Мой верный феникс

      Стены небольшой комнатки украшены расписными коврами, от которых начинает рябить в глаза уже через пять минут после нахождения внутри. Но этого сумерцам мало, и Аяксу приходится лежать на пледе, который ничуть не отличается от этих стен: та же изящная злато-изумрудная роспись, те же пёстрые цвета. Как будто Аякс дом построил из бабушкиных вязаний!       Благодаря такой обстановке Аякс сидит в номере один: дедушка сказал, что его глаза слишком устают, поэтому он ушёл за ужином. Мальчик же, наслаждаясь тишиной, решает снова окунуться в родной мир грёз и фантазий. Та книга, под которую Скара заказал обложку сегодня утром, кажется небольшой: как раз Аяксу на вечер!       С одной стороны, брать чужие вещи без разрешения плохо. С другой — Аякс помнил недвусмысленный намёк на то, что лучше прочитать. Признаться, мальчик не знает, чего можно ожидать от этого произведения: кто этого Скару разберёт? Книга на отшив мальчика или снисходительно-поучительное чтиво про обычные истины?       Аякс уверен: ему разрешили это прочитать. И скорее всего, Скара решил это в моменте, иначе зачем было сначала называть название и автора, а затем подрываться домой за экземпляром? Тем более когда сказано, мол, не уникально ваше издание! Но в один момент Скара всё равно решил её принести…       Эта кукла вызывает у Аякса смешанные чувства. Они затягивают, как омут, в непрекращающиеся рассуждения, и изматывают не хуже колеса Сансары. Из последних сил мальчик сбегает от собственных мыслей в историю…       «От автора.       Когда горы Ли Юэ перевернулись с ног на голову, залив стал сушей, а суша — заливом, тогда перестали существовать враги и друзья. Тогда все как один — все друг за друга и никто против другого. Только благодаря несломимому духу обычных человечишков наша цивилизация продолжает существовать…»       Аякс фырчит: зачем столько воды, когда можно перейти к действиям? Шаблонные фразы, клишированные выражения почёсывают руки и полначивают вырвать этот бред. Поняли уже все, что было тяжело, что люди молодцы. Мальчик, однако, быстро успокаивается, как понимает: автору тоже хочется сказать слово о случившемся. Наверняка он это пережил и теперь у него болит.       «И вы, дорогой читатель, наверняка понимаете, о чём я. Так позвольте продолжить: в любой беде обязательно возникают лидеры, спасители и мессии. Но главный герой моей истории — обычный служивец, который в миг собрал людей не кнутом, а пряником. Прошу заметить, что он — реальное историческое лицо. Можете верить, можете махнуть рукой и закрыть книгу, но знайте: он не бог и не архонт. Он — такой же, как и я. Как и ты, дорогой читатель».       Аякс мелодично выдыхает. Тривиальные строки отзываются в душе сердобольного мальчика, который умело держит лицо перед собой же. Это просто сочувствие — Аяксу не грустно, он просто сопереживает. И сносит это молча: война — тяжелейшая штука. Без страданий никак. И без войны, к сожалению, тоже.       История захватывает: страница шуршит за страницей, переживание сменяется восторгом, но так странно ощущается эта повесть…       Главный герой, несомненно, талантлив: и боец, и стратег — Аякс всегда восхищался солдатами, и по сей день истории о сильных духом людям способны всколыхнуть в мальчике почтение. Однако герой этой книги вызывал в Аяксе не то досаду, не то зависть, не то вопрос.       Его зовут Чайльд. «Странное имя», — в начале думает Аякс. Но уже через десяток страниц выясняется, что это не имя, а титул, выданный Ледяной Царицей: раньше она имела свою дружину, которую называли Предвестниками. Аякс слышал об этом и даже учил всех по званиям! Тут-то всплыло упущение: мальчик всегда знал одиннадцатого Предвестника как Тарталью, а тут выясняется, что он имел и второй позывной.       Откуда взялась досада? Аяксу странно читать об этом герое. Каждое его действие предсказуемо, но в параллель предсказуемости идут необычные, удивительные решения. В них прослеживается своя логика, и мальчик хорошо её понимает. Ну какое удовольствие читать то, о чём узнал ещё до того, как до строки добрались глаза?       Откуда зависть? Ох, её Аякс всегда прячет. И даже сейчас он признаёт скрипя зубами: ну да, он хочет прожить его жизнь, оказаться на его месте… Но только потому, что он лучше знает, как поступить! Да, со стороны действительно виднее.       И последнее — вопрос. Это обозначение нарицательное, ведь чем больше страниц перелистано, тем больше непоняток возникает.       «Воды Фонтейна в ту ночь были подозрительно тихи. Ни людей на земле, ни рыбы в водрослях. И даже коршуны молчали. Каждый, кто хоть сколько-нибудь интересовался историей Гидро-королевства, понимал, что вскоре от него останутся только затопленный дворец Мермония и плешивый фонтан Люсин. Всех тяготило одно общее ожидание.       