Девяносто первый

«Героика»

      В 19:00 школа совсем опустела. Мария Генриховна идет по направлению в актовый зал. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно через пиджак. Ладони были влажными, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ногти впивались в кожу. Мысли накладывались друг на друга и тут же спутывались в тяжелый узел. Она заходит, как под гипнозом. Вокруг полная тишина и только опавшие конфетти от прошлого спектакля скрипят у нее под ногами — жалкие, выцветшие, как и все в этой стране.              Таня ждет у сцены — в свитере с растянутыми рукавами, с сигаретой в пальцах. Дым вился вокруг нее, окутывая, как последняя защита.              — Я думала, ты не придешь.              Мария ей не отвечает. Ее губы начинают гореть, как будто она уже предала себя поцелуем, еще не коснувшись.              Татьяна хмыкает, выбрасывает окурок в жестяную крышку от банки — импровизированную пепельницу. Берет старшую за руку, не говоря ни слова. Уверенное, теплое, надежное касание, как будто всегда так делала. Она ведет ее в подсобку, где пахнет краской и старым тряпьём. Она не включает свет. Закрывает дверь на щеколду, но не отпускает руку.              — Ты дрожишь.              — Замолчи.              И тогда Таня прижимает ее к стеллажу с декорациями — грубее, чем хотелось бы, без нежностей. С верхней полки с грохотом слетает какая-то книжка, пролетает мимо них, но поднимает облако пыли, в котором они бы задохнулись, если бы вообще могли дышать в этот момент.              Губы Тани нашли ее снова. Горячие, требовательные, с привкусом табака и чего-то горького. Мария не отстранилась. Попыталась ответить, но ее движения были неуверенными, робкими — она не умела целоваться. Не так. Не с ней.              Таня не ждала. Ее губы скользнули вниз — к подбородку, к шее. Остановились на пульсирующей точке у ключицы.              — Ты вся… — голос сорвался.              Мария вцепилась в ее свитер так, что костяшки побелели.              Таня вытянула ее блузку из-под юбки и коснулась пальцами голой кожи. Ее руки шершавые от холода и работы, но такие теплые. Они скользнули по ребрам, заставив женщину вздрогнуть.              — Подожди… — сдавленно произнесла Мария, почти простонала.              Но Таня не слушала. Юбка соскользнула на пол. Мария зажмурилась.              Это неправильно.       Это грех.       Это…              Таня прикусила ее плечо, и мысль тут же рассыпалась. Она не узнавала свое тело. Оно отвечало само — горячее, предательское.              Пальцы вплелись в Танины волосы, чуть запылившиеся, пахнущие дешевым шампунем. Губы прилипли к ее коже и это было противно. И невозможно остановиться.              Таня не нежничала. Зубы оставляли яркие следы. Ногти царапали, дыхание срывалось. Ее руки были повсюду — грубоватые, настойчивые, не оставляющие выбора. Она срывала пуговицы пиджака, растягивала петли, блузка распахнулась, обнажив тонкую кожу, покрытую веснушками и мурашками. Девушка прижалась губами к вытянутой впадине между ключицами, и Мария почувствовала, как по спине пробежал холодок.              — Ты… — начала она, но слова застряли в горле, когда Таня провела языком по ее соску, уже твердому от холода и чего-то еще, чего Мария боялась назвать.              Ее ноги дрожали, но Таня не давала упасть, прижимая к себе всей тяжестью тела. Одна рука скользнула вниз, залезла сначала под резинку капроновых колготок, и Мария вскрикнула, когда шершавые пальцы коснулись тонкого кружева трусов.              — Тише, — прошептала Таня прямо в губы, — вдруг нас услышит какая-нибудь уборщица?              Но это не останавливало. Пальцы легко нашли путь под ткань, и Мария снова закусила губу, почти до крови. Внутри все сжалось, а потом распалось на части, когда Таня вошла в нее одним уверенным движением.              На удивление, не сухо, не больно, не как с ним. Очень хорошо, но невероятно страшно.              Она не могла дышать, не могла думать, только чувствовала, как Таня двигается внутри нее, при каждом толчке заставляя ее цепляться за свитер, за плечи, за что угодно, лишь бы не упасть.              — Посмотри на меня, — прошептала Таня, но Мария не могла. Она чувствовала, как по щекам текут слезы, но не могла остановить их.              Оргазм накрыл ее внезапно, волной, смывая все мысли, все страхи. Она вцепилась в Танины волосы, тело выгнулось, затылок уперся в полку, и она застонала, забыв обо всем.              Татьяна не останавливалась, пока дрожь не прошла, и только тогда вынула пальцы, облизала их, не отрывая взгляда от Марии.              Стало тошно.              — Вот видишь, — прошептала она, — ты тоже можешь.              Мария не ответила. Она чувствовала между ног влагу — теплую, липкую, и ей было стыдно.              Таня прижалась лбом к ее плечу — вдруг, слабо.              Она дрожала, пахла слезами. Но не плакала. Мария не стала ее обнимать. Но пальцы, против воли, провели по ее затылку. Один раз, украдкой.              За дверью скрипнул пол. Они обе замерли. Секунда. Две.              Таня отстранилась, поправила свитер. Мария натянула юбку так поспешно, будто все это было лишь глупой неурядицей. Заправила блузку как попало и вылетела из подсобки, почти столкнувшись с Ниной Петровной, которая пришла драить заляпанную красками сцену.              С того вечера Мария почти возненавидела себя. За то, что сдалась, что позволила своему телу дрожать под Таниными пальцами, будто струна, затронутая ветром.              Утром она моется в ванной до красной кожи. Днем делает вид, что не замечает взглядов девушки. Ночью снова и снова вспоминает ее руки, и как уверенно они держали ее хрупкое тело.              Но через три дня — снова стучит в подсобку.              Таня смеется, но глаза серьезные:              — Ну что, завуч, опять за дисциплиной пришли?              Мария не реагирует.              Их встречи становятся ритуалом:              Сначала — тишина, жадные, до боли быстрые прикосновения, никогда при свете. Потом — слова, которые больше не спрятать, но каждый раз хочется от них сбежать:              — Я с детства понимала, что не такая. — Шепчет Таня в темноте.              — А я — нет. — Отвечает, не глядя.              — Зато теперь знаешь. — Она пытается нащупать тонкое запястье женщины в темноте, но та отводит руку подальше. Молчит, не отрицает даже. Таня смеется, но это скорее напоминает нервные всхлипы.              Первое марта. На часах 23:17.              Мария трижды стучит в дверь Таниной однушки — пятиэтажка на окраине Калуги, где отключили горячую воду.              Татьяна открывает. Предстает перед завучем в майке и трусах, глаза слипаются от сна, но сразу расширяются, когда взгляд фокусируется.              — Ты чего тут…              — Меня вызвали в РАЙОНО. Послезавтра.              Таня отходит в сторону, вытягивая руку в пригласительном жесте. Закрывает дверь, помогает повесить пальто, достает из шкафчика запасные тапочки — с синими зайцами, которые явно давно никто не использовал.              Отводит ее в квартиру — разложенный диван, ковер на стене, гитара в углу, бутылка «Столичной» с одной рюмкой на столике. Тусклый желтый свет исходит от настольного торшера.              — Садись. — Таня быстро убирает бутылку в маленький сервант. — Чай будешь?              Но Мария не садится. Она дрожит, глаза бегают по комнате, будто боятся натолкнуться на чужой взгляд.              Таня подходит ближе. Касается ее плеча кончиками пальцев. Старшая не дернулась, только вздохнула чуть громче. Таня привыкла не тянуть кота за яйца, она кладет ладонь на веснушчатую щеку, пальцы второй руки вплетает в мягкие волосы, и целует ее впервые нежно, неторопливо и ненастойчиво. Так не целуют кого попало.              — Тихо, Маш…              Женщина громко всхлипывает, на глаза наворачиваются слезы, буря эмоций, которую прямо сейчас хочется заглушить. Мария подается вперед и касается чужих губ сама, изучая, как это, быть первой. Сначала неуверенно, но когда чувствует Танину улыбку, сразу углубляется, хватается за ее шею, как тонущий за соломинку. Слезы отступают.              