Эмили предпочитает творчество Элизабет Гаскел, — подсказал Мельбурн. — Простите, я совершенно не разбираюсь в этих аристократических штучках. — отмахнулся Пиль. — Моё дело рабочее. — Поэтому не держите слуг? — догадался Уильям. — Здесь не держим, — Роберт проводил его в столовую, которая, судя по всему, служила заодно и кухней. Уильям отогнал прочь недостойную мысль о том, что кто ещё из них больший популист. — В загородной резиденции держим. Но штат там сменный. Когда Джулия выражает желание съездить за город, я даю рабочим со своей фабрики возможность подзаработать. Жестом Пиль пригласил гостя присесть, и Мельбурн почувствовал себя неловко: слишком привык к встречающим его дворецким, которые сразу принимали цилиндр и пальто. — Пальто и шляпу можно было оставить в прихожей, там есть вешалка. — подсказал Роберт коллеге. Уильям вернулся в прихожую, сам разделся, мысленно посетовал на свой дурацкий вид, вернулся к Роберту. Гостеприимный Пиль налил ему бренди и порезал сыру. — Выпейте, — предложил он. — С такой сырости лишним не будет. Мельбурн поблагодарил и попробовал бренди. Хорошее. — Так с чем вы ко мне так спешили? — пригласил к разговору Роберт. — Если с тем же, с чем ваша супруга к вам в Брокет Холл, сожалею, я уже женат. Уильям, в отличии от Драмонда, шутку оценил. Взглянув на Пиля неприкрыто оценивающе, Мельбурн вздохнул чуть наигранно: — Так вот, зачем вы мне налили такой прекрасный бренди. Надеетесь споить и взять верх если не в парламенте, так по-другому? Боюсь, вынужден отказать вам, сэр Роберт. Перед красотой моей супруги вы явно проигрываете. Даже в очень пьяном состоянии я не соглашусь ей изменить. — Жаль-жаль, я ведь так надеялся почерпнуть вашей юности, Мельбурн. — Вы льстите мне, Пиль, я вас младше всего на десять лет. — На двенадцать. — Мы практически ровесники. — Комплимент принят, давайте к делу. — Роберт отпил свой бренди, сцепил руки перед собой. Уильям взглянул на сыр, но решил, что угостится позже. — Чартисты устроят мирный марш ровно к открывающейся сессии парламента. — сказал он. — Акция «один человек — один голос». — Они хотят, чтобы парламент принял закон о всеобщем голосовании. — кивнул Роберт. — Надеюсь, хотя бы вы понимаете, что это невозможно? Один человек — один подвиг. Определитесь уже с супругой, что вам важнее, голосование или Ирландия. — Равноценно важно и то, и другое. Я лишь говорю о том, что надо разрешить чартистам пройти безоружными к зданию парламента, —возразил Уильям. — Если люди Веллингтона откроют по ним огонь, то они тоже возьмутся за оружие. И этот бунт мы не сможем контролировать. — Почему вы не пошли с этим сразу к Веллингтону? Вы же «лорд-консорт», — не без подтрунивания поинтересовался Пиль. — Потому что прыгать через голову премьер-министра в высшей степени глупо. — просто ответил Уильям. — Вы снабдите Веллингтона приказом не стрелять. Роберт слегка приподнял подбородок, разглядывая своего извечного соперника по дебатам по-новому. — Вы можете гарантировать, что их акция мирная? — спросил он. — Речь идет не только о моей безопасности и о безопасности парламента, но и о вашей с Её Величеством. — Могу. — Хорошо. Я передам Веллингтону инструкции. — Когда вы примете закон об Ирландии, вы войдёте в историю нашей страны как один из величайших её министров. И безусловно величайший министр нашей эпохи. Роберт улыбнулся до блеска зубов, в глазах появились чёртики, но Мельбурн не закончил: — Если же позволите сломить вас, то голодные и озлобленные на нас ирландцы заразят своими настроениями и наш остров. Вместе со своими товарами они перевезут сюда жажду свержения правительства и сметут вас, меня, всех без разбору. После закона об Ирландии никто из тори не пожмёт вам руки, но в душе они будут перед вами кланяться, потому что сами бы вряд ли пошли на такую смелость. Роберт, поднёсший было бокал к губам, чтобы глотнуть, вдруг протянул руку с бокалом к Уильяму. — Предлагаю