Не говори мне «Nein»

— Wo ist dein Turnschuh? — смеётся, смотря на Танину босую ногу и размахивая клатчем вслед исчезающей за углом машине. — Она уехала... — ворчит Таня, почему-то заботясь о ничем не тревожащей её спине, бесцельно потирая поясницу, даже не пытаясь защитить голую ступню от стёкол на асфальте, только и выжидающих подходящего момента, чтобы поранить пьяных, сбитых с толку прохожих. — А эту херню ты мне как объяснишь?! — Она сует искалеченную ладонь почти под нос Марии. — Я тебе не живая пепельница, дура! — Lockenkopf, du bist so süß, wenn du wütend bist,— мурлычет, накручивая на палец тёмную прядь. — Ich bin nur von deiner Ohrfeige gekommen. — Думаешь, раз у тебя классные сиськи — тебе можно вести себя как сука? Чёрта с два! — Чёрта с два! — восторженно подхватывает немка. — Ist das ein neues Sexspielzeug? — И вообще... — Таня хромает, периодически припрыгивая на одной ноге. — Это всё из-за тебя, — проклинает этот вечер, послушно волочась за Марией, грациозно вышагивающей на каблуках с видом, говорящим за неё: я не сниму эти туфли из упрямства, даже если сотру ноги в кровь — они слишком дорого мне обошлись. — Sag mehr Wörter mit diesem aggressiven Buchstaben! — изнемогает от предвкушения, вероятно, имея ввиду букву «р». — Das macht mich so an. Ich will dich! — Да чё ты заладила со своим ихвильдихом? Не заслужила! You don't deserve me, got it? — Laurentia, liebe Laurentia mein… Wann wollen wir wieder zusammen sein? — поёт какую-то старую песню, но прерывается, чувствуя, как ей выстреливают в спину. Точнее, пьяный мозг находит именно такое объяснение резкому удару в области позвоночника, перекликающемуся с брошенным в такси «Hände hoch, блять!» Мария, обескураженная тем, что предположительно умирает, начинает петь песню заново, уже с грустной интонацией, обращая её в похоронный марш, всё медленнее плетясь по переулку на полусогнутых коленках, пока кроссовка, отлетевшая от неё рикошетом, приземляется куда-то в кусты. — Ich habe es nie geschafft, mir einen Harem aus russischen Frauen zu organisieren, — скулит обречённо, виня себя за бездарно прожитую жизнь. — Am Montag, am Dienstag, am Mittwoch vielleicht… Am Donnerstag, Freitag, am Samstag – da wär’s recht. — Бодрее давай! — торопит Таня, не замечая коматозного состояния своей спутницы. — Вы чё, не смогли нормально договориться о своих гутен моргенах? Почему дядя высадил нас за три пизды от дома? Ты меня слышишь, а? Мария не отвечает, только останавливается, стряхивает с себя каблуки, не удосуживаясь поднять их, и идёт дальше, раскрыв руки для объятий. С кем именно — известно только ей: в радиусе ста метров нет никого и ничего кроме них, что хотя бы отдалённо может вызвать чувство нежности даже у самого извращённого человека. — Ты пародируешь распятие? — Она дохрамывает до каблуков, приземлившихся на асфальт по стойке смирно. — Нет в тебе ничего святого, моя фрау… Туфли, подобно их обладательнице, капризно отворачиваются, причём в разные стороны, когда в них поочерёдно пытаются вступить чужие израненные ноги: сначала левая в правую, потом правая в левую, после этого — правая в правую, но задом наперёд, и так раза три, пока обувь, пребывая в культурном шоке от настырного русского духа, не совершает круг по часовой стрелке, возвращаясь в послушное положение. Таня, уже смекнув, что ей, вероятно, придётся повторить судьбу всех несчастных женщин из Золушки — всё-таки заталкивает пальцы в носок, оказывая на него давление всем телом. Только мизинец отказывается участвовать в этой безвкусной постановке и отчаянно рвётся на волю. — Ёбаные туфли! — Она пинает асфальт, провоцируя звук уверенного и бесповоротного слома чего-то очень дорогого и явно не готового к такому тесту на прочность. — Fuck... Мария, уже довывающая последний куплет и фантазирующая себе свет в конце тоннеля, за неимением его в реальной жизни — вдруг отвлекается от предсмертных грёз и останавливается, думая, что её приглашают заняться сексом в последний раз. Руководствуясь тем, что ни в одних источниках не было сказано о том, что в загробном мире будет предоставлена такая возможность — она оборачивается, уже готовая выразить согласие своей новоиспечённой напарнице и наброситься на неё с прощальными поцелуями. — Was hast du nur angestellt?! — Немка мгновенно меняет своё намерение умирать на миссию отомстить, видя изуродованную судьбой обувь, которая стоила ей укромно отложенных на вечеринки пятисот евро, но ещё не осознавая, какую именно реакцию надо выдать. Пока получается только прокричать: «Шлюха, bist du dafür verantwortlich?!" будучи уверенной, что Таню действительно так зовут, и полагаясь на то, что у человека легче вызвать чувство вины, если обратиться к нему по имени. Воспоминания о том, как троюродная сестра из России рассказывала ей о «суровых русских шлюхах», пока не приходят Марии в голову. Оно и к лучшему: возмущаться по поводу одной вполне осязаемой и наглядной проблемы проще, чем пытаться на разных языках предъявлять за то, что даже на немецком сформулировать трудно. — Тихо, не психовать! — Таня хватает сломанный каблук, зажимая его в кулаке как розочку, которую брат научил делать ещё в четырнадцать лет из краденых пивных бутылок. — Be patient, fine? — Она размахивает куском пластика, в одночасье потерявшем свою ценность, как будто это лассо, а она — ковбой, цель которого — во что бы то ни стало усмирить помешанную на моде женщину, способную измерить ценность человеческой жизни в сумочном эквиваленте. — In Russia we have суперклей, понимаешь? Я всё починю! Немка неожиданно смягчается, вытаскивая руку из клатча, в котором уже успела нащупать и даже весьма ловко сжать мини-флакон лака для волос, предназначенный для длинных дорог и маленьких карманов, но никогда — для полуночной мести. — Ich werde mich an dir rächen — auf eine noch viel sexyere Art, — предупреждает ничего не понимающую Таню, указательным пальцем маня её за собой в тёмные дворы мрачных многоэтажек. — Mein Lieblingsfilm ist «Fünfzig Schattierungen von Maria», — произносит своё имя с особым удовольствием, смакуя каждое слово, и снова запевает: — Laurentia, liebe Laurentia mein… Wann wollen wir wieder zusammen sein?