Таня ведет ее к своему дивану, не разрывая поцелуй. Она хватает ткань темно-бордовой блузки и тянет наверх, но приостанавливается, заглядывая в блестящие глаза напротив.              — Могу?              — Ты сейчас серьезно? — Маша кусает мочку Таниного уха.              — Принято.              Девушка стягивает блузку через голову, сбрасывает ее на пол. Старшая даже не стала выражать сомнений по поводу чистоты полов, а сразу вернулась к желанным губам.              Таня бережно опускает ее на чуть помятый после сна диван, придерживая за лопатки. Отстраняется, смотрит в глаза. Потом еще несколько сантиметров назад, садится на колени.              Мария уже почти голая перед Таней, в лифчике и юбке. Ее дыхание учащается, и она автоматически подносит руку к обнаженным плечам — жест, который делают женщины, желая почувствовать себя более сексуальными.              И Таня плавится заметнее, чем когда-либо. Ее глаза начинают источать тепло и дичайшую влюбленность. Такую, от которой дыхание замирает и хочется завизжать.              Она расстегивает молнию на серой замшевой юбке медленно, не ломает, не срывает сразу. Стягивает аккуратно, отправляет ее к блузке. Колготки не рвет, тоже снимает самостоятельно, разглядывая в тусклом свете каждый изгиб Марии, пока это еще можно сделать.              Оставив ее в одном белье, нависает сверху, целует мокро и долго, с языком, с чувством. Ее рука тянется к веревочке от торшера, но чужие пальцы нежно обвивают ее запястье.              — Тань, не надо…              Девушка не спорит. Обхватывает Машу руками, ловко избавляется от винтажного бюстгальтера и целует. Целует скулу, линию челюсти, шею. Проводит языком по выступающей ключице — Таня подмечает, что Мария Генриховна неестественно худая. Прижимается щекой к ее груди на несколько секунд, слушая, как неровно бьется сердце.              Мария громко вздыхает, когда Таня обводит языком ее сосок, дует и вбирает в рот, заставляя прогнуться в спине. Машины пальцы вплетаются в кудрявые волосы девушки, чуть массируют кожу у корней.              Они вместе начинают медленно растворяться, будто проваливаться в простыни, и даже диван уже не кажется таким жестким и пружинистым. Впервые вокруг них — не тревога, спешка и плотная пыль, а спокойствие, трепет и… любовь? И эта тишина, в которой есть только тихие чмоки, больше не режет слух.              — Маш, ты только не молчи… — доносится снизу приглушенный голос. — Если что-то не так, сразу останавливай.              Таня подцепляет резинку трусов кончиками пальцев, снимая их медленно, словно разворачивает драгоценный подарок. Мария приподнимает бедра, помогая, и чувствует, как по коже пробегает дрожь, когда прохладный воздух касается ее влажной плоти.              — Холодно? — Таня прикрывает ее тело своим, согревая. Ее голос звучит глухо, губы скользят по животу, оставляя влажные следы, руками разводит бедра в стороны.              Маша качает головой, не находя слов. Ее пальцы снова вплетаются в Танины волосы, когда та опускается ниже. Первое прикосновение языка заставляет ее вскрикнуть — громче, чем она планировала. Таня ухмыляется, прижимая ее бедра к дивану.              — Тише, стены тонкие, — шепчет она, но в ее глазах нет дразнящего огонька — только теплое понимание. — Всё хорошо?              Мария кивает, кусая губу. Она чувствует, как ее тело реагирует на каждое круговое движение языка, на каждое легкое касание горячего дыхания между ног. Это слишком интенсивно, слишком ново — она никогда не думала, что может быть так открыта перед кем-то.              Таня работает медленно, внимательно наблюдая за каждой реакцией. Когда Маша начинает непроизвольно двигать бедрами, она придерживает ее одной рукой, другой аккуратно раздвигая складки кожи.              — Ты такая красивая… — выдыхает Таня, и ее слова заставляют Марию сгорать от стыда и чего-то еще, более сильного. — Можно я.?              Маша только кивает, закрывая глаза. Она чувствует, как Таня вводит один палец, потом второй, двигаясь в такт с движениями языка. Это слишком — ее тело выгибается, ноги дрожат, пальцы впиваются в диван.              — Таня, я… — голос срывается, когда волна накрывает ее целиком. Она не успевает предупредить — оргазм приходит внезапно, заставляя ее задыхаться и крепко сжимать Танины плечи.              Таня не останавливается сразу, помогая пройти через спазмы, потом мягко вынимает пальцы и поднимается, чтобы обнять ее. Их губы встречаются — Мария ощущает свой же вкус на Танином языке, но это не кажется таким противным, как она думала.              — Ну как? — Таня улыбается, вытирая подбородок. Ее глаза сияют, но в них читается беспокойство. — Не слишком?              Маша молча тянет ее за шею, целуя с новой уверенностью. Ее руки скользят под Танину майку, неумело пытаясь снять ее.              — Хочешь.? — спрашивает она шепотом, и ее голос дрожит, но не от страха — от возбуждения.              Таня закусывает губу, кивая. Она помогает снять майку, потом, после секундного колебания, и тонкий лифчик. Ее грудь упругая, с уже твердыми от возбуждения сосками. Мария осторожно касается одного, наблюдая, как Таня зажмуривается.              — Ты можешь… как я… — Таня направляет ее руку вниз, к резинке своих трусов. — Если хочешь.              Маша чувствует, как под пальцами пульсирует горячая, влажная кожа. Она неуверенно повторяет движения, которым только что научилась на собственном теле, слушая, как Таня начинает дышать чаще.              — Да, так… — девушка обнимает ее за плечи, прижимаясь лбом к ее ключице. — О боже, Маша…              Этот шепот, это ее имя, произнесенное так… Мария чувствует новую волну желания. Ее движения становятся увереннее, она находит ритм, который заставляет Татьяну стонать прямо в ее ухо.              Когда Таня кончает, она кусает Машино плечо, сдерживая крик. Они лежат, обнявшись, слушая, как бьются их сердца.              За окном шумит дождь. В комнате пахнет сексом, дешевым мылом и немного мокрым асфальтом. Только сейчас Маша заметила, что диван скрипит от малейшего движения, но даже это не смущает.              — Они закроют кружок. Я видела приказ. — говорит она в потолок.              Таня смеется, но голос сорванный.              — Ну и хер с ним.              — Не смей так! — Мария вцепляется в ее руку. — Это же…              — Единственное, что у меня есть? — Таня переворачивается лицом к ней. — Теперь — нет.              Мария не отвечает. Только прижимается губами к ее ключице — как в молитве. Через весь страх и стыд она понимает, что назад дороги нет.              2 марта. В 5:30 утра Мария крадется на кухню, жадно выпивает стакан воды. Но когда возвращается в прихожую — свет уже включен.              Араик стоит над ее сумочкой. В руках держит записку, о которой Мария не знала вовсе:              «Жду после РАЙОНО. Таня.»              — Где была?              — В школе…              — Врешь. — он бьет кулаком по стене. — Я звонил!              Мария не находит слов, и мужчину это раздражает еще больше.              — Ты что, меня опозорить хочешь? Ведешь себя как трибуха. Я тебя почти с детства знал! Ты нормальная! — он кричит, и в его глазах не злость, а испуг.              И вдруг — удар. Губы Марии дрожат, но не от боли — от странного, ледяного спокойствия. Ладонь Араика оставила на щеке жгучую полосу, но это кажется таким… маленьким после всего, что было вчера.              Она касается пальцами горящей кожи.              Нормальная?              В голове снова:       Таня.       Таня.       Таня.              Араик толкает ее плечом, проходит в спальню, бормоча что-то про «позор» и «распустилась».              Нет, не нормальная. И никогда уже не буду.              Мария остается в прихожей. Не плачет.              Она поднимает записку с пола — ту самую, что выпала из сумочки.              Буквы дрожат — Таня писала второпях, карандашом.              Мария сжимает бумажку в кулаке.              Он прав. Это позор. Это конец.              Но когда она закрывает глаза, видит только ее — смущенную, в майке и трусах, на пороге той убогой однушки.              