Огни, что горят | The Lights That Burn

      XIII.15. Не обладая определённой интуитивной мудростью, нельзя использовать шпионов.                     Март 1999              Всё началось с заклинания приклеивания. Сначала Гермиона просто намекала, потом её намеки становились всё менее и менее завуалированными, и в конце концов она заявила напрямую, что если они не хотят больше слушать жалобные завывания Кикимера каждый раз, когда тот оказывается в прихожей, то Сириусу стоит заделать чёртову дыру в стене.              После этого он предпринял несколько попыток, но все они оказались неудачными, ведь первоначальное заклинание было наложено настолько тщательно, что вся новая штукатурка просто стекала со стены из-за магического сопротивления.              Гермиона во всём винила чтение, которому уделяла довольно много времени в последнее время. И отчасти невольно зародившееся доверие к Сириусу. Потому что в конце концов она не выдержала и открыто спросила, почему бы ему не попробовать заклинание Лентум Септем, которое сведёт на нет эффект Венлок. Сириус странно взглянул на неё, но тут же воспользовался её советом, и тогда у него получилось заставить штукатурку держаться.              Дело было в том, что Сириус продолжил странно смотреть на неё и после этого случая. Не постоянно. Но время от времени, когда она что-то делала или говорила, он окидывал её пронизывающим взглядом, словно приходил к каким-то умозаключениям, предмет которых ей вовсе не нравился.              Поначалу казалось, что он просто стал чаще заводить с ней разговоры. От сдержанного соседского общения (причём в случае Сириуса уровень сдержанности был обратно пропорционален количеству употребленного огденского виски) они постепенно перешли к довольно дружеским отношениям. Иногда он задавал ей вопросы про какие-то магловские изобретения — вроде того, что такое дискета или как работают операционные швы. Временами по тону его голоса ей казалось, что он уже знает ответы, но тогда она не понимала, почему он спрашивал.              С течением недель события стали развиваться наистраннейшим образом. Сириус начал небрежно вставлять в диалоги весьма конкретные детали насчёт магии, которые всегда были отдалённо связаны с самыми компрометирующими книгами, прочитанными ею втайне.              Занятный вопрос про применение магловских раций ни с того ни с сего привёл к комментарию, что волшебники иногда для тех же целей использовали патронусов. У Гермионы было смутное представление о том, что такое патронус, но она ни разу не видела, как его вызывают. В Легионе в ходу были другие, более надёжные методы общения на больших расстояниях, ведь заклинание было довольно сложным, и многие солдаты так его и не освоили. За два дня до этого разговора она читала про него в учебнике по защитной магии душ. Сириуса дома не было, так что она и не думала, что её кто-то заметил за этим занятием.              Она понимала, что не нужно было это делать, но всё равно проглотила наживку. Стоило лишь помахать перед её носом возможностью получить новую информацию, и её дальновидность тут же уступала место бесстрашию. Она попросила Сириуса показать ей патронуса, и он удовлетворил её просьбу. С кончика его палочки сорвался серебристый полупрозрачный пёс размером с немецкую овчарку и принялся резвиться, бегая по комнате, пока не исчез через несколько минут. Эта магия была настолько прекрасной, что от неё замирало сердце.              Вспоминая про это позже, она могла признать, что вела себя немного безрассудно. Дитрих бы пришёл в ужас от того, что она перестала тщательно охранять свой секрет и растеряла всё своё благоразумие.              Дальше разговор пошёл об особенностях воспоминаний, используемых на практике для вызова патронуса, а эти знания (по крайней мере, с точки зрения Сириуса) никак не должны были ей пригодиться. Всё закончилось его фразой:              — Ну, без палочки, разумеется, вызвать его у тебя не выйдет.              При этих словах он смерил её хитрым лисьим взглядом. Уже спустя секунду он исчез, но Гермиона не сомневалась в том, что видела.              Она сыграла из себя дурочку, потому что к другим вариантам была не готова.              — Что ж, у меня и с палочкой никогда бы не вышло его вызвать.              Она была недовольна тем, насколько неестественным вышел её смешок в конце. Она правда совершенно не умела притворяться.              Сириус лишь натянуто улыбнулся и отправился наверх.              За этим последовали другие идиотские поступки с её стороны, и она продолжила рыть себе могилу, решив, что раз уже пошла на риск, то стоило довести дело до конца. Спустя пару дней она задала Сириусу довольно невинный вопрос про его волшебную палочку. Она побоялась, что могло показаться, будто она пытается выяснить, как их изготавливают. Это действительно было так, но всё же.              — Честно говоря, не уверен, — задумчиво нахмурившись, ответил Сириус. — Проблема волшебников заключается в том, как ты и сама могла заметить, что мы чересчур ревностно относимся к тому, кому дозволено пользоваться магией, — с большой долей сарказма произнёс он. — Даже до всего этого, — он махнул рукой, видимо, подразумевая взаимоотношения волшебников и маглов в течение последних пятидесяти лет, — волшебники до усрачки боялись, что палочки попадут в руки других рас. Запрету на использование палочек уже как минимум несколько сотен лет. Весь этот бред про крадущих магию маглов просто подлил масла в огонь.              Сириус почесал за ухом и продолжил:              — Вот почему так получилось, понимаешь? Конечно, есть разные книги, есть мастера волшебных палочек, которые обучают своему делу преемников, но когда знания веками скрывали от неугодных, большинство людей никогда не узнает, как их производят на самом деле. Я где-то слышал, что палочки обжигают после помещения в них сердцевины, но в целом мне известны только разные поговорки и тому подобное.              — Какие поговорки?              С учетом её текущих познаний, ей будут полезны даже байки старух.              — О, что-то вроде «чтобы всех превосходить, тебе нужна от ивы прыть» или «вершителем судеб тот станет волшебник, кто палочки тисовой будет посредник».              Гермиона закусила губу, чтобы удержаться от улыбки. Волшебники иногда были такими смешными.              — А из чего сделана твоя палочка? Ну так, из научного интереса?              — Магловская наука, а? — ухмыльнулся Сириус. — Кизил и волос единорога.              — И что это про тебя говорит?              Сириус проницательно улыбнулся и пожал плечами. На этом разговор и закончился, но следующим вечером раздался стук в дверь её спальни на третьем этаже. Сириус принёс ей книгу под названием «Палочка сама выбирает волшебника». Он откопал её в одной из комнат наверху, куда она не ходила. Про изготовление палочек там ничего не говорилось (как оказалось, найти про это сведения было сложнее, чем достать слёзы феникса), но зато там давался глубокий анализ различных типов дерева для палочек и их сердцевин и описывалось множество других тонкостей, о которых она даже не подозревала.              Создавалось впечатление, будто она читает магловский гороскоп.              С её точки зрения, ситуацию омрачали четыре проблемы. Первая и основная — существовал определённый уровень сложности магии, за который она не могла зайти без волшебной палочки. Например, вызвать патронуса или, что важнее, аппарировать, было просто невозможно. Вторая проблема заключалась в том, что распространение палочек было строго урегулировано. Их выпускал один из отделов Министерства, и магический след каждой палочки записывался. Изготовители палочек должны были получать лицензию, и палочки без хозяев были заперты в государственных сейфах или лежали где-то среди других реликвий у старых чистокровных семейств. Ей вряд ли удастся раздобыть себе бесхозную палочку, но даже если бы у неё получилось, существовала третья проблема.              Ей подошла бы только одна конкретная комбинация дерева и сердцевины, а также других параметров. И она бы никак не смогла выяснить, какая именно, не перепробовав десятки вариантов. В книге прямым текстом было написано, что предугадать, какая именно палочка пустит искры, было невозможно. Может, ей подойдёт ясень, дерево целеустремлённых и отважных людей? Звучало вероятно. Или, может, пихта, подчиняющаяся упрямым и волевым волшебницами? Она проверила, что означали материалы палочки Сириуса, и оказалось, что кизил часто выбирал весельчаков, которым нравились шалости и проказы. В целом, такое описание ему подходило. К сожалению, как и десяток других.              Она давно питала надежду, что раз палочку достать не получится, то, может, она сделает её самостоятельно. Но тут обнаружилась четвёртая проблема. Даже если бы у неё получилось подобрать нужные параметры чисто аналитически, инструкции насчёт метамагических аспектов всё равно хранились в строжайшем секрете.              Отложив книгу, Гермиона попыталась прогнать от себя чувство, подозрительно похожее на отчаяние. Она уже когда-то пообещала себе, что больше никогда ему не поддастся.              Она пожалела, что не обращала достаточного внимания на палочки других волшебников, которые видела за прошедшие годы. Она даже не знала, как выглядят различные виды дерева. Ей было интересно, из чего была палочка Малфоя. Она снова взялась за книгу и перешла к главе о сердцевинах, но погрузиться в чтение не удалось — её мысли заняли причины, по которым эта книга вообще у неё оказалась.              У Сириуса вряд ли были какие-то доказательства, но он точно уже имел сильные подозрения на её счёт. С виду это ничего не поменяло. Он продолжил относиться к ней точно так же, как и всегда. Они никак не касались этой темы, даже мельком. Никаких признаков, что он планирует использовать эту информацию против неё, не существовало, но даже так её жизнь всё равно была под угрозой, что не могло не вызывать тревогу.       