Близилась трагедия. Трагедия такая, какой не устраивали сама госпожа Фурина, первая леди Фонтейна! Даже её разные глаза лили по будущему одинаковые слёзы... Люди чувствовали это душой и смотрели друг на друга с пониманием и прощанием — ни одна страница истории не имеет столько выразительной тишины, сколько пронёс в себе тот месяц.»       Аякс уже на середине книги, и в голове мелькает мысль: «Что, о войне ни слова не будет»? Это будет очень обидно, если автор, распинавшийся о храбрости в особо тяжёлый период, ограничит мальчика одним лишь куском биографии этого героя! Которым, несмотря на гремучую смесь чувств, Аякс до жути интересуется.       Проглатывая волнение, мальчик продолжает читать:       «В том месте не было ни света, ни тени. Самой безобидной особенностью был густой, постный мрак. Всё остальное же нагоняло страх, и по пятам за каждым следовал запах крови: враждебность далёкого замирья не знала границ. От духа до материи — всё вонзало в тебя клыки, рвало и утаскивало кусочки плоти в сотни пространств, чтобы не собрать тебя вовеки. Именно этому этот мёртвый угол назван «Бездной».       Аякс вздрагивает. Резкий вдох отвлекает его от чтения, но настроения не сбивает. «Бездна», — одними губами проговаривает мальчик, и фантомные ощущения холода и стягивания застают его врасплох, ещё больше погружая в историю. Она обещает боль, и Аякс, как прирождённый мазохист, окунается в неё с небывалым рвением.       «Невозможно представить, как ты лежишь, но одновременно стоишь; как ты бьёшься в конвульсиях, хотя ничего не происходит. Только представь, дорогой читатель, через что проходят „принятые Бездной“: всё пытается их убить! Искры тока и иглы естества хватают твои запястья и оголяют перед твоими глазами рану, чёрную от склизкой мерзости-паразита…»       Мокрый след растекается по странице. Рядом с первым внезапно появляется второй.       Аякс тут же откидывает книгу на подушку и переворачивается на спину. Белый потолок комнаты — и тот расплывается! — кажется огромной плитой, которая вот-вот да и упадёт. Воздух берётся рвано, в горле — горячо. Но на щеках — холодно. Слёзы…       Глотая позывы всхлипнуть, Аякс не издаёт ни звука. Ладонь закрывает глаза, другая лежит на груди, как датчик: дышит ли ещё Аякс? Не сжирает его эта Бездна? Как будто находясь в ней, отвергнутый, мальчик борется за успокоение так, как не боролся никогда. Наперебой в ушах отдаётся зловещий шёпот мёртвых растений и простая истина его времени: «Ты же мужчина, а мужчины не плачут». Аякс хватается за различимые слова, как за спасательный круг — и постепенно его прибивает к тихому пустому берегу, тёмному, как то замирье, но безопасному, как эта комната.       Слёзы застывают на скулах, и грудь движется тише. Аякс дышит глубоко, и в этот момент его голова пуста: ни переживаний за героя, ни интереса к сюжету, ни беспокойства о своём виде он не испытывает. С каждым вдохом ему становится легче, и вот уже стянутая кожа начинает волновать. Стоит только почувствовать застывшую воду на лице — и тут же Аякс устыжается. Он плакал?       Сразу же мальчик рвётся в ванную: умываться. Бойлер полон, и жестяной кран щедро обливает Аякса холодной водой, потакая его страсти скрыть плач от самого себя.       Заодно решает принять душ: после живых описаний Бездны Аякса всё ещё потрясывает. Ладно, автор не так плох, как показалось сначала… Или это Аякс слишком чувствителен?       Кажется, будто главная роль отведена не писательскому слогу, а внутреннему миру Аякса. Он уже видел это место во снах. Мальчику тяжело вспомнить их содержание, но голову ему на отсечение: там было уютнее! И только один раз ему приснился кошмар: огромный монстр с пустыми глазами смотрел на мальчика, как на букашку. Аякс хорошо запомнил восхищение, которое испытал тогда. Поломанный ржавый нож был готов к заведомо проигранному бою, но стоило некому силуэту показаться рядом, как мальчик проснулся.       Тогда в теле отдавалась иглистая боль; каждая его клеточка пульсировала, напоминая о тех коротких муках, которые Аякс испытал в начале сна. Его кости ломало и крошило, ему потрошили каждый нерв и грозились выбить глаз. Пусть это было всего лишь сном, а ту ночь он не забудет никогда...       Как и сладостную ностальгию, которая убаюкивает его сознание прямо сейчас, пока Аякс вытирается. С болезненным усердием он проходится по телу полотенцем и наспех одевался. Да уж, автор явно постарался над описанием травм, но нездоровая мания закончить повесть в сей же вечер гонит мальчика к тем строкам. А под ними неровными волнами ведётся бумага, храня на себе первые впечатления от очередного описания Бездны.