***

— Симпатичная квартирка, — делает комплимент то ли дизайнеру интерьера, то ли немке, то ли огромному зеркалу в прихожей, с издёвкой отражающим огромное пятно на шее, состоящее из пятен поменьше, поставленных Марией в лифте во время экстренных остановок между третьим и четвёртым, между пятым и шестым, между седьмым и восьмым — и так до тринадцатого, пока кнопка «Not-Halt» не заела, отказываясь вновь становиться выпуклой. — Darf ich mal raus? — пытается коряво поинтересоваться, где находится ванная комната, пользуясь зазубренной фразой, без которой Надежда Рудольфовна отказывалась отпускать несчастных учеников с урока. У Марии с губ слетает истеричный смешок: она хочет приложить усилия, совладав с заплетающимся языком и пошутить про goldener Regen, но понимает, что все её старания разобьются в пух и прах об «Чё? А можно по-русски?». Поэтому откладывает стендап на потом и грубо направляет Таню направо по коридору, толкая её в спину и заставляя смешно семенить ногами по линолеуму, прилипая к нему со звуком влажных шлепков, предвкушая, что похожий звук будет ласкать её уши как минимум до семи утра, пока не прозвенит будильник, сообщающий о том, что до следующего похода в клуб осталось пять часов, и пора бы уже сходить в душ, подправить макияж, а самое главное — опохмелиться. — Благодарю, — икает Таня, снова отвешивая реверанс — на этот раз менее убедительный, когда они останавливаются возле полупрозрачной двери, коврик под которой гласит «Welcome from here». — А мы с характером... Немка, не улавливая смысл сказанного, но перенимая, как ей кажется, соблазнительный настрой — облокачивается о косяк и гладит себя по ключице — как Таню в клубе, только не с таким зверским нажимом: тонкую кожу надо беречь. — Ну я это, — продолжает, намекая на то, что справится сама, — go to the toilet и все дела, а ты пока припудри свой красивый носик. — Подмигивает, открывая дверь и делая шаг внутрь. — Ich zieh nicht mehr, — заявляет с презрением к тому, как «пудрила носик» с той самой троюродной русской сестрой, посвятившей её в мир проституции. — I'm coming too. — Что значит «ту»? Боишься меня на минуту оставить? Не бойся, я не украду твой golden yorshik, — отмахивается, глядя в угол ванной. — I prefer silver, okay? — Это не обсуждать! — выпаливает Мария командирским голосом, двигая Таню в сторону. — Wir haben keine Zeit. Ich muss duschen — nach diesem ekligen Taxi. Der Fahrer hatte eine richtig miese Aura. Она ловко расстёгивает платье, замок которого, для таких неразумных случаев, расположен сбоку, а не на спине, чтобы облегчить прилюдные раздевания всем обладательницам модного фасона. Плотный хлопок, повидавший слишком много для новой и совершенно не подготовленной к таким зрелищам вещи — падает на пол с шумным шелестом, демонстрируя, что больше ни в чём помогать не намерен. Немка упирается ногой о раковину, поднимает носок неестестественным образом, желая выставить голени ещё более худыми, чем они есть на самом деле. Таня, наблюдая за ловким стягиванием чулков и нижнего белья, с которым она даже не посмела тягаться — всё ещё топчется в проходе и воспринимает шустрые движения как инструкцию, которую нужно вызубрить подобно «Ich repräsentiere unsere Klasse bei diesem Wettbewerb!» и сдать по ней экзамен при первой же подвернувшейся возможности. Мария тем временем, сумев раздеться до гола и устроить акт самолюбования, глядя в металлическую поверхность душевой кабины — уже стоит под мощным напором воды, пытаясь отмыться от «miese Aura» и рук, успевших прикоснуться к ней, пока Таня перенимала дурную привычку стучать кулаком по столу.