      __________________________

             Время шло, а Сириус так и продолжал в какие-то моменты внезапно делиться с ней неожиданными кусочками знаний о магии. Гермиона осторожно пыталась примириться с поводом такого поведения.              Она пришла в гостиную, где принялась разбирать застеклённые стеллажи, стоявшие по обе стороны от камина. Полки были заставлены бесчисленным множеством безделушек и волшебных диковинок, между которыми как-то приткнулись книги. Она на собственном опыте уяснила, что, хоть на книгах здесь и не было проклятий, того же нельзя было ожидать от остальных вещей.              В данный момент она пыталась придумать, как лучше всего переместить дорогую на вид хрустальную бутыль, содержимое которой подозрительно напоминало кровь. Бутыль стояла на тонкой книге, чьё название с такого угла разобрать было невозможно. Наконец она решила, что воспользуется самым простым и незамысловатым методом — обернет её подолом ткани. После того, как бутыль была перемещена на письменный стол, Гермиона присмотрелась к книге. Это оказался «Трактат о двенадцати способах применения драконьей крови» от Альбуса П. В. Б. Дамблдора.              Это имя было ей смутно знакомо, и она замерла, пытаясь выудить его из памяти. Если она вспомнит, что он ещё писал, то отправит эту книгу на полку к его остальным трудам. Если же нет, то положит в стопку у кресла к другим книгам про драконов.              В тот же момент она поняла, что видела его имя не на корешках других книг, а в тексте. А именно, в прочитанной недавно «Истории магии». Победа Альбуса Дамблдора над Геллертом Гриндевальдом в 1945 году, как и Вторая мировая война, стали катализатором к сокращению разрыва между волшебным и магловским мирами и упразднению Статута о секретности. В те годы Дамблдор считал, что развитие воинственного фашизма у сторонников Гриндевальда, основанного на покорении маглов, можно было предотвратить за счёт лучшего понимания маглов и их интеграции в магическое сообщество. Его мнению вторило достаточное количество членов Международной конфедерации магов (как и высокопоставленных магловских чиновников, которые верили, что с помощью магии Вторую мировую войну можно было бы закончить раньше), так что новый законопроект об отмене Статута был принят с небольшим перевесом голосов.              Позднее Дамблдору пришлось горько пожалеть о своей позиции, ведь политические гонения грязнокровок, отвратительная пропаганда и увеличивающиеся предрассудки после эпидемии волшебных существ привели именно к тому, чего он опасался, и в этом заключалась жестокая ирония. Пользуясь своей известностью и влиятельностью и как директор Хогвартса, и как член конфедерации, он десятилетиями протестовал против медленно нарастающей тирании, но изменить ничего не смог. К моменту начала империализации в 80-х годах его вынудили покинуть оба поста, и затем он вовсе перестал появляться на публике.              Гермиона раскрыла трактат и полистала страницы. Материал по большей части был теоретическим, но всё же казался интересным. Она отправила книгу в стопку про драконов.              В тот момент, когда она пыталась аккуратно вернуть бутыль на место, в комнату зашёл Сириус.              — С этой штукой лучше поаккуратнее. Стоит она прилично.              Поставив бутыль на полку, Гермиона с любопытством поглядела на него.              — Эта жидкость похожа на кровь.              — Так и есть, драконья. И кстати, настоящая. Стабилизированная, — Сириус указал на большую пробку из опала, которая, видимо, каким-то образом способствовала сохранению свежести. — Вот поэтому-то она не приобрела зеленоватый оттенок, как обычно случается со старой драконьей кровью.              — Тогда понятно, почему она стояла вместе с этим, — Гермиона приподняла книгу Дамблдора, которую листала до этого. — Раз эта драконья кровь настоящая, получается, есть и поддельная?              — То дерево снаружи, — Сириус мотнул головой в сторону задней части дома. — Думал, ты и так знаешь. Это драконово дерево — драцена киноварно-красная. — Он взял из её рук книгу. — До публикации этого трактата волшебники веками считали, что сок драцены обладает теми же свойствами, что и драконья кровь. Отчасти так и есть — он тоже целебный и восстанавливающий. Добавляют в волчье противоядие и всё такое, — сказал Сириус, просматривая книгу. Когда он дошёл до последних применений, то добавил: — Правда, сомневаюсь, что драценовый сок сможет кого-то защитить от драконьего пламени. Или усилить чернила, используемые в заключении магических контрактов, — он задумался и помолчал. — Может, он залечит раны при расщеплении, но тоже сомневаюсь. Даже настоящую драконью кровь для этой цели никто не применял, это лишь теория. Понадобятся целые вёдра, не очень-то практично, — пожал он плечами.              — То есть у дерева снаружи есть волшебный сок с целебными свойствами? Из которого можно варить зелья?              Ей было интересно, насколько взволнованный тон её голоса выдавал её мотивы. Она, конечно, могла многому научиться сама, занимаясь в комнате по ночам, но с зельями бы так не вышло.              — Ага, его посадил ещё мой прапрадед. Сок отлично сгодится для мазей, зелий и всего прочего, — он сделал особый акцент на слове зелья, а затем помолчал. — Уже почти подошло то время года, когда его можно собирать. Если вдруг тебе было бы интересно. Ради магловской науки, — добавил он с совершенно непроницаемым лицом, будто она не знала, что он делает. По какой-то причине Сириус решил лично заняться её обучением магии, но они продолжили избегать открытого разговора насчёт того, что послужило тому поводом.

__________________________

             Родовая магия была штукой странной. Она накапливалась в самом фундаменте здания, образуя подземный источник в его основании, и заполняла его скелет, будто костный мозг, заливая трещины и накапливаясь в перемычках. Она обладала глубокой связью с семьёй, проживающей в доме, и чем длиннее была родословная, тем крепче и разумнее становилась магия, превращаясь почти что в живое существо.              Она слушалась главу семейства и обретала те же черты, что и обитатели дома. И хоть на Гриммо, 12 было тоскливо и немного мрачновато, Гермиона привязалась к этому месту. В нём чувствовались тепло и уют. И дружелюбная атмосфера. Дом был похож на Сириуса, и даже если когда-то это здание было пропитано ненавистью, большая её часть успела выветриться из его стен за те пятнадцать лет, что прошли со смерти Вальбурги. Гермиона знала, что за прошедшие годы Сириус бывал здесь нечасто, отчего ей становилось любопытно, каким был его брат. Если верить Кикимеру, тот был великим солдатом и периодически останавливался в этом доме, когда бывал в Лондоне. Иногда она ощущала здесь и его отголоски.              Малфой-мэнор был полной противоположностью этому месту. Обозлённая груда камней, величественная, элегантная и зловещая. Внутри неё казалось, что что-то хитрое, коварное дышит тебе прямо в спину, а душа разлагается, как от раковой опухоли. Судя по тому, что она успела узнать о хозяине дома, это описание передавало суть Люциуса Малфоя не хуже его отражения в зеркале.              Она задумалась о Монтфорте. Пусть имение и перешло Малфоям в составе приданого, магия всё равно принадлежала Блэкам. Дом был красивым, леденяще холодным и до боли пустым, хотя там жили люди. У него была душа, но она где-то затерялась. Ей было интересно, по стопам кого шёл Монтфорт: Нарциссы или Драко?              Она так устала вариться в догадках о том, что же произошло — она не успела ни попрощаться с Мэри, ни спросить что-то у Тэтчера — что в итоге она сдалась и обратилась к Сириусу.              