выпить за ваше красноречие. Я так и так собирался принять закон об Ирландии, но мне было интересно, как вы будете меня уговаривать, Мельбурн. Должен сказать, вы превзошли все ожидания. Стукнувшись бокалом о бокал, который к нему машинально протянул изрядно удивлённый таким оборотом дела Мельбурн, Роберт выпил свой до дна и спросил: — Как продвигается свадьба леди Эмили? Будто они были закадычными друзьями. — Я составляю контракт, стараюсь его сделать хоть немного выгодным для Эмили. Ориентировочно в конце месяца. — Значит, уже после сессии. Умно. Ирландия перекроет свадьбу вашей сестры сейчас, гости не придут. — Надеюсь, что придут. В том числе и вы, сэр Роберт. — Благодарю. В свою очередь, я смею надеяться, что вы с Её Величеством посетите мою летнюю резиденцию. Я хотел бы показать вам свою личную железнодорожную ветку и паровоз. — Обязательно, сэр Роберт. Я, конечно, изрядно скептичен, но это будущее. Рано или поздно, железные дороги придут к нам, надо быть к ним готовым. — Мудро, мудро. Что ж… думаю, вам пора собираться домой, пока за вами не выслали людей и не скрутили меня за похищение прежде, чем я успею выступить в парламенте. Уильям поднялся. — Хорошего вечера, сэр Роберт. Удачи завтра. — Благодарю, Уильям. Роберт проводил своего извечного противника в прихожую, подал пальто. — Постойте, — сказал он, когда Мельбурн уже взялся за дверь. — Я поймаю вам кэб. — Спасибо. Уильям оказался дома к десяти. Он опоздал на ужин, вынудив свою королеву ужинать одну. Ему открыл Пейдж. — Ваша Светлость! Мы вас потеряли. — подчёркнуто добродушно поприветствовал его старший лакей. — Её Величество уже собиралась послать за вами полицейских. — Вы отговорили? — Совершенно верно. — Благодарю. Буду благодарен ещё больше, если кто-то попытается спасти моё пальто. — Разумеется, сэр. Её Величество пьёт ромашковый чай в голубой гостиной. Она наотрез отказалась идти спать, пока не дождётся вас. — Я немедленно пойду к ней, если мой ужин ещё не выбросили, я буду рад, если его разогреют. — Слушаюсь, сэр! Мельбурн прошёл в голубую гостиную и немедленно ощутил себя в крепких объятиях Виктории. Его обняли за шею, буквально повисая на нём, одновременно стали целовать в щёку, и вдруг, вероятно, от глубины чувств: от души ущипнули за обе филейные. — Ай! — вытаращил глаза Уильям. — Ваше Величество! Это же нечестно! — А уходить на весь вечер и оставлять меня ужинать одну честно? — парировала Виктория, отступая на шаг, чтобы взглянуть ему в лицо. — Где вы были, Уильям? Вы обошли всех архитекторов? Кто-то подошёл? Хоть кто-то? — Я не встречался с архитекторами, любимая. Я встретился со своим информатором, внедрённым в ряды чартистов. А потом я был у Роберта Пиля. Завтра, одновременно с открытием парламентской сессии, случится мирный демонстрационный марш. — Мирный? Как марш может быть мирным? — распахнула глаза Виктория изумлённо, невольно сцепила руки на животе. — Он будет без оружия, если демонстрантам дадут пройти до здания парламента. Это действительно важно. Мирная демонстрация лучше, чем вооружённый мятеж. — Но они же всё равно ничего не добьются! — всплеснула руками Виктория. — Парламент не примет их требования. Ирландия перекроет всё. — Они добьются того, что их просто выслушают, а новый подвиг, цитируя сэра Роберта, предстоит новому премьер-министру. — Лорд Рассел так мало похож на способного на подвиг. — хмыкнула Виктория скептично. — Сэра Роберта вы по началу воспринимали так же. — напомнил Мельбурн. — Ваша правда, — согласилась Виктория. Вошёл Пейдж, подали ужин. — О, дорогой! Вы же не ели! — опомнилась королева. — Ужинайте скорее. А я вам расскажу, что, пока вы ушли к своим архитекторам, я посчитала возможным навестить вашу замечательную сестру. Меня сопровождали герцогиня Бахлю и мисс Коук. Я подумала, что Эмму стоит поддержать перед таким важным шагом. Меня никто не поддерживал, мама и вовсе со мной не говорила, ведь я не вышла за «милого