***

— So wie du lecken kannst, würd ich dich auf Platz zwei setzen — gleich nach dieser Schwedin, — стонет, притягивая Таню за волосы, кажется, наконец-то разобравшись с глаголами. — Aber weil du lockige Haare hast, kriegst du den ersten Platz. Stell dir das mal vor... Первый... — Что, правда первый раз? — Отстраняется, производя нехитрую подмену языка пальцами. — А где кровь? — My favorite cocktail — Bloody Mary, — отвечает невпопад, услышав единственное знакомое слово. — Aber ich will nichts trinken… ich will, dass du mich trinkst... Немка закидывает ногу на плечо Тани, колени которой и так ноют от груза собственного веса и ребристого пола душевой кабины, архитектор которой, видимо, вёл не особо насыщенную половую жизнь и не предвидел таких случаев. Но та не подаёт вида, будучи под впечатлением от того, что в чём-то она всё-таки преуспела, и не желая терять пальму первенства. Ощущение превосходства подсказывает ей проучить Марию за ту сцену в машине: пальцы сгибаются внутри практически царапающим движением, которое даётся с заметным усилием, лишний раз доказывая, что такое нельзя было провернуть случайно — только со злым умыслом. Немка неестественно долго стонет в ответ — то ли дразня, то ли действительно получая удовольствие, но вполне однозначно давая понять, что не собирается быть жалкой. — Ich mag, wie du dich anspannst, — выдыхает сквозь стиснутые зубы, — but I had sex with long-nail girl. Also habe ich keine Angst. Лучше говори русский. — Ну хорошо, — хрипит, нарочно выделяя букву «р», от которой Мария ещё сильнее сползает по стенке душевой кабинки. — Хочешь, я расскажу тебе всё, что хочу с тобой сделать? — Ja, ja, — умоляет сквозь закатанные глаза. — Ich will dich! — Ну раз ихвильдих, то слушай... — Таня добавляет третий палец, смотря с вызовом. — На краю дороги стоял дуб, — начинает томно, в последний момент отсекая вариант с монологом Чацкого, который мог бы вызвать подозрения своей стихотворной формой. — Вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще, и в два раза выше каждой березы. — Oh Gott, mehr!... — Это был огромный... понимаешь? Огромный, — повторяет, работая уже всей рукой, — в два обхвата дуб, с обломанными, давно, видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. — Wiederhol das last word, ich bin ganz nass davon. — Болячками, болячками... — медитативно тянет, сдерживаясь из последних сил. — С огромными своими неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами... — Nein, nein, ich mag keine огромные, — в агонии отказывается немка. — Ну хорошо... — Она опускает большой палец на клитор, начинает вырисовывать круги, ловя себя на мысли, что «князь Андрей», уже почти сорвавшееся с её губ, прозвучит слишком режуще слух. — Княгиня Мария несколько раз оглянулась на этот дуб, проезжая по лесу, как будто она чего-то ждала от него. Цветы и трава были и под дубом, но он все так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их. — Lauter... ich bin fast... fast... — «Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб» — думала княгиня Мария — пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь — наша жизнь кончена! —Ich bin gekommen!