Её просьба не вызвала у него особой радости, но он всё же согласился расспросить одного из менее агрессивных обитателей портретов в подвале о том, что случилось с тех пор, как Гермиону отослали. Она предложила несколько вариантов из тех, кого успела запомнить. Сириус сузил круг, отсеивая их по тяжести проступков. В итоге они сошлись на Элладоре, портрет которой висел напротив кабинета Малфоя. Как сообщил Сириус, единственным её злодеянием стало заведение традиции хранить головы эльфов. Чего нельзя было сказать о главном кандидате Гермионы, который пытался легализовать охоту на маглов в начале двадцатого века и вряд ли бы отнёсся благосклонно к вопросам о Мэри.              Пока Сириус уговаривал портрет Элладоры обещаниями переместить её на несколько дней наверх, Гермиона затаилась вне её поля зрения, откуда подслушала, что с Мэри всё в порядке и что она до сих пор служанка в Монтфорте, но больше никаких деталей предоставлено не было. Про Малфоя Элладора говорила с куда большей охотой: как оказалось, он так и не вернулся в дом после того, как отбыл ночью первого января. Им позже передали, что он отправился на службу, и хотя Гермионе показалось, что время для этого совпало удивительно удачно, она поверила этой информации. Но её смятение никуда не исчезло: зачем отсылать её на Гриммо, если он всё равно собирался уехать? Зачем её вообще сюда отправили? Вряд ли лишь затем, чтобы поддеть Сириуса насчёт того, что он стал предателем крови. Мог ли Малфой поступить так потому, что пытался в каком-то смысле проявить к ней доброту? Ей казалось это маловероятным, но если вдруг это было так, почему именно сейчас? Почему таким образом?              Малфой оставался для неё полной загадкой. Иногда им управлял интеллект, расчётливый ум, а иногда скорее импульсивность и хитрость.              Он уже выражал щедрость (или, по крайней мере, терпимость) по отношению к ней в прошлом. Она помнила про подаренную книгу. Однако он всё ещё оставался убийцей. Он убивал таких, как она.              По всем признакам он должен был быть амбициозным, целеустремлённым человеком, но он почти никогда не покидал Монтфорт, а в чём заключались его цели, было вопросом без ответа.              Она видела, как вспыхивала его злость, но она скорее обжигала холодом, а не огнём. Она была приглушённой, что пугало куда сильнее.              Самый большой парадокс заключался в том, что настолько наблюдательный человек умудрялся так тщательно скрывать правду от самого себя. В данный момент Гермиона ни капли не сомневалась, что это было так. Находясь рядом с ним, она иногда ощущала, как всё его внимание целиком сосредотачивалось на ней. Он обладал способностью полностью фокусироваться на другом человеке. Его глаза будто бы могли разглядеть каждый атом и видеть насквозь. Гермиона знала, спроси она его о какой-то незначительной детали после — о том, что она говорила, делала или во что была одета — у него был бы готовый ответ, как и парочка уточнений о том, что она сама уже успела забыть. За примером далеко ходить не стоило, один из них до сих пор навещал её в кошмарах: она была уверена — не было ни малейшего шанса, что Малфой не заметил, как её пальцы вжимались в оставленные им в приступе злости синяки на её шее, пока она рассыпалась перед ним на осколки.              И всё же.              И всё же какой-то правде он взглянуть в глаза не мог. Чем ещё являлась его окклюменция, если не способом отгородиться от собственных чувств, защититься от неудобных мыслей? Он мог считать, что окклюменция была нужна ему, чтобы справиться с мучительным обществом отца или чтобы отделить себя от определённых аспектов солдатской жизни, но она не была необходима ему так же, как Гермионе, чтобы сохранять тайну от других людей. Он нуждался в ней, лишь чтобы сохранить от себя свой собственный разум.              Такое использование окклюменции наделяло его несравненной способностью к самообману. Гермиона не знала, от чего он прятался, но не могла не задумываться, что же произойдёт, когда его лимит будет исчерпан.       