кузена Альберта». Уильям сел ужинать. В нарушение всех канонов ужин поставили на низкий столик для чая и газет. Виктория опустилась напротив. Она наблюдала за мужем какое-то время, затем взяла карандаш и альбом и принялась набрасывать. Уильям возмущённо замычал, вытерев губы салфеткой: — Милая! Ну я же ем! — Ну и ужинайте на здоровье, вы ещё никогда не были так прекрасны. — улыбнулась она. — Милый… я только что сердилась на вас, а ещё мгновение назад я волновалась за вас. А теперь я просто думаю, что вы самый красивый мужчина на этой земле и я безгранична счастлива. — Должно быть, вы просто волнуетесь перед завтрашним днём? — предположил Уильям. — Волнуюсь, даже очень, — согласилась Виктория. — А ещё я беременна! Некстати положивший в рот кусочек тунца под соусом Уильям вытаращил глаза и закашлялся. — О, милый! Какой вы у меня впечатлительный, я должна была об этом подумать и подождать, когда вы прожуете! — воскликнула Виктория, мгновенно оказываясь рядом с супругом и от души колотя его по спине. Уильям запил стресс большим стаканом воды. — Любимая, любимая, — заслонился от жены Мельбурн. — Всё обошлось, пожалуйста, перестаньте меня бить. Это же здорово, что у нас будет ребенок! — Ладно, ладно, — отступила вошедшая во вкус Виктория. — Я просто беспокоилась. Да, ребёнок это замечательно, — она ударила мужа по спине от души в последний раз, села на место и вернулась к рисованию как ни в чём не бывало. Потрясающая женщина! Уильям всю ночь не сомкнул глаз. Первую часть ночи его вогнали в краску милейшим вопросом, а не запрещено ли церковью «заниматься этим втроем?», причём, что бы Уильям не ответил, этим бы всё равно занялись. Даже, пожалуй, положительный ответ был предпочтительнее, так как утроил пыл королевы. Мельбурн же мысленно приготовил себя к эмоциональным качелям сменяющегося настроения супруги. Затем, вторую часть ночи, когда им полностью удовлетворились, доведя до беспамятства, его собственнически сгребли в объятия и сладко засопели. Уильям же до конца ночи чутко прислушивался ко сну супруги, который был здоровым и крепким. Он поймал себя на том, что совершенно не помнил, как проходили обе беременности Кэтрин. От части потому, что Кэт его в них посвятила оба раза в самый последний момент, не выглядя при этом счастливой, а от части и потому, что оба раза он был по уши занят работой в парламенте. Он дал себе слово, что не повторит такой глупости с Викторией. Да и не та она женщина, кто прощает отрешённость в такой ситуации. За завтраком он ничего не сказал по поводу возросших аппетитов супруги, ведь теперь их там было двое, а кормить наследника монархии следовало как следует. — Я подготовила речь к открытию этой сессии, — сказала она ему, отпивая чай. — Мне так жаль, что я забыла зачитать вам её вчера! Но вы сами виноваты, могли бы прийти пораньше, тогда бы и послушали. А ещё могли бы не приходить в виде воина Ватерлоо, чтобы не возбуждать меня. Обслуживающий их лакей покраснел и невольно глянул на Его Светлость, мгновенно спрятавшего смущение за кружку с чаем. — Любимая, у вас блестящая память, — заметил он, дабы пресечь все поползновения в свою сторону. — Вы вполне можете озвучить мне свою речь по памяти. — Вы мне льстите, — улыбнулась Виктория. — Мне нравится. Смотрите, продолжайте в том же духе, когда я стану огромная, как шар. — Непременно, вы будете самым милым для меня шаром в мире. Она прыснула, прикрываясь салфеткой. — Буду кататься по коридорам дворца! А вы меня ловить. Всем расступиться! Катится британская королева! Пришла его очередь смеяться. Кто знает, а может она была и права, там, во Франции? Амбициозный и авторитарный немецкий принц кукольного королевства вряд ли бы оценил её шумный веселый нрав, её стремление всё сводить к шуткам и так справляться с трудностями. Может быть даже из-за него он бы относился к Виктории как к неразумному вредному ребенку, которого надо оберегать и ограждать от