Девяносто первый

«Грань»

      31 декабря Мария Генриховна провела за муторной проверкой тетрадей и составлением расписания на новую четверть. Красная ручка оставляла на страницах следы, похожие на кровоподтеки — будто она вырезала из себя по кусочку за каждую ошибку. За окном хлопья снега слипались в комья. Арай пил армянский коньяк вместе со своим братом в гостиной, их голоса гремели за стенкой:              — Ну как там твоя «железная леди»? Не сломалась еще?              Муж засмеялся. Мария вонзила ручку в тетрадь, пробив бумагу. Она вдруг представила, как Сирина сейчас наверняка пьет шампанское с театральными бродягами, смеется, запрокинув голову… и почему-то это вызывало в ней не злость, а тупую, ноющую зависть.              Из кухни доносился запах запеченной картошки с куриными ногами — оливье в этом году не получилось, не хватило колбасы. Мария тогда психанула, встал довольно справедливый вопрос о том, почему же такой успешный в своих делах муж не может сходить в ближайший магазин. Однако свекровь с явной пассивной агрессией заступилась за сыночка, взвалив всю подготовку к празднику на свои плечи.              В полночь она даже не вышла к телевизору. Лежала в постели, сжимая кулаки под одеялом. «Почему я здесь?» — спрашивала она у потолка. Но потолок молчал. Зато из кухни доносился голос свекрови:              — Неблагодарная Мариам. Сын золото носит, а она даже стол накрыть не может.              По радио передавали «Голубой огонек», но сквозь веселые песни прорывались тревожные сводки: «…в Литве введено чрезвычайное положение…». Мария выключила приемник. Ей было не до политики — но муж позже бросил в разговоре с братом: «Наши ребята там все приберут к рукам». Она не спросила, кто такие «наши».              Мария закрыла глаза. В голове всплыли детские фотографии — Антон в пионерском галстуке, Лиза с первой пятеркой… Они теперь пахли Москвой, духами «Красная Москва», которые она сама им когда-то купила. «Билеты дорогие» — сообщали они ранее. Мария знала правду: они стыдились этого дома. Стыдились ее.              Татьяна Викторовна встретила Новый год со своим бывшим мужем и его новой девушкой. «Чтобы не было скучно», — объяснила она, наливая себе третью рюмку. Егор обнял ту девчонку за талию, а Таня сделала вид, что не замечает. Она кричала «Ура!» громче всех, целовала их обоих в щеки, а потом вдруг замолчала и уставилась на бокал, в котором пенится шампанское.              — Ты чего? — Егор хлопнул ее по плечу.              — Да так… Вспомнила, как мы с тобой на кухне в общаге сидели, водку из стаканов пили…              — Ну и?              — И ничего. Просто сейчас у тебя есть все. А у меня — вот это. — она махнула рукой вокруг: дешевая хлопушка, полусъеденный салат, чужой смех.              Ближе к утру она ушла, оставив на столе недопитую рюмку. На улице было тихо, только снег хрустел под ногами. Таня вдруг представила, как Мария Генриховна сейчас сидит в своем идеальном доме с идеальной семьей… и почему-то это вызвало в ней не злость, а тупую, ноющую зависть.              В магазине у дома висело объявление: «Сахар — по талонам». Таня фыркнула, закуривая на крыльце:              — Хоть бы водку не отменили.              Рядом стоял пьяный в стельку мужчина и бормотал:              — Всё пропало…              Она бросила окурок ему в ноги:              — С новым годом, земляк.              Девятого января дети приходят в школу возбужденные — у кого-то новые зимние ботинки «из-под полы», у кого-то — рассказы о том, как «в Москве все дорого».              Мария Генриховна ведет себя строже обычного: одергивает девочек за накрашенные ресницы, заставляет восьмиклассника выбросить жвачку «Stimorol» — «Это что за буржуазные привычки?!», заставляет пятиклашку мыть за собой пол в коридоре и даже уборщице прилетает за ее «несоблюдение порядка».              Таня же совсем не изменилась: раздает детям карамельки «в честь Нового года».              — Вить, ты чего такой грустный? — Таня протянула мальчишке леденец.              — Да папа вчера пришел, говорит, зарплату полгода не платят. Завод встал…              Таня сжала его плечо, но взгляд скользнул к окну, где Мария Генриховна проверяла журналы.              Хоть бы школу не закрыли, — мелькнуло в голове.              Она встает на подоконник и кричит в коридор:              — Эй, народ, кто пойдет играть в снежки?              Мария видит это из окна своего кабинета, но не идет делать замечание.              Директор сегодня слишком бледный, — отметила Мария, подписывая ведомость.              