3 марта 1991 года. Кабинет заведующего районным отделом образования.              Душно. На столе — папки с гербовой печатью, пепельница, переполненная окурками «Беломора», и приказ о сокращении «непрофильных расходов», уже подписанный сверху. Осталось только вписать номер школы и фамилию.              Заведующий — мужчина с желтыми от никотина пальцами — щурится на Марию:              — Ну что, Мария Генриховна, решаем ваш вопрос. Ваша Сирина — головная боль. То спектакли сомнительные, то дети кричат про «свободу». Времена, сами понимаете, не для вольнодумства.              Мария сжимает руки на коленях.              Не дрожать.              — Ее кружок дает детям…              — Дает что? — он перебивает, стуча пальцем по приказу. — Список на сокращение уже готов. Вопрос — кто полетит следом?              Она замирает.              — Что?              — Вы же не дура. — Он наклоняется. — Шепчутся уже. Что завуч слишком часто в подсобке этой… артистке помогает.              Сердце падает куда-то в сапоги.              — Это клевета.              — Муж ваш звонил. Очень уж обеспокоен вашей… репутацией.              В памяти женщины проносится яркий кадр:              Араик бьет кулаком в стол: «Если лишишься работы — пришибу. Все решат, что за грязный развод!»              Заведующий подает ей ручку:              — Ваша подпись — что кружок не соответствует стандартам. И мы закроем его тихо. Без последствий… для вас.              Для меня. А Таня?              Мария берет ручку. Но разум затуманен.              Таня смеется в подсобке: «Ну что, завуч, опять за дисциплиной?»       Ее пальцы в волосах той ночью: «Тихо, Маш…»       Запах дешевого шампуня и табака.              Ручка царапает бумагу.              -…развращает молодежь. — Она слышит свой голос со стороны. — Рекомендую ликвидировать.              Заведующий забирает приказ:              — Умная женщина. А то ведь могли бы и проверить, кто еще развращает…              Он недвусмысленно смотрит на ее левую руку. Без кольца. Она сняла его утром.              Маша почти выбегает из кабинета, врывается в уборную, оказавшуюся пустой по счастливому стечению обстоятельств. Она не успела добежать до кабинки — только до раковины. Тело сгибается пополам, пальцы впиваются в холодный фарфор.              Рвота — горькая, жгучая, как ее слова в кабинете заведующего.              Рекомендую ликвидировать.              В ушах звенит, в груди пустота.              Мария смотрит в сливное отверстие — туда уходит всё: ее карьера — теперь она на крючке у РАЙОНО; Танина свобода — кружок закроют, а ее вышвырнут на улицу; последние крохи надежды, что когда-нибудь…              Она давится слюной, сжимает раковину.              За стеной — смех. Кто-то моет руки, насвистывает «Ласковый май».              Мир остался прежним. Просто теперь она была частью той грязи, что скрывается за фасадами.              5 марта. Они встречаются в подсобке.              Таня прижимает ее к стене — зубы врезаются в губу, она целует злее обычного — будто чувствует, что это конец. Руки лезут под юбку.              Мария делает попытку оттолкнуть:              — Я не могу.              Таня не отпускает. Глаза у нее красные, опухшие, будто плакала. Дыхание — частое, с перебоями. Пальцы — дрожат, но все еще цепкие, как у голодного зверька.              — Трус.              Это не злость. Это — боль.              Маша чувствует, как Танина рука сжимает ее запястье — больно, но она не вырывается. Как губы скользят по ее щеке — мокрые, соленые от слез. Как сердце колотится где-то между ними, будто пытаясь вырваться.              Но она выскальзывает.       Убегает.       Не оборачивается.              Когда дверь захлопывается, Таня бьет кулаком в стеллаж — на костяшках выступает кровь, но она не чувствует. Находит в кармане последнюю сигарету — руки трясутся и она не может прикурить. Смотрит на испачканный гримом платок, который Мария оставила несколько дней назад.              Черт… Черт!              Она не плачет. Просто садится на пол, глотает дым. Она знает, что проиграла.