      __________________________

             Точно такая же мысль посетила мужчину, находящегося в двух тысячах пяти сотнях и восемьдесят одной миле от неё.              Ещё семьдесят один день назад Грейнджер занимала лишь неопределённый уголок его разума, который он неохотно ей предоставил. Уголок этот был незначительным. Предназначенным для человека, который запоминал бесполезные факты о звёздах и спасался от чизпурфлов наэлектризованными носками. Для человека, который взваливал на себя чужую работу ради едва незнакомого старика. Для человека, который не знал, когда стоит умолкнуть. Для человека, которого Драко не понимал и не хотел понимать, но кто всё равно потребовал выделить для себя место.              Этот уголок вовсе не подходил женщине. Для женщины там не было места. И поэтому Грейнджер в нём больше не помещалась.              Он не хотел видеть в ней человека, так что и говорить не стоило, что женщину в ней он не хотел видеть тем более.              Он постоянно балансировал на грани в Монтфорте, где существовала тщательно отлаженная эко-система, которая регулярно подвергалась атакам и едва их переживала. Грейнджер запускала в неё метеориты, а ему приходилось бросать все дела, чтобы разнести их в труху, уничтожая Грейнджер в процессе. А потом всё по новой.              И, разумеется, один он умудрился проглядеть. Ведь в ту сторону он даже не смотрел.              То, что он увидел за тридцать секунд, которые пробыл в гостиной поздней новогодней ночью, оказалось настолько же неожиданным, как получить бладжер в лицо на пустом поле для квиддича. Он видел, как Грейнджер сбежала из танцевальной залы в мэноре, пока по пятам за ней следовал Пьюси, уже через десять минут вернувшийся в одиночестве. Драко выбросил это наблюдение из головы, но на задворках сознания маленький въедливый голос продолжал зудеть до тех пор, пока он не пришёл к решению, что проверить, всё ли в порядке, будет хорошим поводом, чтобы наконец отсюда уйти. Он мог отправиться в Монтфорт и наконец получить свой ответ. Кроме того, так ему не придётся продолжать один из самых неприятных разговоров за вечер.              Его план Бомбардой был отправлен ко всем чертям. Он не мог принять, что весь мир на его глазах перевернулся вверх тормашками, и назвал первый адрес, который пришёл ему на ум.              Это был адрес Блейза. Тот, к счастью, оказался дома и впервые за всю свою жизнь смог принести хоть какую-то пользу. Следующие пять минут Драко выпытывал у него адрес своего следующего перемещения — адрес Пьюси. Там он пробыл дольше. И доставил хозяину дома куда больше неприятностей. Третьей его остановкой стало Министерство обороны, где он потребовал краткосрочного выхода на службу, заверяя, что уже успел ментально восстановиться. Четвёртой и последней было его текущее местоположение — Бухарест.              Ему было жизненно необходимо отделить себя от увиденного двумя тысячами миль. Событие вызвало такой когнитивный диссонанс, что не просто стало проблемой — оно оказалось совершенно невыносимым. Чем больше он пытался вернуть себе самообладание, тем сильнее скатывался к краю пропасти.              Весь период своего пребывания в Румынии он колебался между хорошо знакомой подавляющей ненавистью к самому себе, регулярной окклюменцией (несмотря на то, что неоднократно обещал себе, что больше не будет) и злостью на Грейнджер за то, что она так с ним поступила.              Как она посмела?              Как посмела попасться Пьюси в его собственном поместье и оказаться под действием зелья?              Как посмела выглядеть так посреди оргазма на полу его гостиной?              Откуда в ней нашлась наглость повторять в этот момент оставленные им синяки на своём горле?              И понимание, что вины Грейнджер ни в чём из этого не было, ничуть не усмиряло его негодование.              Он знал, что было нечто, существование чего он отрицал. И теперь это нечто стало почти осязаемым, но он всё равно не мог на него посмотреть. Тогда ему пришлось бы признаться в чём-то, что одновременно было под угрозой и несло опасность.              Его фантазия зажила собственной жизнью. Его рука обернута вокруг её шеи, а второй он проходится по влажному теплу. Её рот раскрыт на вдохе, и он этим воспользуется.              Он не позволит себе вернуться, пока не перестанет видеть перед собой её лицо в тот момент. Оно было выжжено на обратной стороне его век каждый раз, когда он закрывал глаза, как отпечаток солнца, на которое смотришь слишком долго. Он был уверен, что в конце концов разберётся с этой проблемой.              У него не было другого выбора.              Где-то там, под ним, разверзлась бездна, в которую он решительно не всматривался. Но вот бездна уже всматривалась в него, широко распахнув свои карие глаза.