Андрей Михайлович шептался с завхозом:              — Говорят, в РАЙОНО режут финансирование…              Завуч резко отложила бумаги.              Если школа закроется, что тогда? Муж скажет: «Сиди дома». А Таня… Куда денется Таня?              Тринадцатого января Мария задерживается до позднего вечера. Отчет в РОНО можно сдать и завтра, но ей не хотелось домой.              Женщина проходила мимо фрески с пионерами — от нее остались лишь клочья. Кто-то выцарапал на стене: «СССР — труп». Она быстро отвернулась, но фраза въелась в мозг.              Проходя мимо актового зала, она слышит тихий звук. Не музыку, не смех, а что-то похожее на всхлипы. Она вошла.              Таня сидит на краю сцены, сгорбившись, как побитая собака. В руках у нее смятый сценарий.              «Последний показ», — девушка смотрела на афишу, которую рисовала всю прошлую ночь. Рука дрожала.              А что, если это действительно последнее?              Она резко скомкала черновик. Нет, она не позволит этому миру забрать у нее всё. Даже если он рушится.              По щеке блестит тонкая полоса — но она быстро вытирает ее рукавом, когда видит завуча.              — Что вы тут делаете? — спросила женщина без обычной строгости. Голос ее звучал чужим, почти мягким.              — Репетирую. — голос у Тани хриплый. Она тут же натягивает улыбку, но глаза остаются мокрыми, — А вы? Шпионите?              Мария не уходит. Она вдруг поняла, что видит Танину уязвимость впервые — и это пугало ее больше, чем все их прежние ссоры.              — Вам… что-то нужно? — осторожно, будто боится раздавить хрупкое перемирие.              — Вы же добились своего. Вчера на педсовете директор сказал, что ставит вопрос о закрытии. В феврале. — она сжимает бумагу так, что костяшки белеют.              Мария молчит.              — Вам-то что? — Таня вдруг вскакивает. — Вам же все равно! Вы три года… — она сделала паузу, — …мечтали об этом!              — Я не знала, что для вас это…              — Что? Единственное, что у меня есть? — в сторону вылетел нервный смешок. — Да бросьте. Вы же презираете все, что я делаю.              Тишина. Мария вдруг садится на стул у самой сцены.              — Я занималась балетом. До семнадцати лет.              Татьяна замирает.              — Отец считал это глупостью. Выдал замуж — муж сказал, что «танцующая жена» его позорит.              За окном падал снег — белый, чистый, но уже с сероватым оттенком. Как саван, наброшенный на город.              — Я не презираю ваш кружок. — Мария говорит так тихо, что Тане приходится наклониться. — Я…              Дверь в коридоре гулко хлопает. Обе вздрагивают. Таня первая отводит глаза:              — Мне надо идти. — на негнущихся ногах она пошла к выходу, но обернулась в последний момент, — Спасибо. За то, что сказали. — ушла, оставив мятый сценарий на полу.              Мария ей не ответила. Только сжала руки на коленях, чувствуя, как ладони вспотели. Когда дверь закрылась, она вдруг осознала: за эти три года ненависти она выучила каждую Танину привычку. Как та поправляет волосы, когда нервничает. Как прикусывает нижнюю губу, сдерживая смех. Как пахнет ее дешевый одеколон — с примесью табака и чего-то пряного, вроде корицы.              — Черт. — Мария резко встала, будто отгоняя мысли. Но когда подняла смятый сценарий, ее пальцы сами потянулись к тому месту, где лежала Танина рука.              Со следующего дня Таня перестает шутить при Марии, а старшая не делает замечаний о дисциплине на репетиции. Дети лишь перешептываются, искренне удивляясь резкой перемене.              Двадцатого января Мария находит в ящике своего стола конверт-приглашение: «Чайка. Последний показ. Для одного зрителя». Конверт был теплым, будто его долго держали в руках. Мария машинально поднесла его к носу — пахло типографической краской и… тем самым одеколоном. Она зажмурилась. Почему это так важно? Почему она вообще запомнила этот запах?              Она долго смотрела на эти слова, потом осторожно, будто боялась обжечься, провела пальцем по конверту. В голове звучал Танин голос:              «Вы же презираете все, что я делаю.»              Мария вдруг поняла, что больше всего на свете боится этого спектакля. Потому что после него может уже не быть их войн. Не будет этих дурацких споров, этих взглядов исподлобья… Не будет ее.              Она спрятала конверт в сумку. Надо же посмотреть, во что они там наиграли, — подумала она, но внутри что-то сжалось, как тогда, в детстве, перед выходом на сцену. В груди что-то екнуло, когда представила, как Таня выйдет на сцену в свете софитов. Как посмотрит в зал — прямо на нее.