жизни, от политики, всё прибирая к своим рукам? Вдруг он ошибался, толкая свою любимую не в те руки? — О чём так задумались? — вывел его из метаний посерьёзневший голос Виктории. Оказывается, она уже встала из-за стола, и он поспешно вскочил**. Она вздохнула раздосадовано: — Ну я же хотела сделать вам массаж шеи! — Это… это очень большая забота с вашей стороны, боюсь только, что нам уже пора выезжать в парламент, — напомнил он ей. Она кивнула: — Пойду собираться. Будьте готовы через четверть часа, любимый. — Буду, дорогая. Через четверть часа они ехали в закрытой карете в парламент. Виктория открыла окно и махала собравшимся за линией оцепления людям. — Вы правильно поступили, что разрешили им пройти, — сказала она мужу. — Я не боюсь своего народа, даже когда он меня критикует. Уильям же поблагодарил супругу за похвалу, взглянул на часы. Мирный марш чартистов вот-вот должен был начаться. В здании парламента было не протолкнуться. Ведя под руку пышущую энтузиазмом за двоих супругу, он ощущал на себя десятки взглядов. Ещё никогда он не чувствовал себя так неуютно. Даже когда в первый раз выступал здесь с кафедры. Однако, показывать своих реальных чувств, как всегда, было нельзя. — Уважаемые члены парламента! Господин премьер-министр! И мой дорогой супруг! — звонким голоском без всякой бумажки, вероятно, оставив последнюю во дворце. — Я открываю эту знаменательную для страны сессию парламента и без всякого преувеличения говорю, что, какие бы решения не были приняты по её итогам, каждое из них будет судьбоносным. Прошу вас от имени своего народа, принимайте их с умом, а не на эмоциях. Не важно, к какой партии вы принадлежите, не важно как относитесь друг к другу, важно что там, на улице, вас ждет народ, народ который ждет, что вы примете лучшее для них решение. Объявляю эту сессию парламента открытой! И сессия началась… Уильям и Виктория удалились на второй этаж, смотреть первое заседание парламента, в котором Дизраэли, заместитель премьер-министра, счёл лучшим моментом обвинить Пиля во всех грехах мира. А первым на обсуждении стоял закон об Ирландии. — Похоже, что наш премьер-министр спутал свою роль с флюгером на Букингемском дворце! — не стеснялся в выражениях Дизраэли. — Он следует ценностям нашей партии, когда это ему удобно, а когда нет, то плюёт на них почище вигов! Сэр Роберт поднялся. У него руки чесались влепить этому кудрявому полуеврею-полуитальянцу по его смазливой морде, но если он собирался сделать историческое изменение, приходилось сдерживать эмоции. С достоинством поблагодарив оппонента за обвинительную речь, он произнёс: — Всё услышанное вами истинная правда. Я не виню своих товарищей по партии, ведь я в самом деле попрал ценности тори, никогда не выступавших за субсидии. Более того, я торговец текстилем, я всю свою жизнь выступал за здоровую конкуренцию. Сколько наработал, столько получил, это девиз моей фабрики. Хочешь получать больше? Значит дослужить с рабочего до мастера и будет тебе счастье. Однако, в мире есть вещи от нас не зависящее: погодные условия к примеру. Ирландцы не могли знать, что их будет заливать дождями, смывая все посевы. Что наступит голод, что питаясь, чем придётся, вспыхнет брюшной тиф. И вот передо мной оказался выбор: политик против человека. Человек во мне сочувствует умирающим матерям, потому что всю еду они отдают своим детям, детям, остающимся без матерей. Священникам, без разницы какой веры, кормящим свою паству в убыток себе. Политик во мне говорит, что это их выбор и их ответственность, которую я за них не могу взять на себя. И вот я здесь перед вами, признаю: во мне человек победил политика. Я выдвигаю на голосование закон об Ирландии, в который входит пакет продовольственных субсидий и отмена хлебных законов на острове. — Господа, выступающие за принятие закона направо! — провозгласил председатель, когда двери были закрыты. — Господа, выступающие против — налево. А за