Девяносто первый

«Порог»

      Время идет своим чередом. В учительской сплетничают о том, что «власть скоро сменится»; в столовой исчез сахар — теперь только мед из школьной пасеки; дети передают друг другу кассеты с «Наутилусом» — учителя делают вид, что не замечают.              22 января случается спектакль. Настоящий, живой, кричащий о том, что не хочет «под снос». Актовый зал пахнет краской и детским потом. Мария Генриховна сидит на последнем ряду, будто стыдясь своего присутствия.              На сцене — не «Чайка», а что-то странное: Чехов, пропущенный через призму подросткового бунта. Нина Заречная в косухе, Треплев с гитарой. И Таня — не руководитель, а живая часть этого хаоса, ее голос звенит яростью и нежностью одновременно.              Мария вдруг понимает, что забыла, как дышать.              Когда занавес падает, она не аплодирует — просто сидит, сжимая в руках свой старый бархатный кошелек — подарок матери, который она носит с собой как талисман.              За кулисами дети снова становятся детьми, а Таня — просто Таней, но взгляд теперь другой. То ли смирение, то ли затишье перед бурей.              Ребята разбегаются, хватая со стола леденцы, которые худрук достала «по блату». Мария ждет, пока зал полностью опустеет.              Таня вытирает грим салфеткой, когда замечает ее:              — Вы… пришли. — голос ее дрогнул — не от насмешки, а от чего-то другого.              Мария стояла в дверях кулис, будто боялась переступить невидимую черту. Впервые за три года она видела Танины руки без привычных колец, кожу под слоем косметики — бледную, почти прозрачную.              — Вы были… — женщина искала слово, но в голове крутилось только одно: прекрасной. — Яркой.              Повисла неловкая тишина. Таня замерла, не шутила. Не пряталась за маской. Просто смотрела — и Мария вдруг увидела. Не дерзкую выскочку, а женщину с потрепанными нервами и тенью под глазами. Такую же уставшую.              — Спасибо, — прошептала девушка, и это прозвучало так, будто она сказала «Помоги».              Мария не думала. Просто шагнула вперед и коснулась кончиками пальцем запястья там, где пульс бился слишком часто. Легче, чем снежинка. Но Танин взгляд вспыхнул, будто ее обожгли.              — Завтра. После уроков.              Женщина ушла, не объясняя, что значит это «завтра». Не решаясь обернуться.              25 января Калуга начинает трещать по швам, как и вся страна.              Очереди за хлебом стали растягиваться на кварталы. В магазинах нет мяса — только банки с надписью «Говядина. 1989 год.»              По телевизору то Горбачев, то Ельцин, то пустой экран. По радио передают одно и то же: «В стране временные трудности…»              На площади у горкома митинг — кто-то кричит про «демократию», кто-то — про «порядок». Неподалеку разворачивается драка — пьяный мужик орет, что «ВСЕХ ЭТИХ ДЕМОКРАТОВ К СТЕНКЕ».              Мария Генриховна видела это из окна школы. Таня стояла слишком близко. Ближе, чем позволяли приличия. Мария чувствовала ее дыхание на своей шее — теплое, с примесью дешевого кофе.              — Вы тоже чувствуете, как все рушится? — вдруг спрашивает та.              — Я не… — ее палец цепляется за край Таниного свитера — на секунду, будто случайно.              — Врёте.              И Татьяна уходит, оставив в воздухе лишь запах дешевых духов, сигарет, и давящую тишину.              В роковое утро первого февраля в школу приходит приказ:              «В целях оптимизации расходов прекратить финансирование кружков, не связанных с учебной программой.»              Директор побледнел, запыхтелся:              — Это конец. Родители будут орать…              Мария перебивает:              — А если мы не подчинимся?              Андрей Михайлович потерял дар речи. А Мария сама не поняла, почему сказала это.              — Что, простите?              — Мы же не можем. Дети…              — Какие дети?! — директор стучит по столу. — Вы видели, что на улицах творится? Нам бы самим не сгинуть!              Пятого февраля, поздним вечером, в пустой школе, завуч и худрук встречаются в актовом зале. Мария не планировала туда заходить, но ноги привели ее сами.              Таня одна. Репетирует монолог Нины Заречной. Ее голос срывается — не от волнения, а от безнадежности. Она знает: завтра кружок закроют. Завтра все закончится.              — «Я — чайка… Нет, не то…» — говорит хрипло, будто она плакала. Или курила одну за другой. Возможно, и то, и другое.              Но, услышав стук каблуков, Таня резко оборачивается. В глазах — не удивление, а что-то вроде «Наконец-то».              Их взоры встречаются.              — Вы пришли.              — Да. — шаги ее глухие, будто она идет по краю пропасти.              — Зачем? — Татьяна не двигается, но ее руки дрожат.              Мария не отвечает — только смотрит пристально, упорно.              И Таня срывается первая — впивается губами в чужие губы. Поцелуй не нежный, не романтичный. Жесткий. Голодный. Вцепляется в Марию, как тонущая — в соломинку. Губы ее обветренные, пахнут сигаретами и дешевым бальзамом. Руки цепляются за плечи, ногти впиваются в ткань пиджака. Она не отстраняется, не почувствовав ответа — наоборот, старается добиться.              Мария не отвечает, но и не отталкивает. Секунда. Две. Потом — прорыв. Тело женщины вдруг вздрагивает, как от удара током. Она резко отталкивает Татьяну, отшатывается на пару шагов, задев ни в чем не повинный стул.              — Что… что это было?! — голос хриплый, почти шепот.              Таня не извиняется. Стоит, тяжело дыша. Глаза горят.              — Правда.              — Какая правда?!              — Ты хотела.              Мария бледнеет до того, что сейчас бы она спокойно слилась с мелом для доски.              — Это… это грязь.              Таня смеется. Резко, грубо.              — Да. Грязь. Как всё вокруг.              Испуганный взгляд старшей постепенно леденеет. Не сумев сказать ни слова, она развернулась и почти убежала на каблуках из этого зала, который теперь будет сниться ей в кошмарах. А Таня осталась одна, смотрела в темное окно, курила, думала.              Мария лежит в постели, не спит. Перед глазами — Танина тень: ее губы, руки, голос. Она хочет стереть это.              Араик заходит в спальню. Пьяный. Не то чтобы в щи, но достаточно, чтобы почувствовать это за три метра. Он сбрасывает халат на пол, садится на кровать.              — Ну что, Мэри, праздник закончился. Пора и честь знать.              Он не спрашивает. Просто кладет тяжелую руку на ее бедро. Пальцы впиваются в кожу — не лаская, а заявляя права. Мария не сопротивляется. Араик не раздевает ее полностью — только стаскивает трусы, задирает ночную рубашку до груди. Его живот обвисший и потный, прилипает к ее бедру.              Пусть. Пусть сделает это. Пусть выбьет из меня ее.              Она зажмуривается, когда он наваливается всем весом, не давая дышать. Одно колено грубо раздвигает ее ноги шире, чем нужно.              Секс теперь случается редко, и он грубый, быстрый, без прелюдий. Араик не целует ее. Только тяжело, часто и хрипло дышит в шею, пахнущую коньяком и потом. Толчки слишком быстрые, без смазки.              Мария лежит на спине неподвижно, как мешок с костями. Только руки ее сжаты в кулаки. Одеяло сползло на пол — она даже не пытается его поднять. Внутри сухо, больно, но она не просит остановиться.              Вот так. Да. Больнее. Чтоб я забыла…              Но чем глубже он входит, тем ярче в голове всплывают: Танины пальцы — тонкие, нервные, вцепившиеся в нее; ее губы — обветренные, но теплые; запах — сигареты, дешевый одеколон, что-то еще, чего нет и не было у мужа.              Нет. Это грязь. Это грех.              Но тело предает ее. В какой-то момент она непроизвольно выгибается — не от мужа, а от воспоминания.              Араик это замечает. Он останавливается, приподнимается, смотрит на нее с усмешкой.              — Ты что, влюбилась что ли?              — В смысле?              — Не знаю, мечтательная какая-то стала. Вчера во сне сказала… имя.              Мария тут же чувствует, как внутренний холод пронизывает конечности.              — Какое?              — Не разобрал. Но ты стонала… иначе. — он смеется, но глаза — как у следователя. Потом продолжает, еще грубее, будто наказывая.              После оргазма мужчина плюхается рядом, закуривает и тычет в пепельницу.              — Ну что, Мэри, как тебе? — хрипит, отвернувшись.              Женщина ощущает себя мусором. Жжение внутри — как будто трут наждачной бумагой. Липкая сперма на внутренней стороне бедер — он даже не потрудился вытереть. Металлический вкус во рту — она прикусила щеку до крови, но даже не заметила.              Мария не отвечает. Просто встает, чувствуя, как по ноге стекает теплая липкость. Она уходит в ванную. Моет руки — долго, до красноты. Смывает сперму — вода холодная, но она не регулирует кран. Трет губы — будто пытается стереть и его, и ее. В зеркале — лишь пустое лицо. Но когда она закрывает глаза, видит:              Таню. Ту самую, измазанную ее же помадой, с дрожащими ресницами.              Черт…              Когда она возвращается в спальню, Араик уже храпит. На простыне — мокрое пятно. Она ложится на край кровати, не касаясь его. А за окном — тишина. Будто ничего не случилось.              Десятого февраля Таня оставляет в журнале Марии записку:              «Сегодня. 19:00. Актовый зал. Если не придете — я пойму.»              Завуч сжигает ее в пепельнице, губы начинают дрожать, пальцы непроизвольно тянутся ко рту. Она вспомнила поцелуй, требовательный и отчаянный. Ощущения, которые она тогда не прочувствовала из-за страха. И вдруг ей захотелось… повторить?