окном скандировали «один человек — один голос», Уильям успел выглянуть на улицу прежде, чем окно было зашторено. Там были не только молодые мужчины. Там были женщины, там были дети. Сам собой на ум пришел Джерри. Джерри, не смогший сказать, чем занимается его сестра. Какова вероятность, что Джерри там, среди этой скандирующей толпы? Пожалуй, что довольно большая. Виктория же во все глаза наблюдала за голосованием: Роберт Пиль, единственный из тори, пошел направо. Никто из партии его не поддержал. Зато вся партия Уильяма поднялась и дружно присоединилась к нему. — Итого за принятие закона сто семнадцать голосов. Против девяносто два. Воздержались десять. Закон принят! — Это триумф! Закон принят! — громким восторженным шепотом воскликнула Виктория и едва не обняла мужа прямо там. Роберт же стоял полный достоинства. «Король Карл первый на эшафоте», пришла в голову ассоциация Уильяму. Статный, полный уверенности в своей правоте. И оказавшийся правым. Сэр Роберт пришёл попрощаться на следующее утро. Поцеловал руку Её Величеству, пожал её Его Светлости. — Вот и всё, Ваше Величество, Ваша Светлость, — раскланялся он. Уильям с удивлением заметил блики слёз в глазах супруги. Вероятно, так действовали гормоны. — Нам будет вас не хватать, сэр Роберт, — произнесла она, справившись с собой. — Хотя наше с вами знакомство началось с неприятной ноты, в итоге вы оказались именно тем, кто был нужен стране. Жаль, что я не послушала мужа сразу. Уильям был за вас, даже когда сам был министром. — Приятно слышать, Ваше Величество, Ваша Светлость. Однако, незаменимых нет. Я сделал то, что должен был. Теперь я это понимаю. И, раз уж мы с вами говорим так откровенно, в нашу первую встречу я увидел юную девушку, которой в пору читать новомодные бульварные романы, вроде «Джейн Эир», а ей предстоит управлять страной. Я вижу теперь, как сильно ошибался. Буду рад увидеться на свадьбе леди Мельбурн. Ваш муж пригласил. — Тогда до встречи, сэр Роберт! — До встречи! Он ушел. Виктория развернулась к мужу. — Он был одним из лучших моих премьер-министров. — произнесла она. — Вы самый лучший, а он один из лучших. — Вдруг она громко всхлипнула и потёрла нос тыльной стороной ладони. — Ах, Уильям, почему всё так быстро меняется? Я не успеваю! Сэр Роберт подал в отставку, ваша сестра выйдет за этого ужасного Палмерстона, а премьер-министром теперь будет этот глупый Рассел! Уильям поспешно отдал супруге свой носовой платок и заключил Викторию в крепкие объятия. — Это просто жизнь, дорогая, — произнёс спустя несколько мгновений. — Она идёт вперед, не спрашивая нас, готовы мы к переменам или нет. — А если я умру родами? — Вы не умрёте. Вы молоды и здоровы. — Принцесса Шарлотта тоже была молода и здорова!** — Значит, недостаточно здорова. — А если вы умрёте? — Я не умру до тех пор, пока вы во мне нуждаетесь. Даю слово дворянина. Она улыбнулась, от души высмаркиваясь: — Значит, вы будете вампиром. Будете жить вечно и никогда-никогда не умрёте. Уильям пожал плечами: — Буду питаться занудами и скрягами из парламента. — Но вампиры разве не предпочитают юных девственниц? — удивилась Виктория. — Я просто буду первый вампир, радеющий за экосистему. Виктория окончательно рассмеялась, слёз как не бывало. И в самом деле, чего это она расползлась! Жизнь прекрасна, когда ты замужем за таким весёлым, умным и харизматичным мужчиной. А совсем скоро у них будет сын или дочь, и они обязательно должны быть похожи на отца. Иначе и быть не может. Идиллию нарушила внезапно появившаяся миссис Дженкинс. Подученная горничная была непривычно растрёпана и как будто напугана. — Ваше Величество, Ваша Светлость! — прервала она будущих родителей в шаге от поцелуя. — Случилась беда. Мисс Скерет, она не та за кого себя выдает. — с этими словами миссис Дженкинс протянула коронованной паре газету. Уильям успел прочесть заголовок: «Скандал во дворце: камеристка королевы работала в публичном доме».